Annotation

Никогда еще Вере Лученко нe снились такие жуткие кошмары, как теперь во Львове, никогда еще ей не приходилось расследовать столько преступлении. Город захлебнулся от ужаса: милиция уже сбилась со счета зверски убитых жертв. Сначала при загадочных обстоятельствах погиб знаменитый московский режиссер Ветров! Следующей в списке смерти стала жена миллионера — бывшего боксера-тяжеловеса Черного Абдуллы. Лученко видела эту трагедию во сне! Интуиция подсказывает Вере, что единственный способ поймать маньяка — ловля на живца! Но кто рискнет стать приманкой для убийцы, которому нечего терять?

Анна и Петр Владимирские

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Анна и Петр Владимирские
Игра навылет

Дорогой читатель!

Перед вами наша очередная книга о приключениях психотерапевта Веры Лученко. Как понятно из заголовка, речь пойдет о страхе. Великий Шиллер в конце XVIII века изрек, что любовь и голод правят миром. Это, конечно, верно, но мы позволили себе переформулировать известную сентенцию: страх остаться без любви и без еды правит миром… Казалось бы, игра слов, но все на самом деле очень серьезно. Наши страхи — наиглавнейшие из манипуляторов, которым трудно сопротивляться.

Зачастую страх, начавшись с небольшого и локального, ширится и разрастается, подпитываясь непониманием. Вот почему страхов так много: ведь мы, люди, способны не понять друг друга сотней различных способов. Взаимопонимание — невероятно труднодостижимая вещь. И, читая наш роман, вы в этом убедитесь в очередной раз. Одно маленькое непонимание повлекло за собой другое, потом еще и еще… Цепочка непониманий протянулась от человека к человеку, стена разобщения выросла до гигантских размеров, и людей охватил неуправляемый страх. А способствовали передаче страха на расстояние обыкновенные слухи. Каждый горожанин, напуганный слухами о внезапном появлении вампира-убийцы во Львове, вместо того чтобы попытаться понять, что происходит и откуда что берется, передавал этот слух дальше и заражал страхом других. Так и возникла эпидемия страха, охватившая город.

Но массовая истерия — вещь крайне опасная. Достаточно нескольких панических заголовков в Интернете и печатных средствах информации, чтобы перепугать мирных обывателей. А взаимозаражение людей страхом порождает цепную реакцию агрессии. Это все уже бывало, и не раз! Вспомните охоту на ведьм и якобы одержимых бесами в Средние века, истерические всплески на почве идеологии и религии. А вампиробоязнь! В Сербии и Австрии в XVIII веке даже распространяли правила-рекомендации по мерам безопасности при встрече с вампиром. Своеобразные инструкции, так сказать, памятка пользователя…

Итак, наша героиня Вера оказывается в очень трудных обстоятельствах. Она отпускает любимого в далекую командировку с неясной тревогой за него, из-за чего между ними даже случается размолвка, а сама уезжает с подругой во Львов на международный фестиваль анимационных фильмов. Проводник вагона рассказывает, что в городе орудует маньяк, причем милиция уверена в том, что это вампир. И еще одна деталь — рядом с жертвами находят книги… Город полнится слухами о новых убийствах, да и на фестивале происходят странные события. А когда пропадает связь с Андреем, Вера в состоянии стресса лишается сверхчувствительности, своих уникальных способностей. Вдобавок и милиция не помогает ей, а мешает… Но Вера — одна из немногих, кто твердо знает, что страхам можно и нужно противопоставить глубокое понимание причинно- следственных связей происходящего. Она пытается разобраться, какое отношение к убийствам имеют книги, случаен ли бунт заключенных в колонии, отчего люди на улицах так легко становятся неуправляемо агрессивны. Когда же ответы на эти вопросы будут найдены, окажется, что тот, кого она ищет, пострашнее вампира. И ни чесноком, ни солнечным светом с ним не справиться…

На страницах романа вас ждет много не только интересного, но и страшного. Однако бояться не следует: нам, авторам, важно было показать, что нужно идти навстречу своему страху, пытаться понять его. Тогда он становится дрессированным и ходит на поводке.

Анна и Петр Владимирские

1

Им было тесно в этой маленькой подсобке, пятерым мрачным мужчинам. Форменные тулупы делали их еще крупнее и неповоротливее. Лежащий на замшевых плечах, на сапогах и шапках снег еще не успел растаять.

— Это? — спросил старший группы, оглянувшись к полуоткрытой хлипкой двери.

Бледная официантка кивнула.

Хотя чего там спрашивать. Ясно ведь, что именно «это». «Это» лежит на полу в луже крови. «Это» вызовет кучу вопросов, требующих ответа: что да как, да почему умер.

Хорошо бы несчастный случай…

В полутемном углу помещения возле картонных ящиков и мешков лежал лицом вниз парень в джинсовой куртке. Бармен кофейни, как сообщила официантка. Хорошо, что она не визжит, не болтает без умолку в истерике. Правда, истерика у свидетелей выражается порой и так, как у нее сейчас: молчит и тупо кивает. Ну, молчи-молчи, потом все расскажешь.

— Гляди, Михалыч, — обратился к старшему один из приехавших. — Видишь? Сколько стекла на полу.

— Разбил бутылку? — тут же включился еще один.

Они присмотрелись. Везде на полу были осколки, особенно много возле трупа. Посверкивало стекло и из черной лужи.

— Да тут не одну бутылку раскоцали, — сказал Михалыч. Он вздохнул с облегчением. — Наверное, взял пару ликеров с полки, поскользнулся и…

Мужчины зашевелились, затоптались на месте. Кто-то подхватил намек старшего: ну да! Конечно, поскользнулся и грохнулся, осколками стекла перерезал какую-то важную артерию… Бывает, случается, осторожнее надо быть, спаси нас всех и сохрани Матерь Божья!..

— Значит, не криминальный, — подвел черту кто-то.

— Ага, видно же, — кивнул самый молодой мент, усатый, с сумкой на плече.

Только один из них ничего не говорил — пожилой, с седоватой щетиной на небритых щеках. Он стоял и спокойно, даже равнодушно ждал, когда его коллеги закончат обычную трепотню. «Казалось бы, — думал он, — столько всего уже навидались, и грязи и крови, а вот ведь… Всегда они, приезжая на место происшествия, начинают с разговоров. Защитная реакция психики, знакомое дело. Пусть болтают, но я-то вижу — все тут у нас совсем не так. Не мог погибший так порезаться осколками стекла. Опыт подсказывает — не мог. Но если ребята настроены спихнуть это дело со своей шеи как несчастный случай, не буду я им мешать. Себе дороже. Устали бойцы, замерзли, хотят скорее до- дежурить — и домой. Не буду лезть и вызывать огонь на себя. А там пусть оно само как-нибудь… Не в первый раз…»

— Пойдем покурим? — Двое ментов протиснулись в дверь подсобки и вышли.

Старший группы сказал, обращаясь к пожилому:

— Давай, Вадимыч, как всегда. Порядок есть порядок. — И он тоже вышел.

В помещении остались только двое: небритый эксперт и молодой. Усач снял с плеча сумку и поставил на пол, из нее достал резиновые перчатки, бумажные конвертики, полиэтиленовые мешочки и папку с бумажными листами для протокола.

Кряхтя, пожилой Вадимыч опустился на корточки и принялся осматривать труп. Он мычал себе под нос и покашливал:

— Ага… Кхм… Угу… Кхе-кхе… Ткани восковые… Полная обескровленность, так… Вся кровь, что на полу, из сонной артерии. Пишешь?..

— Ага, — вздохнул молодой помощник, черкая ручкой по бумаге. — Разрезал стеклом, такая уж у него судьба.

Эксперт покосился на него. Помолчал.

— Нет, — произнес он, поколебавшись. Говорить или нет? Надо… — Может, и судьба. Но не стеклом.

— А? Что ты сказал, Вадимыч?

— Я говорю, не стеклом это.

Наступило молчание. Сквозь небольшое пыльное окно с заклеенными бумагой рамами слышалось завывание ветра. Снег шелестел, натыкаясь на стекло. Будто крупу сыпали и сыпали на расстеленную газету.

— То есть как? — спросил молодой, качнув обвисшими усами а-ля запорожец с картины Репина. — Как не стеклом? А чем?

Снова тишина, только снежная крупа шуршала по стеклу и слышны были негромкие голоса курящих милиционеров.

— А вот так, — вздохнул эксперт. — Чем… Не знаю чем. Сонная артерия у нашего бывшего бармена, а сейчас трупа, разорвана.

— То есть как? — тупо повторил усатый.

Эксперт пожал плечом:

— Стась, дружок, ты мне на слово не веришь? Ну подойди, полюбуйся лоскутами кожи. Вот, приподнимаю специально для тебя.

— Не надо, верю, — торопливо сказал Стась. — Это я так…

— Ну а если так, то молчи и записывай.

— Но как же, ведь стеклом артерию не разорвешь… Или можно?

— Не встречал такого, — хмуро ответил пожилой Валимым. — Вернее, видел, но не в подобных случаях. В автокатастрофах, дорожно-транспортных происшествиях всяких… Ткани рвутся как угодно. Но не здесь и не так. Не в тихой кладовке на полу. Ладно, давай пиши. Диктую: смерть наступила примерно тринадцать часов назад…

И они занялись своей обычной работой. Никто им не мешал, только снег время от времени очень уж сильными пригоршнями сыпал свою крупу в барабан стекла, и тогда оба милиционера косились вверх — на метель, на ночь, на зимнюю погоду в ноябре… И вновь эксперт продолжал диктовать, а молодой записывать.

— Ну что, закончили? — спросил старший группы, заглядывая в подсобку. За ним стояли остальные двое. — Едем? Официантку позже допросим. Поздно уже.

Эксперт молча кивнул на протокол в руках у Стася. Не хотелось ему ничего говорить вслух. Молодой милиционер протянул старшему листки.

— Что еще… — сказал тот и принялся читать, поднеся бумагу поближе к лампочке на стене. — Так… Совокупность свойств… местоположение… замкнутость пространства… Ага! Надо допросить официантку, почему вызвала милицию лишь поздно вечером. Парень-то, получается, утром помер? Во время открытия заведения, выходит… И весь день пролежал.

— Ты дальше читай, — сказал эксперт.

— Что?! — Старший наконец дочитал до нужного места, нахмурился, глянул на эксперта, потом снова в записи. — Хрень какая-то! — Он протянул листки назад, остальным. — Вы такое видели?

— То есть как? — спросили они одновременно, едва лишь пробежали глазами первый листок.

— Спросите у него, — с досадой кивнул старший на эксперта.

— А что я? — повысил голос Вадимыч. — Мое дело дать криминалистическую характеристику, будто ты этого не знаешь. А уж выводы, прошу панство, извольте делать сами.

Он почесал небритый седой подбородок и с неохотой принялся им объяснять. Про лохмотья кожи, каких не бывает при порезах стеклом. Про специфические повреждения подкожных тканей. Про то, что бутылки разбиты при падении, причем пустые бутылки: никаких других жидкостей, кроме крови, на полу нет.

Его слушали в тяжелом мрачном молчании, осмысливая, как им не повезло. Три первые типовые версии, которые сразу рассматриваются при обнаружении трупа, версии, на которые они так надеялись, — смерть от естественных причин, несчастный случай, самоубийство — сюда не подходили. Оставалась четвертая: убийство. Неужели придется это признать?

— Ну, не знаю, не знаю, — процедил старший. — В конце концов, чем же так можно разодрать шею?

Эксперт отвернулся. Вот оно, самое непонятное.

— Инструментик странный, — вполголоса сказал он. — Похоже на зубы…

— Мать Пресвятая Богородица… — перекрестился молодой Стась.

А старший грубо рявкнул:

— Ты что, старый, очумел?

— Так иди сам и смотри! — Эксперт пальцами в резиновых хирургических перчатках раскрыл края раны. — Вот. Две четкие борозды, как от клыков.

Старший сделал шаг вперед. Остальные, следуя примеру молодого, перекрестились.

— Кроме того, по следовой картине, — сказал эксперт. — С потеками на полу потом подробнее разберусь. Но смотри: книга. Не знаю, может, она тут оказалась не случайно и пригодится вам для дальнейшей работы. Лежала на трупе, видимо, соскользнула сюда, в сторону. Край обложки в крови.

«Еще и книга, — подумали сотрудники милиции. — При чем тут книга?»

— Ну и что означает эта книга? — спросил как бы в пространство Михалыч, озвучивая повисший вопрос.

— А хрен его знает, — грубо плюнул один из ментов.

Капитан, старший группы, и без того был раздражен, видя, что никак не удается повернуть гибель бармена в сторону несчастного случая. Поэтому он коротко приказал грубияну:

— Вот ты и будешь выяснять про книгу.

Тот снова плюнул, на этот раз молча. Черт за язык дернул!.. Теперь рой землю понапрасну. Мало ли почему на трупе книга? Да может, и не его это книга вовсе, не трупа. Может, упала откуда-нибудь… Он посмотрел вверх, на полки, заставленные бутылками и разрисованными рекламой коробками. Ну да, поставили книгу среди вон тех пакетов с кофейными зернами, оттуда она и свалилась… Тут у него захрипело, неразборчиво загундосило в груди, он расстегнул толстый тулуп и вытащил рацию. Отошел в сторону и принялся там с ней разговаривать, поминутно вскрикивая: «Повторите, не понял!»

Старший осмотрел обложку книги, на ней значилось «Кожевин В. А. Искусство видеосмерти от Запада до Востока», пожал плечами в недоумении, сунул книгу Стасю, буркнул: «Запиши и приобщи». Вдруг у него тоже запищало в кармане. Он достал трубку мобильного телефона, сказал «слушаю» и застыл.

Опытным ментам было все ясно и без слов. Как говорится, беда никогда не приходит одна. И когда Михалыч отключил связь, они уже знали: новый труп.

— Ты, — сказал он Стасю, потом кивнул грубияну: — И ты. Остаетесь здесь. Заканчиваете описание. И тщательнее… Может, все-таки несчастный случай. А ты, — он взглянул на другого мента, — и эксперт со мной. Едем на труп.

Он повернулся, вышел из подсобки, прошел быстрым шагом между столиками кафе и открыл входную дверь. Его сразу окутало белым, и было неясно, что это: пар от разницы температур или снежная пыль. Двое коллег подняли воротники, эксперт взял свою сумку, и они вышли в метель следом за командиром.

Снаружи их ждал водитель в заметаемом белой крупой служебном «опеле». Автомобиль отъехал от кофейни, и она сразу пропала сзади, растворилась в белесоватой мгле.

Снежинки метались сразу во все стороны, словно не знали, куда им лететь. Мотор гудел, по лобовому стеклу шаркали «дворники», сгребая в сторону белую кашу и открывая взгляду мчащуюся навстречу узкую улицу. Снег упорно засыпал стекло. Бесконечная борьба снега и едва слышно гудящих «дворников» завораживала.

— Хорошо, что резина зимняя, — деловито сказал водитель. Он не любил тишины.

Ему никто не ответил. Пассажиры мрачно молчали. Два трупа подряд. Не каждое дежурство так бывает… Хоть бы второй труп оказался не криминальным!

Вновь общую мысль озвучил капитан:

— Сказали, вроде с высоты упала и разбилась. Девушка, студентка, наверное. Так что это… не будем нагнетать заранее. Может, там всех дел на пять минут.

— Не будем, — согласился со вздохом эксперт. Но не выдержал все же, буркнул: — Ох, не нравится мне эта рана. И книжка у трупа не нравится.

Капитан покосился на него.

— Можно подумать, мне оно нравится… А что такое?

— А то, — понизил голос эксперт, — что мой давний знакомый, доктор, вчера звонил. И рассказал про смерть своего коллеги. Врача городской станции «скорой помощи». Убийство. Двадцать второе отделение занимается…

— Мало ли, — с привычным равнодушием сказал капитан. — Сам знаешь, бывает. Даже у нас, во Львове.

— Нет, Михалыч, — совсем тихо произнес эксперт. — Не мало ли. У убитого, врача между прочим, была разорвана сонная артерия…

— Хватит, — резко приказал капитан. — Дальше не надо. После поговорим.

Они замолчали, но думали об одном и том же. Если признаки выстраиваются в серию, это совсем плохо. И лучше бы они не выстраивались. А сами мы не будем их выстраивать!..

В небольшом дворике, окруженном высокими домами, не было даже любопытных. Да и откуда им взяться в такую погоду? Лишь посреди двора топтался кто-то с деловым видом, подняв воротник и стряхивая снег с шапки и плеч. Наверное, участковый или дворник. Когда подъехала оперативная группа, из парадного вышел еще один человек, потом оказалось — житель дома, обнаруживший труп. Оба с готовностью подошли к машине, начали рассказывать, показывать.

— Минутку, осмотримся, — сказал старший, и они замолчали.

Посреди двора лежало тело. Вначале показалось: просто маленький холмик, рядом с ним холмик поменьше. Все было покрыто слоем снега. Когда подошли ближе, увидели лежащий около трупа рюкзак. Такой, с каким школьники и студенты ходят. Возле большого холмика темнела вроде бы тень. Только не тень это была, а проступающая кровь. На рюкзаке явственно выделялся прямоугольник. Неужели книга? Опять?!

Капитан велел своим коллегам все осматривать и записывать, сам остался переговорить со свидетелем. Выяснилось вот что: девушка жила в этом доме, на девятом этаже. Шла, видимо, домой после занятий. Снимает квартиру, учится, больше ничего не известно. Как имя? Да это надо у соседей по этажу спросить…

Тем временем эксперт делал свое дело, опустившись на корточки рядом с трупом. Второй милиционер держал над ним зонт и светил мощным фонарем. Водитель дежурной машины включил фары, в их лучах косо пролетали белые точки и исчезали.

Наконец, эксперт содрал с рук перчатки и уложил их в полиэтиленовый мешок. Старший закурил, дал прикурить подошедшему коллеге. На их лицах читалось отчаянное желание, чтобы этот труп оказался не криминальным, и в то же время тупая покорность судьбе.

Эксперт не курил.

— Увы, хлопцы, не могу порадовать, — сказал он, поплотнее укутывая шарфом щетинистый подбородок.

«Хлопцы» молча слушали.

— Ее сперва убили, а после сбросили с высоты. Характер смертельной раны такой же, как у бармена, рваная, будто зубами. Ну ладно, ладно, не надо на меня так смотреть!.. Пусть будет так: чем-то, похожим на зубы. На рюкзаке — книжка.

Он не договорил, — но подумал: «Все совпадает. Серия».

— Никакая не серия, — упрямо сказал старший. Закашлялся табачным дымом. — Это еще надо доказать.

— Да-да, — с готовностью подхватил второй курящий мент. — Это случайное совпадение.

— А ты… — повернулся к нему капитан. — Хорош курить, поднимись пешком по лестнице, ищи следы, кровь, что угодно! Бегом! Книгу, Вадимыч. — Он протянул руку в кожаной перчатке.

Ему достали из полиэтиленового мешка книгу, вручили. Книга оказалась обернутой в серый чехол, на нем неразборчиво желтело пятнышко какой-то эмблемы.

— Там внутри записка, — сказал эксперт. — Почитай, любопытно.

Капитан открыл книгу, прочитал на форзаце «Парис Якубич. Философия несвободы», расправил вложенный листок.

«Дорогой друг! Это не письмо счастья. Ты нашел необычную книгу — часть всемирной библиотеки "Бук-кроссинг". Она даст тебе дельные советы, поможет разобраться с трудными вопросами жизни. Точно так же, как помогла другим своим читателям. Книга — не материальная, а духовная ценность! Люди по всему миру оставляют свои книги в общественных местах, чтобы и другие, совсем незнакомые им люди тоже смогли их прочитать. Прочти ее и отпусти».

— Ничего не понимаю, — пробормотал начальник оперативной группы. Сердито захлопнул книгу. — Отпустить книгу? Что за бред!

Подошел отправленный в дом милиционер.

— Есть, — выдохнул он. — Между восьмым и девятым. Маленькая лужица, в ладонь величиной. Там грязно, сразу и не поймешь, что кровь.

— Вадимыч, сходи глянь, — велел капитан. — Подожди… Иди сюда. — И шепотом произнес: — Завтра с утра зайдешь сразу ко мне, расскажешь все про своего знакомого доктора. Что он тебе сказал, что ты ему, фамилия-адрес… Чую, пригодится. Ну, давай… А ты, — он повернулся к менту, — возьми водилу. Иди в дом. Всех опросить, не видел ли кто чего. Узнать, кто родители этой девушки, имя и фамилию, где училась и работала, круг знакомых и прочее — досконально. Что читала — обязательно. Работать хоть до утра, но раскопать мне свидетелей! Погоди, постой минутку…

Он вытащил из кармана свой мобильник и позвонил оставшимся двоим в кафе, где был обнаружен труп бармена. Приказал узнать о нем то же: круг знакомых, были ли враги. «Да — и что читал, тоже узнать! Может, в библиотеку был записан. Раскопайте мне, при чем тут книги!»

— И еще, — свирепо сказал он в трубку, но посмотрел на стоящих рядом с ним коллег. — Если услышу, что разболтали про зубы на шее убитых, — не просто уволю, а посажу за разглашение оперативной информации! Никому. Ни мамам, ни подругам! И сами прямо сейчас забудьте. Никаких журналистов чтобы за километр не было! Протоколы по обоим… ммм… случаям — сразу в сейф. С прокуратурой сам свяжусь.

Он сел в машину, со злостью хлопнул дверцей и уехал. «Опель» сразу пропал в метели, и звук мотора исчез.

— К начальству поехал, — спокойно сказал один из ментов, не спеша закуривая. — Правильно.

— Ага, — ответил водитель. — Ему же надо подстраховаться. А то не миновать скандала на весь Львов. Да, Вадимыч? Эх, «опель» забрал…

Эксперт помедлил.

— М-да, — бросил он. — Не переживай, машину он за нами пришлет, не впервой. А вот серийные трупы в старом городе — хороший подарочек к фестивалю.'

— Какому такому фестивалю?

— На днях фестиваль анимации открывается, народу понаедет, иностранцы всякие. Не слышали? Темнота вы некультурная.

— Сам ты темнота. И погоди про серию… Еще ничего не ясно. Не спеши свинью подкладывать.

— Ну да, ну да, — издевательски закивал пожилой Вадимыч. — Сами они себе горло перегрызли, сами на себя книжки положили.

— Тьфу на тебя!.. А ведь точно: тот еще сюрприз к массовому мероприятию культуры. Обескровленные трупы с рваными ранами на шее… Упаси нас от нечисти, Матерь Божья!..

Другой милиционер тоже с тоской и страхом принялся крестить грудь:

— Матка боска… Свят-свят… Это ж точно вампир!.. Укусы за шею, разорванные артерии… А может, Господь отведет? И все это случайные совпадения?..

Милиционеры, оставив эксперта во дворе рядом с телом, и вместе с ним молоденького лейтенанта на всякий случай — для сдерживания любопытных, если они появятся, — медленно и обреченно направились к подъезду. Эксперт позвонил, вызвал «труповозку» и тоже ушел в дом, греться и ожидать. Снег все падал и падал, засыпая маленькие холмики. Вот уже и кровь не видна. И вообще уже ничего не было видно под милосердным мягким одеялом.

Ветер утих, снег падал ровно, спокойно. Пряча все уродливое. Закрывая неправильное. Укутывая прошедшее. Заштриховывая все опечатки.

Оставляя только белизну и красоту.

2

Чаще всего люди предсказуемы. Но изредка встречаются такие, чьи поступки предсказать трудно. А если честно — невозможно. И уж если встретили такого, можете не сомневаться: в самый неожиданный момент что-нибудь возьмет да и отчебучит. Например, вдруг без всякого предупреждения оторвется, как кленовый лист по осени, и улетит.

Вот и Андрей Двинятин, человек и ветеринар… Решил, видите ли, умчаться неведомо куда и неведомо на кой. Ну ладно, даже если ведомо куда: на борьбу с птичьим гриппом. И если говорить точнее, то и место, куда он решил нестись, спасая человечество от эпидемии, было известно. И значилось оно на карте под названием полуостров Крым. Именно там произошла вспышка болезни, туда и направлялся доктор Айболит… Но зачем? Еще можно было бы понять, если б тебя начальство посылало. Но самому вызываться, засовывать голову в пасть опасной эпидемии? С точки зрения обывателя, сидящего на теплом диване в теплых тапочках и халате, такое героическое поведение интересно наблюдать только по телевизору. А в жизни — бр-р! Кому оно нужно?!

На ветеринара укоризненно смотрели две пары глаз. Женские, серо-голубые и грустные, делали вид, будто они все понимают. И где-то даже мысленно присоединяются к великой мужской идее спасения человечества. Но сквозь понимание все же промелькивала легкая укоризна. Нарастала досада.

Другие глаза — умные, замечательного рисунка и янтарного цвета — принадлежали белоснежному спаниелю по имени Пай. Ушастый и хвостатый домашний любимец вовсе не скрывал своего скептического отношения к намерениям Двинятина. «Ну почему так бывает? Живут два хороших человека, любят друг друга, и все у них, как и положено в стае. А потом одному из них попадает поводок по спине или, как они говорят, вожжа под мантию. И он мчится спасать человечество от птичьего гриппа. Как будто других спасателей мало. В то время как второй (тоже, между прочим, очень даже хороший человек, любимая хозяйка, мама Вера) остается дома. И настроение у нее совсем никуда. Кажется, будто все у нее в полном порядке и ничуть она даже не расстроена. Но и глупой пинчеретке Тяпе из соседнего подъезда понятно, как мама Вера переживает. А вот люди, человеки — ничего не замечают. Почему они такие глупые?»

Так, наверное, думал Пай, неотрывно глядя на хозяев и склоняя свою красивую голову то к одному плечу, то к другому.

— Андрюша! Я тебе положила сменной одежды побольше, чтобы ты не заморачивался стиркой. Неизвестно, в каких условиях вы будете там жить. Может, без горячей воды, — говорила небольшая и с виду хрупкая женщина ветеринару Двинятину.

Ни по ровному голосу, ни по безмятежному миловидному лицу не было заметно, что в глубине ее души накапливается небольшой ураган с ласковым именем «Вера». И это было естественно, поскольку доктор-психотерапевт Лученко умела владеть собой вполне профессионально. Так она считала.

— В нормальных условиях. В гостинице. Горячей воды там сроду не бывало. Это ж Крым! Зачем им теплая вода? И так жарко, — пытался шутить отъезжающий.

— Ну да, жарко, — сдерживалась Вера. — Зимой особенно.

Сумка была уже почти собрана. Вместительная, в крупную зелено-коричневую клетку, купленная Андреем во время его стажировки в Великобритании, она стояла посреди комнаты, приветливо разинув пасть. Словно радуясь предстоящему путешествию.

Вера стремительно двигалась, бросая в эту ненавистную пасть-разлучницу необходимые в командировке вещи.

— Слушай, Веруня, где моя бритва? — спросил мужчина.

— Бритва? — усмехнулась Вера…

…И тут притаившийся до времени ураган взял и выпрыгнул наружу. А психотерапевту надоело сдерживаться. Да, случаются порой в жизни мужчин стихийные бедствия по имени «любимая женщина». И всегда внезапно для всех, даже для самой стихии. Отчего зарождается ветер? Вот так же зарождается стихийное бедствие — практически ни от чего. И сбивает с ног. Кто спорит с ветром? Противостоит урагану?

Но все же ветер, говорят, возникает от разницы каких- то там температур. Для катаклизма по имени «любимая женщина» тоже есть скрытые причины. Дело в том, что Верина клиника неожиданно закрылась на ремонт. Странно, конечно, что поздней осенью, в ноябре, а не тогда, когда делаются обычные ремонты, — летом. Но впрочем, все как всегда упиралось в деньги: их на ремонт выделили именно на зиму глядя. Между нами говоря, не обошлось без коварства строителей, которые зимой получают надбавку. Правда, они обещали за месяц справиться. Однако больничку закрыли, всех врачей и медсестер «попросили» в неоплачиваемый месячный отпуск. Персоналу оставалось только ворчать и ломать голову, чем себя на это время занять.

Так что Вера, оставаясь теперь одна, не имела привычной возможности утопить свою тревогу в работе.

— Я тут подумала, — сказала женщина, и ее глаза из серо-синих, прозрачных сделались темными, ночными, точно лиловый бархат. — А зачем тебе возвращаться сюда?

— Как это? — опешил борец с эпидемиями.

— Ну, ты вполне можешь вернуться в мамину квартиру.

— Что?

— Дело в том, что здесь теперь будут жить Ольга с Кириллом.

Речь шла о дочери и зяте хозяйки дома. О переселении молодых она подумала только что. Когда ураган еще зарождался.

— А где будешь ты?

— Ах, это тебя интересует? — иронично усмехнулась Лученко. — Ты ведь едешь спасать человечество! При чем тут моя скромная персона?

Андрей отвел взгляд от Веры и принялся рыться в своем ветеринарном чемоданчике с лекарствами и инструментами, не замечая, что запихивает в него носки.

— Зачем ты так? Мы же с тобой все обсуждали. Ты все знаешь, — растерянно сказал он.

Вера Лученко, стихийное бедствие ветеринара Двинятина, уселась в кресло, взяла в руки пульт от телевизора и принялась переключать программы, глядя на экран с выключенным звуком.

— «Мы»?! Разве ты знаешь такое слово? Ты явно прогуливал уроки языка, когда изучалось это местоимение. Тебе известно только «Я»! Это слово твое любимое. Вспомни, что ты сказал: «Я поеду с экспедицией на эпидемию птичьего гриппа». Все. Просто поставил меня в известность. Моего мнения не спрашивал.

— Погоди! Но ведь ты же сама врач, а не простой обыватель. И не хуже меня понимаешь опасность птичьего гриппа. — Андрей вышвырнул из ветеринарной сумки носки и положил туда обнаруженную в кроссовке бритву.

— А в личной жизни я, представь, обыватель, — сказала Вера, обращаясь к телеведущему на экране. — Обычная простая женщина. И мне нужны какие-то разъяснения, какие-то, я не знаю, успокоения.

Андрей прошелся вдоль подоконника, что-то ища и сметая на пол листки бумаги.

— Хорошо, — сказал он. — Вот тебе мои объяснения и утешения: я еду не один, а с целой группой специалистов. Если хочешь знать, кроме меня едут: санитарный врач, инфекционист, чиновники МЧС и еще вирусолог с целой лабораторией. И даже лаборантки. Это официальная экспедиция. И ничего опасного в ней…

— Ах, с вами едут еще и лаборантки!!! Это очень удобно! — Голос Веры зазвенел.

Она перевела гневный взгляд на стоявший на гладильной доске стакан с водой. Стекло треснуло и развалилось на несколько крупных осколков. Разлилась лужица.

Андрей повернул голову на треск, подскочил, схватил свою ревнивую возлюбленную в охапку и принялся целовать.

— Тише, колдунья! Ведьмочка моя ненаглядная. Всю посуду перебьешь!

Двинятин всегда отличался быстротой реакции. Сознание еще не успевало понять происшедшее, а тело уже реагировало. Причем всегда так, как надо, не то что глупое медленное сознание… Ведь самое трудное — это вовремя понять, что делать. Тайфун по имени «любимая женщина» надо любить. Цунами по имени Вера Лучен- ко нужно развлекать. Если забываешь включить соображалку, сказать несколько слов, напряжение накапливается — и…

Пай запрыгал вокруг них, бешено виляя хвостом. Он терпеть не мог, когда Вера с Андреем ссорились, и обычно забивался под диван. Хотя, к песьему счастью, такое случалось крайне редко. Зато минуты примирения белый спаниель обожал, всем своим видом показывая, как он рад. Хорошо, когда вожаки стаи ладят между собой!..

— Ты поступаешь прямо как в анекдоте, — сказал Двинятин.

— В каком еще анекдоте? — Вера подняла бровь, делая вид, что продолжает сердиться. Прикосновения Андрея ее всегда усмиряли.

— В суде слушается дело об убийстве. «Гражданка Сидорова, объясните: за что вы ударили своего мужа утюгом по голове?» — «За то, — говорит Сидорова, — что я раз сто повторяла ему, какой у меня мягкий и уступчивый характер, а он все не соглашался».

Андрей, поглядывая на свою разгневанную возлюбленную, не знал в точности, как ему быть. Он вообще-то привык, что Вера — женщина с необычными способностями. Но раскалывание взглядом стекла, согласитесь, явление все же нерядовое. И потому он немного растерялся.

Вера и сама растерялась. Она чувствовала опасность, могла предвидеть некоторые события, но разбивания посуды в гневе не ожидала… Надо как-то себя контролировать.

— Если ты так не хочешь, чтобы я ехал, давай все отменим, — серьезно сказал Андрей. — Не поеду я ни на какую эпидемию. Найдут другого ветеринара. Если из- за этого паршивого гриппа ты выгоняешь меня из дома…

— Двинятин, ты манипулятор.

— В каком смысле? — принят самый невинный вид мужчина.

— Во всех, — вздохнула его подруга. — Я же не могу… Послушай, у меня есть отличная идея! Давай я поеду вместе с тобой! Я же врач или кто?

— Ты не просто врач, ты потрясающий психотерапевт, — поднял руки вверх Двинятин. — Но с кем ты будешь работать на птичьем гриппе? Гипнотизировать уток и кур перед тем, как их уничтожат?

Вера снова нахмурилась. Вот упрямец!..

— Не смешно. Черный юмор — не твой цвет… В районах заражения ведь живут люди. И они нуждаются в психологической поддержке, — не сдавалась она. — Ты же не станешь этого отрицать?

Двинятин не любил ссор. И вообще не выносил никаких конфликтов. Ему казалось, что если вовремя поменять тему неприятного разговора, то можно обезвредить надвигающийся вал эмоций. Вал наткнется на другую тему и разобьется на маленькие безобидные ручейки. Правда, менять тему не всегда получалось. Он на мгновение задумался.

— Слушай, совсем забыл! Я же сварил борщ. Настоящий, украинский. Мама рецепт продиктовала по телефону. Значит, так: две мозговые косточки, картошечка, сваренная до воздушной мягкости, лучок и натертая морковка, слегка прижаренная на сковороде, красный и желтый сладкий перец, помидоры (никакой томатной пасты, долой химию!), капусточка, свеколка…

— Вкуснотища, наверное, — сказала Вера. — Жаль, я не голодна.

— Ничего, это ненадолго, — обрадовался потеплению Андрей.

…Вот стихийное бедствие по имени «любимая женщина» уже улыбается. Выглянул лучик солнца. Шторм утих? Теперь будет тепло, хорошо — тем, кто уцелел… Но главное, если постоянно находиться где-то далеко от землетрясения по имени «любимая женщина», будет беда. Надо быть рядом и не оставлять надолго извержение вулкана по имени «любимая женщина»… Так что мужчина, выходит, практический метеоролог. Даже если он ветеринар.

Продолжая улыбаться, Вера сказала:

— Ты настоящий кулинар. Бросай свою ветеринарию и открывай ресторан. К тебе очередь будет стоять.

— А что! — забавлялся довольный Андрей, — Это мысль!

— Тогда бросай прямо сейчас и оставайся дома. Или, еще лучше, я на время стану ветеринаром. Поедем вместе.

«Не получилось», — вздохнул Андрей и жестко сказал:

— Так! Ты никуда не поедешь.

— Это откуда такие строгости?! — сузила глаза Вера, не терпевшая, когда ею командуют.

— Пойми, Верунь. — Он понизил тон, желая примирения, а не новой вспышки гнева. — Там опасно! Мы практически ничего не знаем об этой эпидемии. И я не могу рисковать тобой. Ты — мое все!

Она с досадой откинулась на спинку кресла. «Ладно, — думала Вера, — пусть ты уезжаешь, это твоя работа. Но мы и так почти не видимся! Каждый сутками торчит на своей работе, и я хочу ехать с тобой. Если я твое все, как ты можешь запретить мне?»

— А я тобой, значит, могу рисковать, — сказала она тихо.

«Ты мне дорога, — думал Андрей. — Ты моя самая главная ценность. И я никому не позволю подвергать тебя риску. Даже тебе самой. Хотя на моем месте ты точно также стремилась бы в очаг опасности…»

«Но тогда и я не должна позволить тебе совать голову в пасть льва! Почему мужчины так любят уезжать? Рисковать? Есть упоение, видите ли, в бою!.. И на чего-то там краю. Не понимает, что я почувствую все его раны, ссадины, недомогания. Думает, что он все еще принадлежит сам себе. Что можно всех спасти. Но это иллюзия. Спасти всех невозможно. Все — это много, и это никто. "Всех" не существует, их не спасешь. Можно спасти только того, кто рядом».

— Вера, я тебя очень люблю. Но мужчина из нас двоих все-таки я, — не выдержал затянувшегося молчания Андрей. Он мрачно сел на пол возле сумки и принялся изо всех сил затягивать ремни.

— Заметно, — ответила Вера и, не глядя на Андрея, вышла из комнаты.

«Не ожидала от него, — досадовала она. — Такой заботливый, но сейчас думает лишь о себе, о своем стремлении спасти человечество. Но для других ли это? Или для себя? Вот, дескать, какой я герой… Неужели жизнь не складывается?»

«Не ожидал от нее, — думал Андрей. — Думает лишь о себе, чтобы ей было хорошо, когда я рядом. А люди и птицы страдают от эпидемии, кто им поможет? Сама вечно кидается на помощь каждому незнакомому, любому страдальцу, однако меня упрекает. Как она не понимает, что если не поеду — перестану себя уважать!»

Вера вдруг появилась в дверном проеме и сказала:

— Ладно. Отлично. Собрался? Тогда посидим на дорожку, и ты уже поедешь. Я же все понимаю. Ты весь там, тебе уже тесно в этой квартире рядом со мной…

— Ты что?! — в который раз за сегодня опешил Андрей. — Разве ты не знаешь, что мне без тебя…

— Да-да. Знаю. Без меня тебе плохо. Но без себя еще хуже, — чеканила Лученко. — Давай, бери сумки и езжай. Я не могу больше. У меня достаточно сил, чтобы расколоть взглядом стакан, но слишком мало, чтобы тебя удержать. Только учти: я тоже куда-нибудь уеду. И буду кого-нибудь спасать!

Вот правду говорят, хоть и в шутку: если вам хочется кого-то задушить, дать по голове, уничтожить и больше никогда не видеть — то, скорее всего, перед вами близкий, горячо любимый человек. Мы всегда сильнее злимся на близких, чем на посторонних. Они, близкие и любимые, вызывают большее раздражение. Ясно почему: от постороннего мы спокойно можем отвернуться. Можем не общаться больше никогда, если он нам чем-то неудобен. А от близкого нам не избавиться. Какой бы он ни был — это наш близкий человек. Мы внутренне зависим от него, вот и злимся на эту зависимость.

Да и как не злиться? Куда деваться? Как быть? Отпустишь близкого — будешь беспокоиться за него, переживать постоянно. Не отпустишь — уподобишь песику на поводке, лишишь свободы.

Все это Вера понимала. Но разве могла она знать, что выйдет точь-в-точь по сказанному ею самой — именно уедет и именно спасать?!

Что ей придется защищать людей от эпидемии по- страшнее птичьего гриппа.

И никто, кроме нее, не справится.

3

Если уехал милый. Если на работу не пойдешь — ремонт. И если вообще осень кончилась, скоро зима и на душе паршиво — надо звать закадычных подруг. Только где их взять? Одна закадычная, Дашка Сотникова, уже неделю не отвечает ни по какому телефону: ни по рабочему, ни по мобильному, ни по домашнему. А секретарша рекламного агентства, принадлежащего подруге, на все вопросы знай тараторит: ой, Верочка Алексеевна, вы себе не представляете, что происходит, Дарья Николаевна поехала к самому Мишелю Ру… Будто все обязаны знать, что это один из самых известных маркетологов мира и легенда, видите ли, рекламного бизнеса.

Одно ясно — улетевшая в Нью-Йорк подруга раньше чем через две недели не появится. После рекламного своего мэтра непременно поедет повидаться с сыном и мужем. Они уже несколько лет жили в США, муж работал по контракту, а сын учился в колледже. И понятно, почему суеверная Дарья ничего не сообщила о своих планах, а просто тихо отправилась в Америку. Чтобы не сглазить. Ну и правильно.

А закадычная подруга номер два, Лидия Завьялова, актриса театра и кино? Ее беспокоить нельзя. Она еще месяц назад предупреждала, что едет на какой-то там фестиваль, а перед этим чего-то там озвучивает../Ох, как жаль, но не стоит эмоциональную подругу нагружать своей тоской зеленой. Выйдет из образа, и будешь ты, доктор Лученко, виновата в срыве каких-нибудь съемок.

Она вывела на прогулку Пая, накормила его, села на диван. И поняла, что делать ей совершенно нечего. Да и не хочется. А хочется ей изо всех сил забыть о том, что она одна. Уехать куда-нибудь очень хочется доктору Лученко. До боли в стиснутых челюстях. До ногтей в ладони. Чтобы не видеть пустой комнаты. Не видеть молчащий телефон…

Телефон зазвонил.

— Привет, Верунчик! — бодро прозвучал в трубке голос Лидии Завьяловой.

— О… Привет, Лидуша, — сказала Вера. И не сдержалась, добавила: — Как хорошо, что ты позвонила! Я как раз сидела тут и думала, набрать твой номер или нет.

— Да? — удивилась подруга. Такое признание Завьялова слышала от Веры впервые. Она знала, что не в характере подруги звонить ради женской болтовни. — По какому поводу?

Лученко рассказала Завьяловой все, что накипело на душе. Лида отреагировала на услышанное странно. Она радостно завопила:

— Какая же я везучая!

— Ты чего? — удивилась Вера.

— А того, что все складывается удачнее некуда! — весело защебетала актриса. — Понимаешь, сегодня вечером я уматываю на фестиваль анимационных фильмов во Львов, но… Там… Ну, короче, хотела с тобой посоветоваться. — Лида, как всегда, была занята своими проблемами и готова этими проблемами Веру нагрузить. — А теперь, ура, ты поедешь со мной! Вот решение всех твоих душевных мучений. Верка, все складывается просто гениально!

— Погоди, погоди… — пробормотала Лученко.

— Ничего не погоди! Глупенькая. — Голос Лидии, опытной актрисы, зажурчал ручейком. — Вместо страданий по Двинятину и мучений от ревности я тебе предлагаю поездку со мной. В славный старый красивый город. Будешь жить в номере люкс, питаться в роскошных ресторанах, смотреть передовое анимационное кино и общаться с гениями! Разве плохо?

Соблазнять актриса умела профессионально. Однако слишком хорошо развитый здравый смысл мешал Вере мгновенно соблазниться. Она засомневалась:

— Но какое отношение я имею к этому празднику искусства? Да и нет у меня денег, чтобы вот так вдруг… Тем более жить в номере люкс.

— Я же говорю — ты глупышка! О деньгах не думай. У фестиваля богатый грузинский спонсор. Он все проплатит. И номер в гостинице, и ресторан, и проезд туда- обратно. Я только мигну, и… И вообще, нас будут принимать по-королевски. А какая там соберется тусовка! Фестиваль-то международный. Кстати, я озвучивала фильм по заказу этого кавказского дядечки, и мы, скорее всего, получим за него Гран-при!

— Тусовки мне без надобности, ты же знаешь… А в качестве кого доктор Лученко будет пользоваться спонсорскими благами? — Вера начала понемногу сдаваться под энергичным Лидиным напором.

— В своем собственном! В качестве моего личного психотерапевта. Устраивает? По контракту я имею право брать с собой на все представительские мероприятия одного человека. Это может быть массажист или гримерша, портниха или охранник. Слушай, а может, ну ее на фиг, твою психотерапию? Иметь дело с психами — кому это надо! Тебе кем больше нравится? Хочешь, переквалифицируешься в секьюрити или массажистку? — захихикала Завьялова, чувствуя, что подруга колеблется и уже почти готова согласиться.

— Профессию мы менять не будем, — строго парировала Вера. — Сексуальную ориентацию — тем более. Поэтому твоей массажисткой я не стану, перетопчешься. Но в целом что-то привлекательное в твоем предложении есть.

Вера уже в принципе согласилась. Лида это сразу поняла и пустила в ход последний аргумент:

— Слушай. А ты бывала когда-нибудь во Львове?

— Не довелось.

— Да ты что? Как это можно! Дожить до зрелого возраста и не побывать в самом красивом городе нашей Батькивщины?

— Возраст не трогай, сама, небось, не девочка. А Львов посмотреть хотелось бы, да.

— Тогда не морочь голову! Я заказываю тебе второй билет! — безапелляционно сообщила актриса.

— Знаешь, кто ты? Наполеон в юбке. Скажи, сколько дней он продлится, этот твой фестиваль?

— Неделю. Так как? Едем? — затаив дыхание, спросила Завьялова.

Ей вдруг стало крайне важно, чтобы Лученко поехала с ней. Она боялась спугнуть внезапную возможность иметь рядом с собой подругу, способную распутать ее «сложные» житейские проблемы.

— Где наша не пропадала, — вздохнула Вера. — Заказывай.

— Ты прелесть, Верунчик! Я тебя обожаю! — Голос артистки источал мед.

Вера положила трубку и посмотрела на себя в зеркало. Лида позвонила очень вовремя. Даже как-то слишком вовремя. Неужели и впрямь колдунья?.. Неужели, стоит мне очень сильно чего-то захотеть, и оно случается?

Нет, отрицательно покачала головой Вера. Вряд ли.

Тогда Андрей никуда бы не уехал…

* * *

Хорошо ехать куда-нибудь в поезде. Еще лучше ехать не куда-нибудь, а в замечательный во всех отношениях город Львов. И совсем хорошо, если едешь в пустом купе только вдвоем с подругой и никто посторонний не мешает.

Тепло, даже когда свирепствует неожиданная в ноябре вьюга и темное стекло окна показывает лишь тускловатый ультрамарин снежного одеяла, — это раз. Комфортно почти как дома: мягкий полусвет, стук колес едва слышен, приятно пахнет духами, Лида надушилась своими любимыми «Эскада» — это два. И в-третьих, вообще — очень удобно, посторонних никого, сидишь себе вдвоем. Можно расслабиться, делиться с ней чем угодно, да вот хоть, к примеру, вечной проблемой: какой мужчина лучше?

Так что в удобнейшем спальном купе, едва лишь остались позади киевские пригороды, повисло множество расчерченных любвеобильной Лидией треугольников.

— Знаешь, Веруня, — так она начала разговор. — Я, кажется, совсем запуталась в своих отношениях с мужиками.

— Не может быть! — рассмеялась Вера. — Обычно мужчины запутываются в твоих сетях, рыбачка Лида ты моя. Это естественно. Но чтобы ты? Вряд ли.

— Ну да! Художника обидеть может каждый! — наигранно надула губы актриса. — Ты послушай. У меня романтический треугольник, и я боюсь, что он может превратиться в Бермудский, откуда не возвращаются.

— Страсти какие… Снова увела мужа у ревнивой жены? И она грозится сжечь тебя вместе с театром? — Вера выдвинула типичное для Завьяловских проблем предположение.

— Нет. На этот раз мой любовный треугольник состоит только из мужчин. Мне нужно выбрать, с кем быть. А я не могу!

Лученко посмотрела на подругу с насмешливой укоризной. Ей бы такие заботы! Но от психотерапевта, понятно, требуется не ирония и порой даже не совет. А просто участливое внимание. Поэтому она вздохнула и сказала:

— Давай, изливай свою измученную взаимностью женскую душу.

О сидящей напротив женской душе доктор Лученко знала все. Обитала она в ухоженном теле платиновой блондинки. Немногим в тридцать пять удается сохранить такую перламутровую кожу, такое фарфоровое личико. Красивая темпераментная актриса с голубыми порочными глазами была широко известна и любима, ее часто фотографировали для своих обложек гламурные журналы, она играла ведущие роли в кино и спектаклях своего театра. Не говоря уже о съемках в рекламных роликах и сериалах. Ей нравилось нравиться, своей популярностью Завьялова весьма дорожила. Конечно, приближенные к ней люди мгновенно наталкивались на капризность, высокомерие и злопамятность кинодивы. Но эти качества вполне уживались в ней с сентиментальностью и щедростью.

А особенно талантливо она умела находить и использовать в своих интересах незаурядных людей. С полным отсутствием каких-либо принципов и прямолинейностью трамвая она выжимала каждую секунду жизни, как лимонный кружочек в чае. Использование людей, то есть мужчин, было налажено идеально. Некоторым из них даже нравилось Лидино потребительское отношение.

Этих некоторых вокруг актрисы сейчас образовалось трое, и каждый был неповторим.

Скажем, Мамсуров — спонсор фестиваля, он же его продюсер и создатель. Главное его достоинство — большое количество денег, о чем Лида сообщала не стесняясь. Возможно, у Мамсурова были и другие качества, достойные внимания, но за деньгами их было не разглядеть. Да и зачем? Лиде достаточно видимой верхушки айсберга: богат, по-кавказски щедр, увлечен ею и выполняет все ее желания.

Во втором углу треугольника красовался швед Олаф Боссарт. Актриса положила на него глаз на каком-то международном фестивале. Теперь, когда он привозит во Львов свой мультфильм «Снежная королева», она уже ухитрилась застолбить за собой право дублирования его для украинского проката. Швед, по словам Лиды, чертовски красив, а что начинал свою карьеру как актер — тем лучше, найдется много точек соприкосновения. Словом, быть ему во время фестиваля неминуемо соблазненным и павшим к красивым Лидиным ногам.

И наконец, третий мужчина нынешней ее мечты — московский режиссер Эдик Ветров. Ему она сразу дала одну лаконичную характеристику: он — гений. Сказала и зажмурилась, словно свет его безумного таланта даже на расстоянии ослеплял актрису.

— Если хочешь знать, — серьезно проговорила Завьялова, — я, не задумываясь, бросила бы и Мамсурова с его деньгами, и Олафа с его красотой. Если б только предполагала, что Эдик может испытывать ко мне какие-то чувства.

— Не вижу ничего невозможного. Ты красотка, почему бы ему не увлечься тобой? Что за новость — глубоко скрытый комплекс неполноценности у работника сцены?

— Веруня, милый мой докторочек! Тебе все шуточки. В том-то и дело: всерьез Ветров предан только искусству. Хотя бабьё его просто боготворит. Женщины слетаются к нему, как пчелы на мед. Он ими пользуется, а назавтра забывает, словно ничего и не было. К женщинам он относится как потребитель.

— Будто ты к мужчинам относишься иначе, — усмехнулась Лученко, оглядывая подругу с головы до ног.

Посмотреть было на что. Претензия на завоевание мужского внимания сказывалась во всем. И в дорогом аромате сладкой пудры пополам с экзотическими цветами, и в темно-лиловом брючном костюме, и в тонком кашемировом гольфе лимонного цвета — как и духи, тоже от «Эскада». Потребительское отношение к мужчинам посверкивало в ушах маленькими алмазными капельками, а на руке сияло перстнем с крупным овальным аметистом в окружении мелких бриллиантов. На вешалке у двери длинная шуба из голубой норки переливалась меховыми бархатными волнами. Знаток сразу бы понял, что одна лишь шуба стоит столько же, сколько квартира в спальном районе.

Вера Лученко была не похожа на подругу ни одеждой, ни характером. Она была совсем другая, но, как ни странно, их дружба от этого становилась только крепче. Почему? Обе женщины не раз спрашивали, что их привлекает друг в друге. И забавлялись, не находя ответа на этот вопрос.

Начать с того, что Вера одевалась в сшитое ею самой. Причем шила она не по необходимости, а из любви к процессу и результату. И в вещах собственною производства она выглядела нисколько не хуже пафосно наряженной в известные бренды подруги. Например, сейчас на ней была многослойная композиция из блузы в мелкую серую полоску, велюровой черной жилетки и короткого шерстяного пиджака цвета мокрого асфальта. Укороченные узкие джинсовые брюки намеренно подчеркивали талию и округлые бедра. Черные замшевые сапожки украшали миниатюрные ступни. Со своим тридцать пятым размером обувь ей подобрать было непросто, и она шутила: «Ноги у меня уже не детские, но до взрослых не доросли». Сережки из горного хрусталя, оправленного в серебро, гармонировали с каштановыми волосами и серо-голубыми глазами Веры. На пальце тонкой руки устроилось такое же колечко, а на шее красовалась серебряная цепочка с кулоном в виде зеленого листика, на котором застыла капелька росы — шарик все того же горного хрусталя. Словом, выглядела Вера барышней трепетной, нежной, слегка богемной, способной на рискованные поступки и душевные порывы.

Завьялова не успела ответить, как она относится к мужчинам. В дверь постучали, и вошел проводник. Наверное, это был напарник той тетки, которая у них проверяла билеты, — молодой парень в фуражке набекрень, в расхристанном кителе и тапочках на босу ногу. — Чайку кто жела… — Он намеревался задать свой стандартный вопрос со стандартными интонациями магнитофона, но окончание «записи» вдруг заклинило.

Увидев Лидию Завьялову, заслуженную артистку страны, он замер и вытаращил глаза с выражением «Ой!». В горле у него что-то свистнуло, и в следующее мгновение проводник исчез из дверного проема. Женщины переглянулись, Лида пожала плечами и хмыкнула: подумаешь…

Вскоре исчезнувший вновь возник перед глазами пассажирок. Но это был уже совсем другой парень, наряженный, словно для встречи лично их высокопревосходительства министра путей сообщения. Рубашка — белоснежная, на воротнике синеет идеальный галстук, фирменный пиджак застегнут на все сияющие пуговицы, железнодорожная фуражка сидит точно посредине круглой головы, тапки заменены элегантными узконосыми туфлями. Ну просто готовая модель для плаката «Добро пожаловать на наши железные дороги!».

— Не могу поверить! И в сладких снах не мечтал лично… — с улыбкой шириной в дверной проем, с прижатой к груди рукой обратился он к Завьяловой. — Я — ваш кумир!.. — От волнения проводник запутался, и когда смысл последней фразы до него дошел, он густо покраснел. — То есть я хотел сказать…

— Голубчик! Все правильно! — весело расхохоталась Лида, умело сглаживая неловкость. — Я же именно для вас работаю! Зритель — он и есть мой кумир.

— Так это точно вы? — недоверчиво-восхищенно спросил проводник.

— Я, я, — улыбнулась актриса.

— Сама Завьялова Лидия Петровна?

— Ну что поделаешь, так получилось, — забавлялась Завьялова.

Вера тоже веселилась от души.

— Лидия Петровна! Не желаете ли чай, настоящий цейлонский, листовой, не пакетный? И пирожные свеженькие из вагона-ресторана, я мигом! — Круглое лицо хозяина вагона пылало румянцем.

— С удовольствием, — кивнула Лида.

— Тогда обождите пару минут. Все будет в лучшем виде! — пообещал проводник и осторожно, чтобы не стукнуть, прикрыл дверь.

Вскоре он вновь появился, сказал: «Я тут немного ништяков принес» и ловко накрыл «поляну». Удивительно, как маленький неудобный вагонный столик смог вместить не только чай, но и пирожки с пирожными, и армянский коньяк, и апельсины с бананами и ананасами!.. И даже рюмки принес, а не пластмассовые стаканчики. Мало того: на самом краю столика остался сантиметр пространства, и на него проводник ухитрился пристроить крохотный телевизор с антенной, куда-то его включив. Телевизор взвыл одной из многих концертных программ, показывая, как ни странно, хорошее цветное изображение.

Лида подмигнула подруге: знай наших! Вот как относятся зрители к своим любимым актрисам!

— Я ваш поклонник, Лидия Петровна! Разрешите тост! — поднял рюмку проводник. — За ваш талант!

— Уважить поклонника — дело святое, — обворожительно улыбнулась Завьялова.

Чокнулись, пригубили коньяк и принялись за вечернюю трапезу.

— Как вас зовут? — спросила Вера. Лида с полным ртом что-то промычала и энергично закивала, дескать — да, как имя благодетеля?

— Михаил. То есть для вас Миша. — Он помотал головой, крякнул. — Эх! Дома расскажу, кто у меня в вагоне ехал, — не поверят! У меня ж ваш плакат на кухне висит, ей-богу! А над Настей вашей я даже плакал… — И он горячо принялся излагать перипетии последнего телесериала, где снималась Завьялова.

— Познакомьтесь, Миша, — прервала его Лида, не запоминавшая толком свои «мыльные» роли: текст заучила, отснялась — и, как говорится, до новых встреч. — Это моя подруга Вера Алексеевна. Мы вместе едем на международный фестиваль. В ваш замечательный Львов! — По выговору парня она сразу поняла, что он львовянин.

Миша что-то с жаром, но слишком быстро говорил, делая руками приглашающие жесты. Когда подруги привыкли к его необычной украинской скороговорке, стало ясно: он всей душой рад, что Львов удостоился высокой чести принимать его любимую актрису и ее подругу.

Не успели налить по второй (Вера отказалась), как в дверь заглянула квадратная тетка в форменной одежде и забрала с собой Михаила.

— «Он улетел, но обещал вернуться», — дурашливо продекламировала Завьялова и сделала звук телевизора погромче.

— Эй, ты, фрекен Бок, — сказала Вера. — К чему тебе ящик?

— Новости показывают.

— Ну, если хочешь испортить себе удовольствие, смотри новости. А я лучше витаминизируюсь.

Лученко с аппетитом съела банан и пол-апельсина. На маленьком экранчике телевизора что-то вещала голова ведущего, потом показали толпу людей, «У здания Верховного Суда, — бубнила за кадром голова, — собрался митинг. Это проводят акцию протеста родственники и друзья трех десятков погибших. Тех, которые были зверски убиты "украинским Чикатило", год назад приговоренным к высшей мере наказания. Однако Украина, как и другие страны Европы, отменила смертную казнь, и преступнику ее заменили бессрочным заключением. Митингующие требуют казни для убийцы своих родных. На плакатах надписи "Чтоб ты сдох в мучениях, убийца наших детей!" и "Судьи, у вас есть родные?!"…А теперь новости спорта…»

— Выключи, — поморщилась Вера. — Не люблю распаленную толпу. И вот этого — зуб за зуб, кровь за кровь… Варварство средневековое.

Лида медленно выпила коньячку, промычала что-то неразборчивое, но удовлетворенное, закусила долькой апельсина.

— А я, если хочешь знать, их поддерживаю, — заявила она. — Я их понимаю. Сама бы этого маньяка задушила, хоть и христианка. Это ж надо — стольких поубивал, просто больной какой-то!

— Вот именно. Больной. Значит, изолировать. Я понимаю, если б не успела Украина присоединиться к конвенции за отмену смертной казни, тогда… Но сейчас-то зачем этот суд Линча? Закон есть закон.

— Надо ему отомстить, вот как они думают! — убежденно провозгласила Лидия. — И я с ними согласна. Если б он тронул кого-то из моих, я б… не знаю что. Не успокоилась бы, пока он жив. Наняла бы для него киллера, жизнь бы на это положила. И чтобы в мучениях, а не просто так. Зубами бы…

— Ух мы какие, — невесело усмехнулась Лученко. — Мстительные. Прям тебе граф Монте-Кристо. «За глубокое, долгое, беспредельное, вечное страдание я постарался бы отплатить точно такими же муками…» И как там дальше?.. «Недостаточно, чтобы нож гильотины в секунду отрубил голову тому, по чьей вине вы пережили ужасные мучения…» А, вспомнила: «Разве нет преступлений, достойных более страшных пыток, чем кол, на который сажают у турок, чем вытягивание жил, принятое у ирокезов, а между тем равнодушное общество оставляет их безнаказанными?»

— Точно! Молодец граф! — воскликнула актриса.

— Значит, тебе недостаточно остановить того, кто убивал. Нужно его тоже убить — чтобы доставить тебе удовольствие. Тебе и вот этой толпе несчастных. Да? И вам будет все равно, что вы наказываете не убийцу, а тварь дрожащую, больного безумца.

Лида надулась.

— А мне помнится, что его признали вменяемым, — сказала она. — Где-то писали… И — да, это толпа несчастных! У них этот придурок отнял самое дорогое! О чем ты говоришь?!

— Тише, спокойно. Мне их тоже искренне жаль. Но можно ли так остервенело требовать казни, когда страна повернулась лицом к цивилизованному миру? Все давно живут по праву, только мы — по понятиям.

— Ты идеалистка! — еще больше надулась Завьялова.

— Да? — подняла бровь Лученко. — Ты уверена? Тогда лучше быть идеалисткой, а в циники я не тороплюсь. Тем не менее глаза у меня есть. Посмотри на них внимательно, на этих обездоленных. Ведь если б, допустим, я со своими миротворческими речами оказалась сейчас среди них, они б меня в куски разорвали. То есть совершили бы убийство. Сделали бы с инакомыслящим то, что делал маньяк с их родными. Так я идеалистка? Или ты сомневаешься?

Лида молчала.

— Я могла бы тебе сказать, что месть сжигает. И твой «молодец граф» остановился почти вовремя, спасся, если верить Дюма. Что месть как таковая вообще разрушает и того, кто мстит, и все кругом. Но ты не поймешь… Если уж ты христианка, то вспомни хотя бы, что сказано об отмщении, и успокойся. Ты, смертная, никогда не сможешь наказать так, как накажет тот, кому положено это делать. При всей своей актерской фантазии — не сможешь.

Вера раскаивалась, что позволила втянуть себя в спор. И кто ее за язык тянет — постоянно открывать людям глаза? Пусть себе пребывают в заблуждении. Вон у Лидки уголки губ опустились, наверное, жалеет уже, что потащила подругу с собой.

— Ничего. — Лиде хотелось все-таки оставить за собой последнее слово в этом внезапном споре. — Я бы придумала.

Вера только вздохнула. Тут раздался осторожный стук: пришел Миша. Извиняясь, принялся что-то объяснять про плохо работающий титан, его прервали и предложили выпить, он с охотой согласился. Вера, хоть и не очень любила коньяк, тоже выпила. Чтобы избавиться от осадка, возникшего после спора с подругой, она начала с проводником разговор о Львове. Тот соглашался, что город уникальный. Однако умолял женщин быть поосторожнее, потому что в городе в последнее время происходят странные случаи. «Какие такие случаи?» — спросили его.

Миша сделал таинственное выражение лица и посмотрел в угол купе. Там лежала взятая Лидой в дорогу книга. Эту книгу Михаил, когда сервировал стол, опасливо, двумя пальцами отложил в сторону. Лученко, заметив его взгляд, машинально взяла книгу в руки. Гусаков, «Игра в отрезанный волос». Она как-то пыталась читать детективы этого автора, но не смогла продраться через нудный канцелярский язык. Позже, увидев его на разных телевизионных каналах, она поняла, что ей не нравится и сам автор, который без конца пиарил себя на телевидении и мозолил глаза своим слишком частым присутствием в средствах массовой информации. И вот теперь, в ночном купе поезда Киев — Львов речь зашла о его книге и книгах вообще.

— Не стоить брать эту книжку! — обратился проводник к актрисе.

— Почему, Миша? Вам не нравятся триллеры Гусакова? — спросила из вежливости Завьялова, разомлевшая от ужина.

— Не, дело не в том. Тут другое… — Он снял форменную фуражку, протер ее платком и опять надел на голову. Затем аккуратно отобрал у Лиды книгу, вновь двумя пальцами, как что-то опасное, запихнул ее в пакет и унес. — Оставил в соседнем пустом купе, — доложил он, вернувшись.

И только теперь рассказал женщинам странную историю. Поверить в нее было сложно. Больше всего она напоминала байку, нарочно сочиненную для разговоров со случайными попутчиками. Это была история о «проклятых книжках».

Во львовских кафе, ресторанах, поездах дальнего следования и городских маршрутках — словом, разных общественных местах — стали появляться забытые книжки. Кто-то их оставляет, а люди берут почитать. Михаил сам не видел, но говорили, что на этих книгах даже есть специальная эмблема, что их оставляют нарочно, как бы передавая для следующего чтения незнакомым будущим читателям. И представьте, записки вкладывают между страниц… Ну, это игра, наверное, такая. Мало ли придумано игр, может, это всего лишь вид знакомства, ничего особенного. Но буквально в последние дни, как круги по воде, пошли слухи: с тем, кто берет забытую книжку, обязательно случается несчастье.

Михаил сказал: «Мало того…», намекая, что он еще смягчил свой вывод. На самом деле дело обстоит гораздо хуже. Он достал из кармана сложенную львовскую газету, передал подругам и налил всем еще по рюмке.

— Смерть, — шепнул Миша, тараща глаза. — Говорят, кто-то специально подбрасывает книжки своим будущим жертвам. Как приманку. И если человек берет книжку, то… Усе. Гаплык!

Лида небрежно пробежала статью глазами и передала Вере. Ее это мало взволновало. Мальчик хочет обратить на себя внимание, вот и рассказывает страшненькое. Как дети в садике: в черном-черном доме есть черная- черная комната…

Вера прочитала заметку внимательно. Начиналась она описанием буккроссинга. Оказывается, есть такое молодежное движение. Возникло, как всегда, за океаном и в этом году докатилось до нас. Так что нынче во многих городах Украины буккроссеры целенаправленно оставляют книги в общественных местах: скверах, магазинах, кафе, пабах, поездах. Есть у движения собственная эмблема: книга на ножках скачет по желтому полю. И даже чехлы соорудили для книг, чтобы и в дождь, и в снег книге было сухо и тепло.

Журналист, как водится, поиграл немного словами, называя приверженцев нового движения то книгоискателями, то охотниками за книгами. Припомнил к месту и не к месту известных в истории библиофилов, притянув за уши библиоманию как диагноз. Заметил, что буккроссеров в читающем городе Львове возникло невероятное множество. Книгу здесь уважали всегда, чтение любили исстари. Во Львове и традиционные сентябрьские книжные выставки проходят как самое главное событие в жизни города. «Поэтому не случайно, — писалось в заметке, — буккросинг (погоня за книгой) оказался для тысяч юных львовян благороднее и притягательнее множества молодежных игр и прочих современных прибамбасов. Забавы и пользы ради молодые люди умышленно стали оставлять книги в общественных местах, превращая город в большую библиотеку».

Затем журналист перешел от простой информации к «жареным» фактам.

Первым пострадавшим из-за книг оказался бармен одного кафе. Он был найден совершенно обескровленным, с перекушенной сонной артерией, а рядом с ним лежала книга Кожевина «Искусство видеосмерти от Запада до Востока». Затем нашли девушку-студентку, у которой сначала выпили всю кровь, после чего выбросили с девятого этажа. А на ее теле лежала книга Якубича «Философия несвободы». Журналист утверждал, что налицо случаи вампиризма, и даже окрестил преступника «львовским вампиром». А то, что эти убийства были как-то связаны с забытыми книгами, дало возможность бойкому газетчику добавить в свой репортаж жуткие истории о трансильванском Дракуле как о якобы большом любителе чтения…

Заканчивалась заметка традиционными вопросами в пространство: как жить в таком страшном мире и вздохнем ли мы спокойно, даже если вампира изловят и пронзят осиновым колом?

Едва лишь Вера дочитала и подняла взгляд от газеты, Михаил сразу заговорил: и запугали-де эти события горожан, и милиция-де с ног сбилась в поисках вампира. Словом, спасайся кто может.

— Не так, Миша, — мягко улыбнулась Вера вспотевшему от возбуждения проводнику. — Милиция утверждает, что никакого вампира не существует, и наоборот, советует не создавать панику на пустом месте. А события пугают лишь самых суеверных. Ведь так?

— Ну да, ну да, — зачастил немного смущенный Миша. — Только вы все равно осторожненько там…

По его лицу было явственно видно, что в существование вампиров вообще и в частности львовского вампира — он, несмотря ни на какую милицию, все равно верит. С некоторым сомнением проводник искоса посмотрел на роскошную открытую Лидину шею, точно боялся вампирского нападения именно на любимую актрису. Потом стукнул себя ладонью по лбу:

— Как же так! Совсем забыл… — И выскочил вихрем из купе.

Не успели подруги переглянуться и в очередной раз похихикать над манерой Миши внезапно срываться с места, как он появился с газетным свертком в руке.

— Вот. — Он торжественно положил сверток на стол. — Вам. От меня. Теперь можно не бояться.

— А что там? — лениво спросила Завьялова.

— Чеснок, — сморщила нос Лученко.

— Точно, — немного удивленно глянул на докторшу Михаил. — Почуяли? А я три слоя газеты навертел, чтобы не пахло… Это, значит, для защиты от… От вампира. Вампиры боятся запаха чеснока.

— Я тоже не выношу запаха чеснока, — высокомерно заявила Лида. — Так что теперь, вампиром меня считать будем?

Вера расхохоталась, глядя на растерянного парня.

— Ничего, — сказала она, — спасибо, Миша, не беспокойтесь. Убережемся. Ведь, кроме чеснока, вампирам не по нраву еще яркий свет, зеркала… И, кажется, текущая вода.

— Тогда я не вампир точно, — потягиваясь, сообщила Завьялова. — Зеркала — мой самый нужный инструмент, без них я никуда!..

Качая головой, в том смысле, что его дело — предупредить, проводник вышел. Когда за ним закрылась дверь, Лида заявила:

— Не знаю, как ты, доктор Холмс, а лично я уверена, что это явно хитрый пиар, продуманный и выполненный какой-то книготорговой сетью.

— Ты имеешь в виду… То есть слухи распускаются нарочно? Чтобы покупали книги? — недоверчиво спросила Лученко.

Поскольку Лида много снималась в рекламе, она полагала себя знатоком всей подноготной разнообразных пиар-ходов.

— Милая моя! Сейчас ради рекламы такие вещи делаются — ой-ой! Самое верное средство продажи — это сплетня, а лучше какой-нибудь леденящий кровь ужастик. Можешь спросить у Дашки-рекламистки. Эти «забытые» книжки — не что иное, как приманка. Да при этом еще вампир! Конечно, таинственно и страшно — значит, привлекательно. Знаешь, работает такая информация, как жирный червячок у рыбака! Вот на этого червячка и клюют любители чтения. Тем более когда речь идет о вампире! О! Это так возбуждает! Убеждена, продажи книг во Львове сейчас выросли во много раз! Можешь мне поверить.

— Полагаешь, «Львовского вампира» выдумали?

— А то! Небось целый отдел маркетинга сочинял.

— Тебе видней, — согласилась с подругой Вера.

Но подумала, что дыма без огня не бывает.

4

Парень в джинсовой куртке стоял за барной стойкой и клевал носом. Посетителей никого. Конечно, такая стужа… Да и рано еще, кнайпа только открылась. Вот и хорошо. Софийка звонила, что не выйдет сегодня на работу, а может, только к вечеру появится. Ребенок заболел у официантки. Что ж, заведение у нас тихое, маленькое, сам справлюсь. А пока можно почитать в тишине. Вот и книга есть, лежит на обычном месте, в схованке, за фикусом на подоконнике. Аккуратные ребята эти буккроссеры, в одно и то же место кладут. Что вчера оставили? «Искусство видеосмерти»… Хм, странное словосочетание. А-а, так это же о том, какие ужасы показывает телевидение!.. Ну да, таки правда…

Бармен полистал книгу, с удовольствием пошуршал плотными бумажными страницами. Вот как… Все-таки книжка немного преувеличивает влияние фильмов и сериалов на нас, простых обывателей. Смерть на видео — всего лишь игра, постановка понарошку. Краски, грим, актеры…

Надо сбросить сонную одурь… Он отложил чтение и принялся готовить для себя первую порцию крепкого кофе. По-восточному, в медной джезве, в раскаленном песке. Кофе немного, но зато настоящий. Бодрящий у нас будет кофе.

Он привычно обвел взглядом помещение и вздрогнул, увидев за угловым столиком одинокую фигуру. Как он там оказался? Когда успел? Странно.

Человек сидел ссутулившись, надвинув на лицо капюшон разрисованной защитными пятнами ветровки. Виден был только подбородок. Сильно озяб, наверное. Да, курточка у него не по погоде…

Бармен протер чашку, потом еще одну, поглядывая на посетителя. Ничего не заказывает. Что ж… Он поставил на стойку две черные керамические чашки, налил в них кофе. Как раз на двоих хватит. Парень решил разделить свой первый утренний кофе с незнакомцем: все-таки холод, человек замерз. Понравится — закажет еще.

Глаз незнакомца не было видно под капюшоном. Однако в какой-то момент бармен решил, что посетитель смотрит в сторону барной стойки, и знаком показал — «ваш кофе». Незнакомец не спеша поднялся, подошел. Не присаживаясь на высокий табурет и не снимая капюшона, взял филижанку, выпил горячий ароматный напиток. Затем, не произнеся ни слова, направился к служебному входу.

— Эй! Ты куда? — поспешил за ним бармен, машинально сжимая в руке недочитанную книгу.

В тесной подсобке, перед запертой дверью в винный погреб незнакомец резко обернулся, края его капюшона раздались вширь — на долю секунды бармену показалось, что на него напала гигантская летучая мышь. Что-то блеснуло и схватило его за шею, тупо клацнуло.

Боль вспыхнула ярким светом и тут же стала гаснуть, гаснуть, утекать горячим водопадом по груди.

Он падал в черную дыру винного погреба бесконечно долго. А когда упал, то увидел, что мать Иисуса накрывает его своим белым покрывалом. И успокоился.

…

но надо же поднять упавшего…

не может быть, чтобы…

и воздуха, воздуха…

Нет!..

…Вера Лученко ахнула, открыла глаза и села на кровати. Сердце колотилось как сумасшедшее, перед глазами прыгали картинки — падающий бармен, полутемная кофейня, человек в капюшоне… Фу, это же сон!.. Слава богу, всего лишь сон. Но откуда такие страсти, интересно знать? Конечно, виноват проводник с его газетами и рассказами про вампира. Наслушалась…

Она огляделась. Зрение, видимо, еще не проснулось — глаза не могли сфокусироваться. Показалось, что в темном углу притаилась летучая мышь. Снова бешено заколотилось сердце и вдруг замерло в спазме, кожа покрылась противными пупырышками. Гнетущий животный страх перехватил дыхание… Но со страхом Вера справляться умела. Решительно спрыгнула с кровати, резко вдохнула воздух, медленно выдохнула и пошла в угол, который ее так напугал. Дверь, стул, телевизор… На стуле брошена Верина серая полудубленка, отороченная серебристой лисой.

Страх сжался и обиженно спрятался куда-то за затылок. Так ему и надо, нечего пугать… Смотрим дальше: задернутые шторы, незнакомая уютная обстановка. Широкая кровать, слева шкаф… Тумбочка с настольной лампой. Ага, это же гостиничный номер. На часах половина первого… Дня? Ночи?

Память потихоньку включалась, показывая вначале маленькие и тусклые, затем все более яркие картинки. Рано утром они с Лидой приехали во Львов. Туман, сыро, холодно… Вдобавок еще темно. Сонная Лученко была уверена, что они прокатятся на симпатичном трамвайчике, но Завьялова только рассмеялась — «Ты что?» — вытащила мобильный телефон и набрала номер. Через минуту откуда-то вынырнул мужчина, что-то заговорил, отнял у них все сумки и потащил на привокзальную площадь, потом усадил в машину — Вера не разглядела, в какую именно, — и повез по узким, почти пустым на рассвете улочкам. Казалось, они едут медленно, но минут через пять водитель высадил их у цирковой гостиницы «Арена»,

Там уже было шумно, несмотря на раннее утро. Весело и с гвалтом вселялись в номера участники фестиваля. Все бурно обнимались, целовались, хлопали друг друга по плечам, курили, шутили. Актриса на минуту оставила Веру на диванчике и ушла «выяснять», как она загадочно сообщила. «Пойдешь искать своих мужчин из "треугольника"»? — спросила Вера. «Посмотрим, — бросила Лида. — Мамсуров все равно будет жить не здесь, а в "Гранд-отеле". Он же спонсор». «Ага, почти небожитель», — усмехнулась Лученко и устроилась поудобнее. Из дальнего угла холла было удобно наблюдать за гостиничной суетой.

Между приезжими металась молоденькая девушка, администратор фестиваля. Какой-то толстый господин в коричневой шубе подошел к ресепшену с паспортом и заполненной карточкой гостя. Ему протянули ключ от номера, и он громогласно произнес:

«Номел — глиста глидцать гли!»

На него оглянулись, кто-то хихикнул. Толстяк остановил пробегавшую мимо распорядительницу. Грозно насупив брови, он навис над ней, мрачно допытываясь:

«Вы налочно поселили меня в номел, котолый я не могу выговолигть?»

Девушка оторопело уставилась на него.

«В какой номер? Что вы не можете?»

«В глиста глидцать глетий!» — багровея, ответил постоялец.

«Я не понимаю, какие глисты?» — изумилась администратор.

«Вы с ума сошли! Я вам говолю, мне дали номел, котолый я не состоянии плоизнести! Понимаеге, как можно с моей дикцией поселять меня в глиста глидцагть глетий номел?!»

Лученко сочувственно, но с невольной усмешкой наблюдала за картавым гостем и распорядительницей фестиваля. Все свидетели этой сцены тоже не сдержали веселья. Девушка, надо отдать ей должное, быстро успокоила толстяка и вернулась к другим участникам фестиваля.

У столика с табличкой «Аккредитация» толпились аниматоры, Завьялова внезапно возникла внутри этой группы. Она с кем-то здоровалась, кому-то улыбалась, пожимала руки, целовалась — словом, находилась в своей стихии.

Вера вспомнила, что в этот момент ей отчего-то стало тяжело. Может, она почувствовала себя чужой на празднике кинематографистов? А может, это из-за группы людей, с виду командировочных — они торопливо спускались по лестнице с чемоданами и сумками, были чем-то озабочены и переговаривались. Донеслись обрывки фраз: «Я в этот город больше ни ногой!» — «Да, теперь охотников не найдется…» — «Позор, почему милиция бездействует?» — «Если пришли вампиры, то милиция не поможет!..» Вокруг них на мгновение образовалась тишина, но девушка-администратор громко заговорила, отвлекая внимание фестивалыциков, и шум вновь заполнил уши.

«Андрей сейчас успокоил бы меня, — подумала Вера. — Поиздевался бы над глупыми слухами о вампире. А может, увез бы меня из Львова на всякий случай, хотя и не суеверен. Постарался бы уберечь».

Вера нахмурилась. «Он и в Крым меня с собой не взял, оберегал, понимаете ли. А всегда ли это нужно — беречь? Вот прямо от всего и ото всех закрывать? Тьфу!.. Опять об одном и том же».

Мысли об Андрее не давали покоя. Царапал рассказ проводника о странных случаях в городе. Слабая с утра воля не могла отодвинуть эти мысли и защититься от царапин… Вера совсем скисла. Поэтому, когда ей вручили ключ от номера, она сказала Лиде, что хочет отдохнуть, что не может в такую рань быть коммуникабельной. Поднялась на свой этаж, бросила вещи и провалилась в сон.

Выходит, она проспала часа три? М-да… И сон плохой. «Не к добру этот сон с убийством, — подумала Вера. — Не припомню, чтобы мне снились подобные сны». Она хмыкнула: «Надо сходить к самой себе на прием. А для начала займем мозги и руки обыденными, привычными движениями».

Она умылась, разложила вещи по местам, переоделась. Посмотрела в окно. Оно выходило во двор гостиницы. Вверх поднимался холм, весь укрытый седой бородой замерзшей травы. Внизу, во дворе виднелись какие-то гаражи и подсобные помещения. Все острые углы были скрыты плавными овалами и дугами снежного покрова.

«Зачем я здесь? — подумала вдруг Вера. — Я так же нужна этому фестивалю, как рыбке джакузи. Ей и так хорошо… Здесь ведь все свои. Кино, вино, домино… Ну, не домино, конечно. И все же… Встречи, речи. Хлеб- соль, наверное, или как это у них бывает. Кинотеатры. Счастливые зрители. Автографы. Фотографы. Цветы. Интервью. Поклонники. Журналисты… Короче говоря, лучи славы. При чем здесь я? Тьфу!.. Начинается "перепиливание опилок". Срочно чем-то себя занять! А, вот: организую-ка я завтрак, плавно переходящий в обед. И потом прогулку. Мы с Лидой не позавтракали в поезде, несмотря на настойчивые уговоры проводника. Лидка, понятно, непременно хотела завтракать с фестивальщиками. Но я-то совсем не обязана сковывать себя обязательными ритуалами среди чужих людей».

Через полчаса Лученко, подкрепившись в кафетерии на первом этаже и с теплом вспоминая пахучие сдобные рогалики, вышла на улицу. Вдыхая львовский морозный воздух, она с интересом вертела головой. И, как всегда, пыталась почувствовать город, прислушаться к нему. Как ко всякому новому знакомому. Улицы, перекрестки, скверы… Дома, дворы, неожиданные переулки… Все это казалось странно родственным. Будто она тут уже была. Так возникает мгновенная симпатия при знакомстве с человеком располагающим, приятным в общении, не напрягающим — через минуту разговора кажется, что вы знакомы много лет. А город? Он напоминал Вере какие-то уголки старого Киева, где причудливая смесь готики и барокко, рококо и ампира образует непередаваемый коктейль, атмосферу музея под открытым небом, ощущение театра прошедших времен.

Ты думаешь, это ты его рассматриваешь, глазея по сторонам? Как же! Это он прищурился на тебя, гостью, своим не допускающим фамильярности шляхетским взглядом. Оценивающе смотрит сквозь узкие фасады и готический рисунок средневековых улиц. Раздумывает, достойна ли ты того, чтобы подпускать так близко. И постепенно — так и быть! — решает раскрыться. Львов открывается тебе, как и подобает многоопытному соблазнителю, неспешно и постепенно. И возникает странное ощущение: этот город все про тебя знает. Может быть, знает недолго — всего несколько часов. Может быть, он тебя обманул, показал себя с наилучшей своей стороны, а недостатки тщательно спрятал. Но все равно вы уже не чужие…

Прохожих было немного. Вера залюбовалась галичанками. Как женщина, она сразу же заметила: здесь девушки, дамы и даже старушки носят шляпки. Прохладный город, укрытый вуалью легкой изморози, украшен шляпками на женских головках, как занавес аппликациями. В невесомом тумане плыли строгие фетровые «ракушки» и кокетливые крохотные «таблетки» с вуальками, кланялись бархатные чалмы всевозможных оттенков и велюровые колпачки без полей. Пушистыми шариками перекатывались норковые береты и песцовые боярки, гордо несли себя каракулевые папахи. Озорные модные разноцветные ушанки хлопали мохнатыми ушками. Весь этот цветник был щедро сдобрен пряжками, брошами, стразами, помпонами.

Вера шла по узкому тротуару, невольно улыбаясь. Вдруг улыбка на ее губах сама собой погасла. Что такое? Не хочется дальше идти. Она прислушалась к улице, к себе. Внутри правого уха, где-то глубоко в черепной коробке комариным писком звучали сердитые голоса, а один голос медленно пульсировал: «Нет!.. Нет… Не надо!.. Страшно… Страшно…»

Лученко давным-давно знала одну свою особенность: если ей куда-то не хочется идти, то лучше не ходить. Любопытство тут неуместно. Однажды вот так она не пошла к киевскому главпочтамту, а потом арка здания обрушилась. Погибли люди… Десятки киевлян назначали встречи у входа на главпочтамт, это ведь так удобно… Часто опасность оказывалась не столь сильной, а просто где-то собирались митинги противоборствующих партий, происходили столкновения с милицией. Вера чувствовала дискомфорт за несколько кварталов, ничего о столкновениях заранее не зная. Многократно убедившись, что интуиция ее не обманывает, она привыкла доверять своим ощущениям, даже мимолетным. И никогда не шла туда, где ей становилось не по себе, либо уходила из мест, где предощущалось что-то негативное.

Но сейчас, неожиданно для самой себя… Она еще ничего не поняла — а ноги уже сами повернули в узкую стрельчатую арку двора. Внутри него оказался еще один двор и тоже арка, уводящая вдаль, и за ней арка… Да что ж такое, что это за анфилада бесконечная?! И людей нет, только снег, снег, и в снежных прогалинах виднеется булыжник, только старинные прутья каких-то решеток, лепнина вокруг узких окон… Вера проскочила арки и оказалась в последнем дворе. К ее удивлению, он широко распахнулся сквериком и видом на дальнюю улицу. А слева, у глухой кирпичной стены высокою здания, столпились люди.

Люди?..

Увы, да. Черные на белом снегу, как вороны. Несколько человек прижали к стене одного. Они не решались подойти к нему близко, но шаг за шагом приближались, размахивая руками и выкрикивая что-то. И была неумолимо ясна их враждебность.

Люди… Они собираются в стаи, подчиняясь древнему инстинкту. Когда им страшно. Когда им непонятно. В надежде на соседа: может, ему понятно. И тогда не так страшно.

Люди собираются в стаи очень быстро. Только что было несколько человек, а через мгновение глядишь — стая. Даже один человек может быть стаей…

Но сейчас их было несколько. Какие-то строители в бушлатах и касках, несколько теток и пара подростков, старик с собакой. Собака не переставая лаяла, но не заглушала выкриков:

— Это ж точно он! Вампир!

— Смотри, какой бледный, и когти!..

— Кровь нашу прилетел попить!

— Копати його… Копати! — с ударением на «О» сказал кто-то.

Прижавшись спиной к темному кирпичу, у стены стоял молодой человек. Действительно мертвенно-бледный, без шапки, с черными волосами до плеч. За плечами у него висел удлиненный, выше головы рюкзак. Он испуган, но больше удивлен. Определенно не понимает, чего от него хотят эти, минуту назад мирные горожане.

А горожанам, похоже, только осинового кола не хватало для решительных действий. Уже поднялись руки. Уже исказились лица.

Вера мимолетно подумала: в рюкзаке у него гитара. Но отмахнулась от лишней мысли, сосредоточилась. Одно мгновение, как всегда, просчитывала: что делать? — как именно? — не просчитала и положилась на импровизацию.

— Это что ж такое делается, а!!! — закричала она.

Готовые к самосуду граждане подпрыгнули от неожиданности. Даже собака замолчала и удивленно склонила голову набок. А Лученко, ни мгновения не теряя, протиснулась вперед, к окруженному парню, на ходу доставая пудреницу из сумочки.

Сзади заговорили, опомнившись:

— Гражданочка, вы того… Осторожнее…

— Это же вампир! Он по городу ходит.

— Копати його тре…

Тронул и плечо, потянули за полу дубленки. Скорее. Вера резко обернулась к этим вытаращенным глазам, исказившимся лицам. И ткнула в их сторону раскрытой пудреницей.

— Смотрите! Вы!!!

Поднесла зеркальце к лицу окруженного парня.

— Ну?! Видите? Смотрите. Подойдите ближе! — Повелительной интонацией, натренированной мощностью голоса. — Вампиры не отражаются в зеркалах! Он — отражается?!

Неожиданное вмешательство постороннего сорвало наметившийся сценарий уличного самосуда. В округлившихся глазах группы испуганных людей появилось что-то осмысленное.

— Подойдите вы, — велела Лученко старичку с собакой. — Да, вы! Посмотрите, скажите громко — он отражается?

Старик послушно подошел, таща на поводке свою собаку, посмотрел. Кивнул и ответил хрипло:

— Отражается. — И закашлялся.

— Ну и шо… — сказал было подросток, но продолжить не успел. Вера громко спросила:

— У кого есть крест? Вампиры не могут прикасаться к священным предметам. Есть крест? Что молчите? Как не стыдно!!!

Последние слова прозвучали как пощечина. Все попятились назад, кроме одной тетки, явно жительницы этого двора. Она достала из-за пазухи крест на цепочке. Одновременно подростки потихоньку, прячась за широкие спины двух строителей, улизнули, один говорил другому: «Тре було його копати…» За ними отошел старик.

— Дотронься, быстро. — Вера сосредоточилась на парне.

Только сейчас до него стало что-то доходить, и, похоже, он совсем остолбенел. Однако, повинуясь громкому приказу, протянул руку и дотронулся до креста. На правой руке у него были отросшие ногти.

— Это студент. — Вера объясняла оставшимся, как малым детям. — Он учится играть на гитаре. Поэтому на

правой руке отрастил ногти. Чтобы струны громче звучали. Что, первый раз в жизни музыканта увидели? А?

Тетки отошли, поминутно оглядываясь и крестись. Один строитель в бушлате двинул локтем в бок другого.

— Это… мы тут… того… прощения просим, — сказал он и утащил приятеля в сторону.

Двор опустел.

Вера перевела дух, спрятала пудреницу.

— Что же вы, дружочек, — сказала она студенту. — Быстрее реагировать надо. Как чувствуем себя?

— Спасибо… Великое спасибо. — У парня появился легкий румянец, но губы дрожали. — Нормально…

— Так, — сказала Лученко. — Тут за углом должно быть кафе. Есть? В вашем замечательном городе всегда есть кафе за углом. Ведите. Ну, шагаем, не стоим на месте.

Черноволосый студент, немного все-таки заторможенный и замороженный, послушно вывел неожиданную спасительницу со двора.

— Что значит «копати»? — спросила его Вера.

— Пинать ногами, — ответил парень и передернул плечами — видимо, от озноба.

Вера успокаивающе сжала его локоть: «Все уже позади». Они свернули в узкий проход между домами, вышли в какое-то непонятное место: то ли двор, то ли аллея. На доме висела табличка: «пров. Крива Липа». Увидев вывеску «Бар "Пес», они спустились в полуподвал. Спасенный парень, потирая дрожащие ладони, сел на высокий табурет у стойки.

— Чаю, будьте так любезны…

Бармен взглянул на него искоса, буркнул:

— Тут такой фигни не наливают! — и налил студенту грамм пятьдесят коньяку из плоской бутылки. Дождался, пока тот выпьет, и тогда уже налил чаю.

Вера усмехнулась. Ну, тут он придет в себя!.. Надо оставить парня, он стесняется меня, не знает, как благодарить… Тем более что мне действительно не помешает выпить где-нибудь кофейку.

Она поднялась по истертым ступеням вверх, на морозный воздух. Город уже не казался таким дружелюбным. Массовая истерия — неприятная штука. Неужели достаточно парочки идиотских статей в газетах, чтобы так перепугать мирных обывателей? Значит, достаточно. Знакомо, известно издавна. Психологические эпидемии. Кроме влияния статеек происходит взаимозаражение людей страхом, взаимоиндукция и цепная реакция агрессии. Все это уже было, и не раз. Ведьмомании, охота на якобы одержимых бесом… Всякие идеологические и религиозные всплески с оттенком истерии. Тот же фашизм… И прочие, менее агрессивные психологические эпидемии вроде внезапного увлечения чем-то модным, разных суеверий. А вампиробоязнь, кстати, в Средние века возникала регулярно. В Сербии, кажется, или в Австрии в восемнадцатом веке даже распространяли правила-рекомендации по мерам безопасности при встрече с вампиром. Своеобразные инструкции, так сказать, памятка пользователя…

И ведь главное, что попавшие под влияние массового страха, как вот сейчас вампиробоязни, совершенно не понимают, что происходит. Не способны отдавать себе отчет, что заражены психологической инфекцией, индуцированы кем-то — соседями, средствами массовой информации. И свято уверены в правоте своего поведения. А у некоторых потом наступает мучительное, стыдное прозрение…

5

Вера миновала два узких сумрачных квартала, зажатых между высокими старыми домами, и увидела долгожданное кафе. Вошла в дверь, откуда в зимнюю стужу просачивались бодрящие кофейные ароматы. Уютно, полутемный маленький зальчик, посетителей всего три- четыре человека, остальные столики пустуют — то, что надо. Взяла у подошедшей девушки книжечку-меню, задумалась. Как всегда, экспрессо? Или капучино?.. Так, что тут у них… Ага, вот что я хочу сегодня; кофе по- восточному. Кажется, его готовят на раскаленном песке. И профитроли.

Едва лишь ей принесли заказ, подошел мужчина профессорского вида.

— Чи нэ мае пани запалкив? — обратился он к Вере. Седоусый, с курительной трубкой в руке.

Вера застыла, не зная, что ответить. Что еще за «запалки»?

— Выдко, не мае, — вздохнул галичанин с неподражаемой бархатной интонацией. Забавно, но кажется, «профессор» явно намеревался познакомиться с приятной панянкой!.. Он неторопливо вернулся к своему столику.

До Лученко донеслись обрывки столь же непонятных слов: «Мы выкладатымем се…» «Такым побытом…» «Боны допомынаються одного…» Вдруг послышалось: «Вампиров в наш просвещенный век существовать не может. Разве что в налоговой инспекции». Собеседник говорившего тихонько рассмеялся и ответил: «Я тоже удивляюсь, как легко наши добрые сограждане поддаются панике…» Вера насторожилась и прислушалась. Но ей помешали: к ее столику подсел мужчина. Положил на скатерть небольшой блокнот и тщательно отточенный карандаш.

— Вы пейте кофе, а я вас порисую, — предложил незнакомец. — Да? Пока вы будете смотреть в окно. У вас лицо примечательное.

Сказано это было с таким обаянием, что Вера не стала возражать.

— Что такое «запалки»? — спросила она, с наслаждением отпивая кофе из тяжелой керамической чашки.

— Спички. Здесь так знакомятся.

Вера улыбнулась краешком губ. «А ты знакомишься, рисуя женские профили. И хочешь подловить меня на вопросе "Чем же мое лицо примечательно?" Нет, этот номер у тебя не пройдет. Такой метод знакомства стар как мир…»

— А вот у вас самое обычное лицо. Лицо пирата, — обозначила Лученко.

— Как вы сказали? — удивился рисовальщик. И вдруг рассмеялся, весело прихлопывая в ладоши. — Вы не поверите, но в кругу друзей меня так и называют — Пират!

Он действительно напоминал матроса, сошедшего наконец на берег после долгого плавания. Коренастый, небольшой, лицо самое обыкновенное, нос пуговкой, глаза лукавые, зеленоватые, седеющие на висках волосы торчат густым ежиком. Круглая голова на широкой шее, в вороте клетчатой рубашки виднеется полосатая тельняшка. Усат и бородат. Детская улыбка выскакивает из бороды внезапно, как котенок из клубка шерсти. Наверняка нравится женщинам, особенно вот этой гремучей смесью пирата и ребенка. Из зеленой безрукавки с кучей карманов торчат карандаши, фломастеры, блокноты, ручки. «В общем — канцтоварищ», — подумала Вера и улыбнулась только что придуманному слову.

— Вы тоже на фестиваль? Я вас с Лидушей видел, когда вы поселялись, — заметил Пират.

—А я на вас не обратила внимания.

—Это естественно, — ничуть не тушуясь, сказал незнакомец. — Чтобы обратить на меня внимание, со мной надо пообщаться. Хотя бы полчаса. Тогда вам станет интересно и вы заметите, какой я обаятельный и привлекательный. — Он помедлил в ожидании ответа, но женщина промолчала. — А теперь вы должны сказать, что я от скромности не умру. — И снова детская улыбка вынырнула из пушистой бороды.

—Банальностей я стараюсь не говорить… Почему вы не со всеми, не на фестивальной тусовке?

— Они поехали на неправильную экскурсию. Мне это неинтересно. И я решил пойти своим путем, — лукаво подмигнул зеленый глаз.

—Да? А что же такое «неправильная экскурсия»? — Все-таки ему удалось ее удивить.

— Неправильная — это такая, когда после завтрака тебя запихивают в туристический автобус и навязывают экскурсию по городу. Ты усаживаешься с покорностью пациента, ждущего обязательной прививки. В воздухе сразу повисает что-то монотонное о XIII веке, о галицком князе Даниле и его сыне, в чью честь и назван город… Шведский король Карл… Захвачено… разрушено и восстановлено… Нет, это неправильная экскурсия.

— Какая же, по-вашему, правильная?

— Когда ногами. В вашем случае — ножками, — не удержался Пират от лукавого комплимента. — Нельзя город рассматривать из окна автобуса, так он ничего не расскажет. Его нужно обойти, неторопливо всматриваясь. Для экскурсий, что ли, мы бросаем все свои дела и трясемся в поезде, несемся в самолете? Не могли мы дома, что ли, справочники почитать? Нет! Мы едем в другие места на свидание с Городом. Чтобы узнать его лицо и понять характер. Чтобы наполниться им. Чтобы потом, спустя много времени, доставать свои воспоминания, как драгоценности из сундука, и любоваться ими, и переживать их снова…

— Вы бывали раньше во Львове? — спросила она Пирата.

—Лет сто назад. Хотите, побродим?

—Почему бы нет?

Львов укрыл их черепицей уютных домов, башнями, рельефными фасадами, увитыми чугунной вязью балконов. Он запутал двух гостей кажущейся бессистемностью переулков и улиц. Старая брусчатая мостовая в ледяной крошке была совсем не удобна для транспорта и пешеходов, зато придавала городу еще одну краску давнего прошлого. Когда они пересекали очередную улицу, Пират крепко придержал Веру за локоток. И она почувствовала себя надежно.

Пожилая дама в какой-то сложной шляпке опознала в них приезжих и решила осчастливить рассказом о месте, где они с кощунственной беззаботностью все разглядывали. Пришлось внимать. Не все слова Вере были понятны, но общий смысл она уловила. Оказывается, улицу эту, как водится, несколько раз переименовывали. Она известна с XVIII века как улица Святого Яна, а позже Академическая. Сто с лишним лет назад здесь протекала река Плотва, затем ее зачем-то упрятали под землю…

Вера и Пират поблагодарили неожиданного гида и пошли дальше. Он предложил взглянуть на город с самой высокой точки — от Высокого замка. Ну, с высокой так с высокой. Они прошли мимо Арсенала и памятника первопечатнику Ивану Федорову, по скользкой дороге забрались куда-то вверх и оказались на Замковой улице. Вера любовалась открывшимся видом на центр города. Соборы, башни, костелы… Красночерепичные крыши, припорошенные снегом, — точно брусника во льду…

Пирату, пыхтящему после крутого подъема, почему- то сделалось ужасно весело. Он принялся лепить снежки и кидаться ими, как ребенок. Вера охотно поддержала забаву: прочь, грустные мысли, до свидания, меланхолия!..

Посмотрели на Львов сверху? Посмотрели. Теперь вниз, в старый город! Пробовать многослойный пирог истории на взгляд, запах, цвет. Словно ты пробуешь на вкус само время. Оно, время, дано и человеку, и городу от рождения, а прошлое наращивается культурными слоями, приобретается трудным опытом. Но лишь человек не хранит, что имеет. Город же тщательно сохраняет, сгущает все накопленное. Одни только названия улиц — словно театр времени: Галицкая, Ставропигийская, Друкарская, Подвальная…

Уже ждешь маленького чуда от каждого перекрестка, от любого поворота. Вот оно и появляется — настенная скульптурка над входом в заведение «Пьяный кентавр». До чего же хорош! На веселом личике с круглыми глазками выражение «веселья сердечного». Похоже, он не просыхал с рыцарских времен. В руках у кентаврика кружка, на голове корона — ну просто маленький королек средневековья. Вот как надо отдыхать!

—Обратите внимание, — заметил Пират, — мы до сих пор не познакомились, но это нам вовсе не мешает замечательно общаться. Спросите меня — почему?

Его лукавая физиономия светилась пушистым обаянием сквозь бороду и усы. Озорные зеленые глаза посверкивали, как у кота.

—Почему?

— Потому что там… — он посерьезнел и указал ладонью в перчатке вверх, — ни у кого из нас не будет имен. А только крылья.

В разгар беседы зажурчал звонок мобильного телефона в Вериной сумочке. Неужели Андрей наконец?! Нет, Лидка… «Ты куда пропала, бессовестная? У нас обед, пора подкрепиться!» — «А где вы, фестивальщики, устраиваете групповую обжираловку?» — «В кофейне "Смачна филижанка", давай сюда».

— Ладно, постараюсь найти вашу «Смачну филижанку», — согласилась Вера.

— Я вам покажу, — предложил Пират. — Мне ведь туда же. Пора воссоединиться с остальной фестивальной братией.

Разгоряченные крепкими напитками братья-аниматоры, по всему видать, уже успели познакомиться с местным диалектом: над составленными вместе тремя столиками звучало сыто-довольное «Як мае буты». Лида Завьялова налетела на Веру, затормошила, удивилась Пирату, ревниво спросила: «Когда это ты успела с Ветровым познакомиться?»

—Очень приятно, — склонил круглую голову Пират. — Эдуард Ветров.

—Вера Лученко, — назвалась она. — Я давно поняла, что вы и есть тот самый Ветров.

—Тот самый? — Он с улыбкой взглянул на Завьялову. — Понятно.

— Что тебе понятно? Кроме своих рисунков и мультиков, ты ничего знать не знаешь, — поддела его Лида.

— Зато я знаю, что дам нужно кормить. Прошу к столу, — пригласил Ветров.

Вера сказала, что ей все равно, что заказывать. И по выбору Ветрова ей принесли курицу, фаршированную апельсинами. Румяная корочка, аромат и вкус… Лученко оценила новое для нее блюдо и произнесла «Як мае буты!» с видом заправской галичанки.

Неподалеку послышались шумные возгласы. В кафе зашел мужчина в дорогой мохнатой шубе, многие бросились к нему. Подошедшим он говорил «дай Боже здоровья», обнимал и целовал. Вера сразу узнала это круглое улыбчивое белоснежное лицо, умные плотоядные глазки, которые много раз видела по телевизору. Батюк, известный театральный режиссер со склонностью к эпатажу, неуемный говорун и эпикуреец, находка для различных ток-шоу и телепередач.

Увидев Завьялову, он просиял, театрально воскликнул «Лидуша!» и направился к ней с распростертыми объятиями.

—Дай Боже здоровья, дытынко!

— Рада вас видеть, Роман Григорьевич!

Они смачно поцеловались. Лида представила Лученко:

—Познакомьтесь: Верочка, моя подруга и личный психотерапевт. Ну, Романа Григорьича представлять не надо.

— Ныне я почетный сопредседатель жюри анимационного конкурса, — галантно наклонился Батюк и поцеловал Верину руку. От него пахло дорогим мужским парфюмом. — Используют. Забивают микроскопом гвозди. А от этого микроскоп может превратиться в молоток! — Он дурашливо погрозил Лиде пальцем с золотым перстнем.

—Как же, превратишься ты, — улыбнулся Ветров. — Сам кого хочешь превратишь в выжатый лимон.

—Эдичка! Дай тебе Боже здоровья, дорогой. — Батюк глянул в Верину тарелку и громко, с пафосом заявил: — Предаетесь разврату! Я тоже хочу!

—Присоединяйтесь, — предложила Лученко, указывая на стул рядом с собой.

—Лида! Ты только в меню взгляни, тут прямо эротическая пища! Слушай! — Мэтр с выражением продекламировал: — «Печеное яблоко с миндалем», «Груша с карамелью и миндалем со сливками». Это же настоящий пищевой оргазм!

Он заказал шницель по-венски, с драматическими театральными паузами стал рассказывать Вере, как купил очочки от «Версаче» в Милане, а пиджачок в Нью- Йорке тоже от него же, а туфельки от «Прада». А парфюм «Хайер энерджи» снова-таки от «Версаче» нашего благословенного… Трепотня театральной знаменитости убаюкивала, но Вера понимала, что надолго он тут не засидится. Действительно, ровно через пять минут его позвали и Батюк ушел к другому столику, увлекая за собой Завьялову.

Когда они отошли, Пират-Ветров вдруг без всякого перехода сказал:

—Знаете, как я лечусь от плохих мыслей?

— Как? — Ей нравилось говорить с этим странным человеком.

— Если меня что-то раздражает или огорчает, я добавляю уменьшительное окончание и успокаиваюсь. Например: человечек — это звучит горденько. Или, скажем, человечек — мерочка всех вещичек. Мы наведем порядочек в экономичке новеньким составчиком кабинетика министриков. Это не ваше дельце, соседушка, вы хамчик, жлобик и дурачок. Идите в жопку.

Вера смотрела на него несколько секунд, стараясь сдержать смех. Но смеяться хотелось неудержимо. И она начала хохотать. А он, глядя на нее, тоже засмеялся. Его смех на низких частотах напоминал то ли хрюканье, то ли всхрапывание.

—Прекрасная донна, вы знаете, что юмор — самый верный путь к сердцу женщины?

— Даже более верный, чем путь через желудок к сердцу мужчины.

— Вы не боитесь? — В его проницательных глазах замелькали бенгальские искорки.

-Кого? Вас?

—Меня и себя. Если хотите знать — лучший секс наступает после пятидесяти лет.

— Глупости. Гораздо более опасен для женщины мужчина талантливый, необычный. Этот путь к сердцу еще короче юмора.

—О, в этом смысле я опаснее любых маньяков!..

Ветров трепался и рисовал в блокноте шаржи на окружающих, еда была вкусной, кофе крепок и ароматен. Все вроде хорошо. Почему же стало вдруг так тревожно? Почему в уголке правого глаза что-то мешает, беспокоит? Не соринка, нет — что-то мелькающее, странное.

Вера повернула голову вправо, внимательно всмотрелась. Кто там? Люди на высоких стульях у стойки? Пьют ликер… Обыкновенные посетители. Бармен? Двигает джезвами в лотке с раскаленным песком… Обычный парень. Девушка-официантка? И с ней вроде все в порядке, нормальная девушка. Только лицо уж больно серьезное. Мечется от барной стойки к столикам, ныряет за дверь в подсобку. Наверное, моет там посуду…

Официантка в очередной раз зашла в подсобное помещение. И в мгновение, пока она открывала и закрывала дверь, Вера через узкую щель увидела на полу меловые полосы. Жирно нарисованный на крашеных досках силуэт человека.

Беспомощно упавшего, разбросавшего руки и ноги.

О господи!..

Сердце бешено заколотилось. Она с обостренным вниманием осмотрела полутемный пустой зал кофейни. Неужели это было здесь?

— Что с вами, уважаемая? — заметил перемену в собеседнице Пират.

Она приложила палец к губам: тихо.

Да, та же самая стойка. Та, что ей приснилась. И вон в том углу сидел кто-то в капюшоне. Потом он вошел в эту дверь. За ним устремился бармен. И…

М-м-м, как закружилась голова!

Как же это? Зачем?

За что?!

Привычная чувствительность дарит ее новым симптомом? Мало, значит, ей предощущать опасность. Чуять, что с человеком может случиться нехорошее. Реагировать головной болью на проблемы близких людей. Теперь вот, пожалуйста, — вещие сны. Или вещий сон — это другое? Э, какая разница. Дело не в четких формулировках. Убийство произошло именно здесь. Точно. Можно никого и не спрашивать.

Так что поздравляю вас, психотерапевт Вера Лученко, Шэ Холмс в белом халате!.. Доморощенный, блин, следователь, мастер попадания в криминальные ситуации. Чемпионка по вытаскиванию ближних из дерьма. Опять во что-то втягиваешься. Что же тебя ждет в этом городе? Не случайно так все сошлось. Ох, не случайно!.. Словно котенка, тычут тебя носом, предупреждают: готовься, детка, вот чем ты будешь в ближайшее время заниматься.

Почему организаторы фестиваля выбрали для посиделок именно это кафе? Судьба у нее, что ли, такая? Постоянно сгущаются вокруг Веры Лученко странные истории. Загадки, требующие ответа…

Лученко встряхнула головой, привычным усилием воли сосредоточилась, разгладила помрачневшее лицо. Ладно. Проехали. Надо переключиться. Подумать… Что недавно так удивило ее? Рассказы проводника Михаила о «проклятых книжках». Да-да, тут есть бросающееся в глаза несоответствие. А именно: для человека мало-мальски грамотного книга никогда не может быть носителем опасности, зла. А если поиграть в сравнение книг и людей? Вера ведь умеет «читать» людей. Хотя книги читать легче. Можно ли себе представить книгу, которая сопротивляется чтению, не хочет, чтобы ее открывали и листали?

—Ты, Ветров, не умрешь своей смертью! — громко сказали над ухом у Веры. — Ты умрешь от того, что я тебя убью, скотина!

— Знакомьтесь, моя жена, Кармен, — невозмутимо произнес Пират.

У столика стояла женщина маленького роста с очень сердитым лицом.

— Это кто еще такая? — усаживаясь на третий стул к столику и бесцеремонно разглядывая Веру, спросила ревнивица. — Очередная любовница? Ты точно сексуальный маньяк. — Похоже, она слышала последнюю реплику мужа.

— Ваш муж еще не успел со мной познакомиться. — Лученко спокойно позволила осмотреть себя с ног до головы. Потом повторно заказала кофе с маленькими ореховыми печеньями и, в свою очередь, принялась рассматривать Кармен.

Острижена почти под корень, лишь над лбом торчат несколько длинных острых прядей. От этого похожа на кактус. Скорее всего, и характер колючий. Без головного убора в мороз, но зато укутала шею длинным малиновым шарфом. Дутая болотного цвета куртка и черные джинсы — стандартное безликое облачение.

— Значит, я вовремя! — По-хозяйски расположившись за столом, Ветровская жена обратилась к официантке: — Мне чашку эспрессо и то самое печенье, какое заказала эта пани.

Ветров отошел к барной стойке и заказал себе коньяк. Там он перевернул страницу своего альбома для эскизов и стал рисовать бармена.

— Вы думаете, я ненормальная, — сказала Кармен с утвердительной интонацией. — Гоняюсь за собственным мужем и устраиваю ему сцены у фонтана. Так вот, милая моя, у меня есть на то веские причины!

—По-моему, вы абсолютно нормальны. Это я вам говорю как специалист.

—Да? — оскалилась Кармен. — А когда я зарежу своего гениального кобеля, а потом вас, вы тоже скажете, что я нормальная?

Вера улыбнулась.

—Стараетесь соответствовать своему имени?

—Да, ведь Кармен — синоним ревности.

— Вы что-то перепутали. Кармен — синоним свободы, желания любить кого хочется. Она как раз жертва ревности. Она никого не трогала, это ее зарезал ревнивый Хосе.

Ветрова пожала плечами и стала пить кофе, держа чашку двумя руками. Она не знала, что сказать, и выглядела озадаченной.

Тут к ним подошла Лидия Завьялова. Ее перемещение по кафе сопровождал шум — словно громче звучала музыка в колонках, и посетители как будто говорили на повышенных тонах вслед актрисе.

— Вот ты куда спряталась! — обратилась она к Вере. Кивнула ревнивице: — Привет, Кармен! Где твой благоневерный? — Но тут же сама увидела Ветрова у стойки бара и устремилась туда с объятиями и поцелуями.

— Можете сами убедиться! — Кармен призывала Веру в свидетели. — Стоит только отвернуться, как его уже кто ни попадя целует! Нет, вы только посмотрите!

На ее круглом личике, обрамленном остренькими лакированными прядями, читалось: «Оставь, оставь в покое моего Ветрова, оставь его мне, ну что тебе, трудно?! У тебя же мужиков грузовик с прицепом! С твоей красотой, Завьялова, ты себе еще кого хочешь найдешь! Ты это умеешь, это у тебя лучше всего получается! А я не умею. Как я его на себе женила, сама не пойму! Ну не трогайте вы его все!!! Пусть он хоть немножечко будет моим, а?»

Какая же ты книга, Кармен Ветрова? Малозаметна, теряется на полке среди других, оформление тускловатое. Начнешь читать — страсти-мордасти, а вникнешь и поймешь: обычное естественное желание любви. Такое же, как у всех. Сентиментальный роман ты у нас будешь, жена Пирата-Ветрова…

—Э, да успокойся ты, Кармен! Не съем я твоего Эдика! Ну, может, откушу маленький кусочек. — Лида уже присаживалась к столику.

—С огнем играешь, Завьялова! — нахмурилась ревнивица.

— Здравствуйте, панянки, — прозвучал приятный баритон.

Над столом навис блондин в синей спортивной куртке. Высокий рост, широкие плечи, светлые серо-желтые глаза напоминают взгляд молодого волка.

—О! Как ты нас нашел? — просияла Лида. — Олаф! Познакомься, это Вера, моя лучшая подруга. А это… — Она на секунду задумалась, как представить жену Ветрова. — Это просто Кармен. Знаешь, из оперы Визе.

—Для кого просто Кармен, а для кого Кармен Рустамовна Ветрова, — надменно подняла бровь женщина и протянула блондину руку, которую тот и пожал.

— Можно к вам? — тактично спросил он, с любопытством присматриваясь к женщинам, словно решая, какая из них могла бы стать его подругой.

—Ты еще спрашиваешь?! — Завьялова засуетилась, пододвигая для него свободный стул рядом с собой. — Вчера приехал? До открытия фестиваля?

— От тебя невозможно ничего утаить, Лидия, — широко улыбнулся швед.

—Ну? Зачем же ты так торопился? — требовательно спросила актриса.

— Каюсь, грешен. — Олаф театрально приложил руку к сердцу и склонил голову с обширной копной прямых соломенных волос. — Но зато я искал и раздобыл потрясающую вещь. Вот!

Он выставил на стол длинную коробку. Открыл крышку. На белом атласе лежал кинжал, украшенный серебром и золотом, драгоценными камнями и перламутром. Даже в приглушенном свете кофейни кинжал сверкал холодным азартным светом.

—Что скажете? — обратился гордый владелец антиквариата к слабому полу.

—Красивенький ножик, — обронила Кармен.

— Это не ножик! Это казацкий кинжал! — возмутился Олаф Боссарт. — Называется домаха. Чудо как хорош!

— Чудо чудное! Диво дивное! — захлопала в ладоши Лида. — Он восхитителен! Такой старинный, антикварный! — На них стали оборачиваться с соседних столов. Официантки и бармен тоже с интересом наблюдали за киношниками.

—А вам, Вера, нравится? — спросил Олаф у молчавшей женщины.

— Я не люблю оружие, — сказала она.

— Ты с ума сошла! Даже такое красивое? — Лиде хотелось сгладить неловкое замечание подруги.

Она посмотрела недовольно на Веру. Дескать, ты, подруга, не всегда и не всем режь правду-матку. Могла бы сказать красавцу Олафу что-то приятное и не выпендриваться.

— Как можно не любить оружие? — удивился Олаф. — Оно же такое…

Внезапно Верину сторону приняла Кармен.

— Ваши мужские игрушки красивы, но опасны. А если этим казацким кинжалом кого-нибудь убьют?

Швед расплылся в улыбке.

— Зачем убивать? Это атавизм. Нет, от оружия только польза. Меньше страха, когда есть оружие. Тут вот ходят слухи про львовского вампира, так у меня есть чем защититься и вас защитить. — Он хохотнул, чтобы все поняли, что это шутка. Но шутка не удалась, при слове «вампир» в кофейне стало тихо. Тогда блондинистый швед пожал могучими плечами и добавил: — Ну хорошо, у меня в коллекции есть также пистолет. Можно зарядить его серебряными пулями. А чего они еще боятся? Света?

От стойки ответили, что да, солнечного света, но где его возьмешь зимой. Кто-то перекрестился: «На все воля Божья». Кто-то заявил, что не верит в вампира и что никакие на свете вампиры и прочая нечисть не помешают кое-кому завоевать Гран-При. При этом несколько человек искоса посмотрели на Ветрова. Тот не слышал и все рисовал в своем блокноте.

Лученко в это время постановила, что Боссарт — исторический роман. Неторопливость, плавность, большие объемы, любовь к прошлому, дотошность в деталях… Тут его позвали фестивальщики, ввалившиеся в теплую кофейню с мороза. И он отошел к ним вместе со своей коробкой, чтобы в мужской компании просмаковать свое приобретение.

Одного из вошедших, лысоватого господина в дорогом черном кашемировом пальто, сразу обступили. «Дай Боже здоровья», — послышались традиционные приветствия. Ему задавали вопросы, ему улыбались, его приглашали присесть за стол. Подошел Батюк, обнял лысоватого, заговорил, начал опутывать своей декламацией. Однако, увидев Завьялову, вновь прибывший направился к ней.

—А вот и герой наших мультиков! — завопила Лида, обнимая и целуя его.

— Почему это? — поднял брови смуглый «герой», приятно улыбаясь.

— Потому что главный герой всех мультфильмов и вообще любых фильмов — это продюсер, — торжественно продекламировал неудержимый Батюк. — Он даже главнее нас, бедных зависимых театральных режиссеров. Да, Авраамушка?

—Шутишь, — улыбнулся кашемировый, — кто может быть главнее народных артистов страны?

—Знакомься, — сказала Лида. — Моя подруга Вера Алексеевна Лученко. Я тебе о ней рассказывала. Мам- суров Авраам Тембулатович, наш главный герой и спонсор фестиваля!

Тот наклонился и галантно поцеловал Верину руку. Широкоплечий крепыш выделялся среди остальных, как породистый пес среди дворняжек. Под распахнутым пальто — классическая темная «тройка», белоснежная сорочка, в манжетах сверкают золотые запонки, широкий песочного цвета галстук с бриллиантовой заколкой, вывязанный мягким узлом по последней моде… «Он похож на антикварный энциклопедический словарь, — подумала Вера, — добротный переплет, толщина, основательность, знает себе цену. И немалую…»

Казалось, своим появлением Мамсуров затмил всех мужчин. Но когда к столику вернулся Ветров, то вновь непонятным образом завладел вниманием окружающих.

— Представляете, здесь моют заварочный чайник. А это неправильно!

—Почему? — удивилась Лида.

— Вот японцы заваривают чай в посуде из необожженной глины. Его пористые стенки впитывают летучие эфирные масла и придают чаю ту тонкость аромата, которую на Востоке ценят даже выше вкуса. Авраам подтвердит.

— Подтверждаю. — Спонсор рассеянно кивнул лысеющей макушкой, окруженной блестящими от геля каштановыми волнами. Его, судя по всему, несколько обескуражила способность Ветрова становиться центром любой компании.

— С каждой заваркой запах становится богаче, а чайник дороже. Накапливается история… У японских чайников есть родословная. — Пират серьезно оглядел своих собеседников.

«Конечно же, — подумала Лученко, — Ветров — это детская книга. Простой понятный язык, крупный шрифт, веселые картинки, легкость чтения. Радует и развлекает».

Несмотря на затеянную с самой собой игру в людей- книг, она почувствовала усталость. Наливалась тяжестью голова, непрекращающийся гомон начал раздражать… В кафе было шумно и тесно. Вера отправилась к себе, сказав подруге, что вечернюю фестивальную программу пропустит, что у нее разболелась голова и она хочет отдохнуть.

В номере она легла на широкую кровать, привычно расслабилась, отпустила все мысли и заботы. Засыпая, заказала себе сон про Андрея. Так уже бывало — что закажет перед сном, то и приснится. Или ничего не снится, что чаще. Но сейчас вместо Двинятина она увидела худенькую девушку с коротко стриженными рыжими волосами. Похожая на подростка, та сидела в кофейне и читала листок, вложенный в книгу в сером чехле с желтым пятном какой-то эмблемы… Девушка раскрыла книгу и, прихлебывая кофе из толстой керамической чашки, — пробежала глазами несколько страниц. Допила, спрятала книгу в рюкзачок, набросила на себя серый кроличий полушубок, натянула вязаную шапочку с красным помпоном и поспешила в сумеречный вечерний город. Вот и маршрутка. Салон вечером наполовину пуст. Почему она все время оглядывается? Почему ей чудится чей-то упорный взгляд? Никто на нее не смотрит, вокруг равнодушные усталые лица. Каждый погружен в собственные мысли.

Ты правильно делаешь, детка, что никому не доверяешь. Беги к своему дому, оглядывайся, ускользай. Только почему ты стесняешься своего страха? Страх — вещь полезная. А ты-то думаешь, что дрожишь от холода и сырости, что твоя шубка старенькая и не греет, что надо меньше ужастиков смотреть. Нет, ты дрожишь от страха. Не заходи в лифт! Зашла. Вслед за ней зашел мужчина в пятнистой куртке с капюшоном и сразу отвернулся. Поздний гость к соседям… Девушка нажала кнопку, со вздохом облегчения вышла на своем девятом этаже. Лампочка на площадке, как всегда, не горела…

Вера во сне изо всех сил напряглась, сжала зубы и отвернулась. Но куда бы она ни поворачивалась, всюду видела: тело девушки летит вниз из открытого окна площадки между восьмым и девятым этажом. Падает и падает, без звука, как падает снег. И можно разжать зубы, можно уже не корчиться от сострадания — девушка ничего не почувствует от удара о землю. Потому что перед тем, как выбросить из окна, ей разорвали сонную артерию.

И кровь вытекла на снег.

6

Никто не ожидал, что Эльза закатит истерику. Хотя многие были знакомы с ее привычкой превращать все вокруг себя в театр абсурда. Но на этот раз экзальтированная дизайнерша, похоже, перестаралась.

А как славно начиналось! Отдельным фестивальным мероприятием проходил показ сумок дизайнерши Эльзы. Просто Эльзы, без фамилии — так модно. Казалось бы, что общего между женскими сумками и мультипликацией? Это смотря какие сумки. Ведь у Эльзы не вещи, а перформансы. В банальном сумочном формате она умудрилась создать свой отдельный мир.

Можете себе представить сумочку в виде домика из сказки Андерсена, с островерхой крышей и готическими оконцами? Нет? А сумку — чашку кофе, с ручкой в виде ложки, да еще с привязанными на веревочке кусками рафинада? И кубики-то будто настоящие, сахарные. Или недавняя коллекция. Открываешь сумочку, а это нарядная квартирка со спаленками, гостиной, кабинетиком и даже каминчиком. На диванах и в креслах гости сидят. Другую сумку-квартирку откроешь — перед тобой горничная. Убирает хозяйское платье в шкаф, а сама хозяйка тут же, в розовом будуаре. И сжимает ее в объятиях страстный мужчина, и явно не муж. Вот так посмотришь и подумаешь, что у всякой вещи есть своя собственная личная жизнь, и не стоит в нее вторгаться…

Короче говоря, забавные сумки сотворяла Эльза, заставляя модниц покупать свежий шедевр по немаленькой цене. В рекламе такие вещи, понятно, не нуждались, однако Эдуард Ветров однажды сделал с Эльзиной сумкой крохотный мультик, очень смешной. Его крутили по всем каналам, и многие думали, что это рекламный ролик.

Вот почему никого не удивил показ-аукцион сумок от Эльзы на фестивале мультфильмов. Удивила сама Эльза: едва закончилось мероприятие, она принялась метаться, театрально подвывая и заламывая руки: «Погубили! Погубили бедя!» Срывала с вешалок платья и швыряла их в ошеломленных зрителей. Сдергивала с навесных карнизов роскошные ткани, драпирующие подиум в глубине зала, и резала их ножницами. Искусственные цветы и плетеные корзины топтала ногами. Даже для такой нервной особы это было уже слишком!

Правда, когда помощники дизайнерши увидели Лученко, они вздохнули с облегчением: Вера Алексеевна, психотерапевт и давняя знакомая Эльзы, справится. И действительно, она умудрилась буквально за пару минут утихомирить истерику дизайнерши…

Весьма немногие, в том числе Лученко, знали историю известной сумочницы. Это теперь показаться в обществе без Эльзиной сумки стыдно, словно без одежды вовсе. А несколько лет назад о ее существовании никто и не догадывался. Один из глянцевых журналов сообщал по секрету, что дизайнерша — якобы жена какого- то невозможно богатого итальянского графа. И граф этот, дескать, женившись на Эльзе и увезя ее в Италию, взял и запер ее дома со всей своей многочисленной итальянской родней. От скуки и гама запертая Эльза сделала свою первую сумочку.

Надо заметить, добрая Эльза в начале своей сумочной карьеры раздаривала свои маленькие шедевры направо и налево. Но однажды в доме графа кончились деньги. С графьями это бывает. Толи в карты итальянский муж проигрался, то ли еще что, но только пришлось графине заняться дизайном сумок для пополнения истончившегося семейного бюджета. Так женское рукоделие превратилось в прибыльный бизнес.

Если называть вещи своими именами, то Эльза привела бомонд к некоему сумочному помешательству. Все возжелали ее сумок. Обычно, купив одну, тут же требовали других на все сезоны. Получив четыре разные сумки, просили еще для вечеринок и всяческих «пати». И так далее, пока не подбиралась своя сумочка к каждому туалету, к каждой паре обуви, шубке или брючкам. Благодаря феноменальному спросу Эльза процветала. Существовал ли на самом деле граф и процветал ли он, известно было только В. А. Лученко, а она никому не расскажет…

Итак, зал был декорирован под салон начала века. Там и тут стояли ширмы и деревянные зеркала с пуфами, обслуживающий персонал красовался в коротких черных платьицах а-ля Шанель. Нитки искусственного жемчуга украшали юные шейки девушек-моделей, которые дефилировали с изящными сумочками среди гостей. На аукцион-показ знаменитых сумок прибыли самые богатые и известные дамы города. Еще бы, сумки от Эльзы — это было настоящее событие даже для искушенного европейскими изысками Львова! И фестивалю мультфильмов от этого только польза. Ну, если не фестивалю, то его спонсору…

Для разогрева публики сначала предложили смешные и трогательные сумки-губы, сумочки-бабочки, сумки- животные. Они ушли с молотка в первые же минуты. А затем, под восторженный гул зала, вынесли перформансы. За них дамы уже были готовы заплатить настоящие деньги.

Певица Вожена сражалась с тремя дамами за обладание сумкой в виде японского домика для чаепитий. Вещь досталась ей, и Вожена не скрывала своей радости. Политик Инга Веселовская купила сумку-сад, похожую на альпийскую горку. Они с Боженой радостно демонстрировали друг дружке содержимое сумок. У певицы внутри чайного домика гейша угощала чаем самурая. А в недрах альпийской горки у Веселовской сидел очаровательный бархатный крот. И все внутренние отделения напоминали прорытые кротовые ходы.

Наконец, вынесли ту самую сумку, внутри которой разыгрывались сценки из личной жизни. За нее пошло настоящее сражение между условно слабым, но финансово сильным полом. Победу одержала жена очень богатого бумажного магната Вероника Абдулова. Другого исхода никто и не ожидал: денег у Абдуловой хватило бы на все сумки от Эльзы.

В конце шоу-показа-аукциона покупательниц пригласили на подиум. Креативная идея принадлежала Рудольфу Миркину, арт-директору Эльзы. То есть женская половина столичного бомонда должна пройтись со своими приобретениями перед многочисленными телекамерами. Диктат модельерши Эльзы и ее креатора Рудика почему- то всем понравился. Жены дипломатов, бизнес-леди и любовницы политиков сновали по подиуму, воображая себя этакими штучками, вроде топ-моделей. С улицы это выглядело неправдоподобно. Но кто создает вещи «от кутюр» в расчете на улицу? Самые диковинные и смелые предложения Эльзиного творческого гения не имели бы ни малейшего шанса на выживание без спроса этих богатых дам.

Когда почти все дамы, кроме госпожи Абдуловой, отправились по домам, разразился скандал.

— Оспади! Спаси и помилуй! — истерически вскрикивала Эльза, закрывая длинными бледными пальцами личико.

—Эльзочка, миленькая, что с тобой? — суетился вокруг нее арт-директор Миркин.

— Куда вы дели мою вещь? — надменно наседала на дизайнершу бизнес-леди.

— Подозревать бедя? Бедя, итальянскую графиню, как какую-то шпану?! — Эльза сморкалась в носовой платок. Слезы бурными потоками текли из ее накрашенных глаз. Ручьи прорезали в розовых румянах черные коридорчики. — Я этого де переживу! Я погибла! — Вдруг дизайнер- ша отняла руки от лица и повела себя совсем не по-дворянски, — Я ничего не брала, твою мать!!! — И взвыла на такой высокой ноте, что у всех заложило уши.

Звуковые эффекты она сопровождала вырыванием из головы своих выбеленных волос. Лишь когда в ее маленьких кулачках собралось уже приличное количество прядей, помощники графини начали хватать ее за руки и обмахивать программками аукциона.

—По-моему, нужно вызвать врача, — сказал кто-то.

Вот тут-то Вера и вмешалась.

— Врач уже на месте! Расступитесь! — громко и уверенно сказала она, проходя между людьми и склоняясь к сумочнице.

— Верочка! Какое счастье! Вы пришли! — Эльза, хватая доктора за руки, горячо зашептала что-то ей на ухо.

Случилась, оказывается, ужасная неприятность. Украли последний шедевр дизайнерши: сумку-книгу в нежной кожаной обложке из молодого теленка, с позолоченной застежкой-пряжкой и угловыми декоративными нашлепками, украшенную стразами. Внутри сумки-книги размещались бесконечные страницы-карманы, выполненные с присущей дизайнерше изобретательностью. Казалось, весь мир женских мелочей способен поместиться в эту сумочку.

Сумка не была выставлена на аукцион, хотя лежала среди остальных в специальной коробке. Дело в том, что Вероника Абдулова уговорила Эльзу продать ей сумку после показа. Потихоньку. Все эти страшные события последнего времени, убийства, как-то связанные с книгами… Они, бесспорно, щекотали нервы избалованным дамочкам, клиенткам дизайнерши. И конечно, появление такой сумки в конце аукциона вызвало бы просто невероятный ажиотаж. Так Рудик и задумал: появление книги-сумки, усыпанной стразами Сваровски, должно было стать кульминацией вечера. Однако хитрая Абдулова приехала за час до начала аукциона, углядела в новой коллекции самые яркие вещи и сумела уговорить Эльзу, чтобы та не выставляла свой последний шедевр для всех. Ясное дело, Эльза сдалась не сразу. Поныла. Поканючила, поотнекивалась. Но когда Вероника предложила за сумку баснословную цену, то… само собой, сдалась.

И вот теперь сумка исчезла! И Абдулова, самая выгодная клиентка Эльзы, может стать врагом. Кошмар! В глазах Эльзы этот кошмар был виден ясно и отчетливо.

В глазах Абдуловой было видно только одно: «Отдайте мне мою собственность, низкие люди, не уважающие чужого». Она не успела подумать, что сумку мог украсть кто-то посторонний, и наседала на Эльзу. А скорее всего, думать она и не собиралась.

Лученко же поступила очень просто, как всегда поступала в таких случаях: вначале отвлечь и успокоить, потом начать выяснения. Абдуловой она велела отойти в сторонку и подождать. Дескать, либо это недоразумение и сумочка найдется, просто поискать надо спокойно. Либо, если налицо действительно кража, пусть разбираются те, кому надлежит разбираться по закону.

Уверенность Веры подействовала, и Вероника Абдулова отошла.

Затем Вера переключилась на Эльзу. С ней проще всего — нужно поговорить несколько минут на знакомые ей темы, и она начнет соображать. Не клиническая дура все-таки.

Гостиничный зал для проведения конференций тем временем уже наполовину опустел. Остались самые любопытные из приглашенных и основные участники фестиваля. Ветров, чувствуя почему-то свою ответственность за сумочный показ, не уходил, и не уходили его ближайшие друзья. Батюк стоял, как всегда, окруженный группой собеседников, и что-то громко декламировал.

Лученко, поглаживая Эльзу по руке, завела с ней разговор о клиентах, о работе, о собственных сотрудниках, о фасонах сумок.

—Вы знаете, Верочка, стоит мне увидеть женщину, и я сразу понимаю, какой фасон сумки ей подойдет.

Вера это понимает. Похоже на ее подход к шитью, когда она смотрит на ткань и сразу же видит себя в готовой вещи…

— Вот смотрите, — тараторила почти успокоившаяся дизайнерша, — я предлагаю женщине несколько моделей, среди которых и та единственная, какую я с первого взгляда ей мысленно предназначаю. Просто, если я предложу только одну, правильную, она мне не поверит. Решит, что я недостаточно внимательна к ней. Вы, как психиатр, понимаете меня, Верочка, правда? Ах, у большинства людей отсутствует культура выбора и ношения сумок. Поэтому необходимо провести хотя бы некоторое время среди них, померить, почувствовать, что это такое…,

Лученко вполуха слушала, а сама думала: кто мог похитить сумку? И главное, зачем? Ведь сумка — вещь, которую нужно носить! Какой смысл в краже, если потом ее нельзя продемонстрировать? Хотя кто знает. Здесь было полно народу, полсотни человек, наверное, не считая девушек-моделей и Эльзиных сотрудников: администратора, менеджера, двух швей и арт-директора…

Вера вглядывалась в лица, сканируя чувства, вникая в эмоции, погружаясь в привычные переплетения человеческих реакций. Из-за театральности Эльзиных слов и жестов трагедия больше смахивает на фарс. А может, это тот самый, модный сейчас пиар-ход? И не было никакой кражи, а есть лишь нарочно созданный повод для раздувания имиджа? Что сильнее преступления может возбудить интерес клиентов?

Лученко внимательно вгляделась в удлиненное бледное лицо своей бывшей пациентки. Тогда, после возвращения из Италии, депрессия сделала из энергичной веселой Эльзы почти бестелесную тень, печальным взглядом и вечным укором в глазах похожую на спаниеля. Тогда потребовалось около месяца работы… А теперь она опять выглядит несчастной брошенной собачкой: длинные белые волосы висят, как ушки у длинноухих пород, грустные карие глаза покраснели — словно весь мир обижает несчастное существо.

Продолжая быстро прочитывать психологические портреты окружающих, Вера Алексеевна посмотрела на столпившихся вокруг девушек, на озабоченного арт-директора Рудольфа Миркина, на Абдулову. Совсем другой женский тип. Вероника напоминает какой-то плодово-ягодный сбор: персиковая нежность кожи, роскошный цвет здоровья и достатка. Носик немножко длинноват, но это ее не портит, он смотрится изящной уточкой, тонким перышком, каким писали во времена деревянных ручек. От нервного напряжения он слегка подрагивает. По бокам от носика высокие, несколько слишком выпуклые нежно-розовые щечки. Небольшие выразительные глаза в пушистых ресницах — будто вишенки проглядывают сквозь листву. Такое лицо очень хорошо смотрелось бы на фарфоре…

Вера не успела додумать свою мысль до конца. В зале появились трое мужчин. Один вышагивал впереди, огромный, смуглый до черноты и насупленный. За ним маячили двое, по виду охранники. Абдулова сразу кинулась к черному, зашептала что-то. «Муж, — поняла Вера. — Тот самый "бумажный король"».

—Я погибла, — обреченно и даже почти спокойно сказала Эльза.

— Ничего, не бойтесь, — машинально ответила Лученко.

Дизайнерша сжала ладони.

— У нее не просто муж, а настоящий крестный отец. Мафиози! Ему стоит только глазом моргнуть, и меня не будет! Причем и искать никто не станет. Вся прокуратура и ментура города подтвердят: не было. Абсолютно всевластен. Его все боятся… А вы говорите: не бойтесь! Да я с ума сойду! Он просто раздавит меня.

—Значит, он такой свирепый?

— О чем вы говорите?! Любой тигр по сравнению с Абдуловым просто невинный ягненок. Знаете, какое у него прозвище? Черный Абдулла. Это чудовище — бывший боксер. Его однажды в какой-то газете назвали «королем туалетной бумаги», он пришел в редакцию и все там растрощил голыми кулаками! Их главный редактор в этот момент лежал в больнице с аппендицитом. Так чудовище заявило, что это его счастье, а то лежал бы с черепно-мозговой травмой! Вот так вот!

—Да уж, милашка, — сказала Вера, рассматривая Черного Абдуллу как диковинку.

Если бы знаменитый Ломброзо увидел бизнесмена Абдулова, то, бесспорно, приказал бы его расстрелять без всякого суда и следствия. По крайней мере приговорил бы к пожизненному заключению. Внешность у бумажного короля была самая что ни есть разбойничья. Бритый череп, мощные надбровные дуги, сидящие глубоко под ними маленькие глазки, небритая выпирающая черная челюсть. Расплющенный нос делал лицо каким-то смазанным и оттого особенно угрожающим. И еще кулачищи, каждый величиной с дыню. «Н-да, — подумала Вера, — такого вечером в темном переулке увидишь и будешь заикаться всю оставшуюся жизнь».

В это время Вероника, закончив шептать мужу на ухо, оглянулась на публику в зале, будто призывая людей в свидетели. Какой-то молодой человек решил, что она смотрит на него, и улыбнулся. Абдулов заметил эту улыбку, шагнул вперед и влепил парню рукой по физиономии. Не кулаком, а раскрытой ладонью. Причем один из охранников бизнесмена успел вцепиться в бицепс хозяина, ослабив удар. Но парень все равно рухнул на колени сидящих позади него как подкошенный. Несколько женщин дружно ахнули. Из носа молодого человека показался ручеек крови, он сидел на полу и тупо смотрел перед собой, ничего не соображая. Охранник Черного Абдуллы поднял его, усадил и сунул в нагрудный карман стодолларовую купюру.

В тишине прошелестело сдавленное: «Безобразие… Какой стыд… В общественном месте… Безнаказанность… Возмутительно!» Застучали откидные кресла, несколько человек поспешили выйти из зала. Первым гордо вышагивал Батюк, повторяя: «Возмутительно!» — впрочем, не очень громко. Среди них был и Мамсуров, он сделал озабоченный вид, разговаривая по мобильнику. Фестивальные охранники отвернулись, будто ничего не заметили.

Абдулов подошел к женщинам, выбрал взглядом Веру, нацелился в нее пристальной чернотой зрачков, как из танкового ствола, перевел прицел на Эльзу (у той задрожал подбородок) и буркнул:

— Если сумка сегодня же не найдется, вам и вашему бизнесу финиш. — Он сделал движение правым плечом, поднеся его к своему подбородку. «Рефлекторный жест», — мимолетно пронеслось в Вериной голове.

— Какое вы имеете право… так разговаривать?! — послышался голос Эдуарда Ветрова.

Он подошел к Абдулову, таща за собой маленькую Кармен, вцепившуюся в его безрукавку в тщетной попытке остановить.

— Вы… вы… — заикался покрасневший Ветров. — Немедленно прекратите!..

Черный Абдулла повернулся к нему, снова непроизвольно дернул правым плечом. Вновь пронеслось сдавленное «Ах!», кто-то закрыл глаза, кто-то отвернулся, девушки из Эльзиной свиты застыли с полуоткрытыми ртами, а Рудольф Миркин побледнел. Шведский гигант Олаф замер, шевеля губами, но не делая ни малейшей попытки вступиться. Было очевидно, что ни коренастая фигура, ни матросское прошлое Ветрова не спасут. Уже ясно представлялось, как гениальный Эдик лежит со сломанной челюстью, уже безнадежно поднял взгляд к потолку один из сопровождающих Абдулова молодчиков, а второй пожал плечами: кто станет останавливать стихию, цунами, лавину, землетрясение? Себе дороже.

Всего секунда прошла…

— Господин Абдулов! — громко и сердито крикнула Лученко. И еще раз послала мощный звуковой залп в эту черную спину: — Остановитесь!!!

Она действительно очень рассердилась. Конечно; не каждый раз Вера вот так вмешивалась в происходящее, даже когда ей хотелось восстановить справедливость. Но сейчас она испугалась за симпатичного ей Ветрова. И вообще, что за бандитизм?!

Черный Абдулла полуобернулся к женщине, которая посмела на него кричать, кивнул подбородком:

—Убрать ее за канаты. — И снова обернулся к красному, как свекла, Ветрову.

Охранники решительно взяли Лученко под локти и потащили к выходу. Хватка у ребят была стальная, как у бультерьеров: не освободишься. Но прошли они всего шаг. Почему-то у них онемели руки, бессильно упали вдоль туловища. Ну никак не пошевелить рукой!.. Парни растерялись. А Вера уже стояла между Абдуловым и Ветровым.

— Ваша Вероничка не получит свою сумочку… Если вы немедленно не перестанете изображать из себя взбесившегося гамадрила, — сказала она, глядя в переносицу Черного Абдуллы.

Из того будто воздух выпустили.

—Вероничка, — нежно повторил он. — А что? Где сумочка?..

Никто ничего не понял. Только что на их глазах два здоровенных мужика схватили маленькую хрупкую женщину, но утащить почему-то не смогли. А она, как сумасшедшая, лезет тигру в пасть. То есть разговаривает с Черным Абдуллой так, как даже с нормальными, не такими опасными, но влиятельными людьми в этом городе не разговаривают: повелительно и уверенно.

—Я обещаю, — громко заявила Лученко, — что мы поищем сумку и через полчаса найдем. Только вы выйдите, пожалуйста. От греха. И подождите снаружи.

Абдулов двинул плечом к подбородку.

—Хорошо, — сказал он. — Лишь бы у Веронички была ее сумочка.

Это ласковое «Вероничка» в устах бывшего боксера и всемогущего бумажного магната изумило окружающих. Оно резало слух. Как если бы тигр, вырвавшийся на волю, вдруг принялся собирать цветочки и преподносить их прохожим, помахивая хвостом.

Абдулов на прощанье послал Ветрову свирепый взгляд исподлобья, кивнул Веронике, жестом показывая «жди», и пошел к двери. На мгновение лишь замедлил шаг, проходя мимо своих охранников.

— Уволены, — коротко бросил он им. — Пшли вон, тухляки.

И вышел.

Все дальнейшее немного смешалось. Визг Кармен: «Ты гений, но придурок! Ты же мог умереть!» — наложился, как в плохой фонограмме, на вскрик Завьяловой: «Верка, ты ненормальная! С ним даже Мамсуров ничего не может поделать!» Ветров сердито выкрикнул в ответ своей супруге: «Гений тоже мужчина! Вы все стояли и смотрели, и мне одному пришлось вмешаться!». Запоздало восклицал Рудольф Миркин: «Да как он смеет, негодяй…» Еще громче завопила Кармен: «Кому на фиг нужно твое благородство! Всем нужны твои фильмы, а не высокие моральные качества!!!»

Ветров побагровел. Только Олаф молчал, стараясь стать как можно незаметнее, и это у него плохо получалось.

В общую какофонию врезался высокий дискант Эльзы:

— Господи, Верочка Алексеевна! Как же вы его укротили? И где вы возьмете пропавшую сумку?

После этого вопроса стало тихо. Все посмотрели на Веронику Абдулову. Та спокойно сидела неподалеку на откидном кресле и подкрашивала губы, глядя в зеркало пудреницы. Муж ей сказал сидеть и ждать, и она ждала.

—Да, действительно, — сказала Лида ревниво. Она прекрасно заметила, как подруга кинулась защищать ее гениального Эдика. — Драку ты остановила, но зато навлекла на нас неудовольствие сильных мира сего.

Ее поддержала Кармен:

— Что скажет Мамсуров? А если ему придется теперь из-за конфликта с Абдуловым свернуть фестиваль?! — Она темпераментно топнула ногой. — И мы уедем без приза!

— Дура ты, — буднично сказал жене Ветров. — Спасибо, Вера… Но я бы и сам справился.

Лученко не стала никому ничего отвечать. Какой смысл? Что им объяснишь? Что она не стала бы так уверенно обещать найти сумку, если бы не знала уже, где искать? Зачем, если даже Лида не верит и не понимает. Подруга, много раз видевшая извлечение кролика из психологической шляпы фокусника. Они все даже не осознают, что просто озадачены и немного боятся. Среди них вдруг оказался странный человек. Не такой, как они. Который не боится и противостоит. На которого нельзя даже силой воздействовать. Который может что- то загадочное. Это раздражает. Изволь быть как все и не выделяться, тогда мы тебя примем. А иначе мы даже твою помощь станем отвергать.

Эх, вы, люди… Только Ветров нормально реагирует, но это понятно. Он и сам не такой, как все.

Вера молча прошла между людьми, тронула за локоть Миркина.

— Рудольф! Можно мне поискать сумочку вместе с вами?

— Со мной? — Секундное замешательство. Затем он снисходительно улыбнулся и сделал приглашающий жест. — Прошу!

Они прошли в отдельную комнату за кулисами конференц-зала, где было сложено все добро дизайнерши Эльзы.

Вера в комнате, набитой коробками, ничего искать не стала. Она сняла со стула какие-то разноцветные тряпки, удобно села и спросила:

— Зачем вы спрятали сумку-книжку?

—Да как вы смеете! — Миркину стало жарко в своем изысканном джемпере травяного цвета, надетом поверх белой рубашки. Он покраснел. — Никуда я ее не прятал!

— Я же не спрашиваю куда, — миролюбиво сказала Вера. — Сами извлечете. Я спрашиваю: зачем? Хотя это всего лишь для начала разговора… Я и так догадываюсь. Вот, возьмите. — Она протянула Рудольфу свою визитную карточку.

Миркин играл возмущение не очень убедительно. Плохой он актер. Любопытство пересилило наигранный протест, хотя он еще тянул, изучал надпись «психотерапевт», смотрел на странную женщину, чей бархатный взгляд, кажется, обволакивал не только тело, но и душу. Кто знает, на что она способна? Вон как ловко ускользнула от охранников этого бандита… И говорит так уверенно.

— Ну и что дальше? — Наигранное возмущение сменяется наигранной бравадой. — Расстрел с конфискацией?

— Нет, даже не позор с увольнением, — сказала Вера совсем не строго. — Ведь вы же не собирались подставлять

Эльзу, свою кормилицу. Хотя в бизнесе такой ход используют довольно часто.

—А вам-то какая разница?! — сорвался арт-директор, переходя на крик. — Можете взять!

Он отпер ключом нижний ящик гримировального столика, вытащил сумку-книжку и бросил Вере на колени.

— Не нужно кричать. Я просто помогаю, — спокойно сказала Лученко. — Между прочим, и вам.

Открылась дверь, в комнату впорхнула нетерпеливая Эльза.

—Вот, — протянула ей сумку Вера. — В суете вы засунули ее в дальний угол. Мы с Рудольфом поискали- поискали, да и нашли.

Забавная получилась сцена, словно из «Ревизора». Эльза не могла оторвать взгляд от своего изделия. В дверях виднелись любопытные лица: Лида с округлившимися глазами, Вероника Абдулова, закусившая губу от нетерпения, сотрудники дизайнерского дома Эльзы. Они загалдели, шумно выражая свое удивление и радость. Еще бы! Все так быстро и просто разрешилось! Счастливая Эльза передала не менее счастливой жене бумажного короля желанную сумку-книгу.

Все разошлись по своим делам: команда Эльзы собирать свои вещи, фестивальщики — продолжать мероприятия. Никто из них, похоже, отдыхать не собирался.

Завьялова робко придвинулась к подруге.

—Ты не пойдешь с нами на ночной показ? Эротическая анимация…

Вера усмехнулась краешком губ. Вот неугомонная секс-бомба! Но и она заробела, вон как формулирует: «Ты не пойдешь…»

—Не пойду.

Вера сильно устала. Просто как-то неоправданно сильно. И самочувствие препаскудное.

—Ты в своем репертуаре…

Лида знала, что у подруги иногда падает давление, и без того низкое, ничего особенного в этом не находила. Да и Вера сама посмеивалась: «Вегетососудистая дистония — это не болезнь, это состояние». На самом деле такие самочувствия, с разными вариациями в виде то головной боли, то головокружений или прочих «прелестей» нервной системы и сосудов часто посещали ее, и Вера всегда знала почему. Гиперчувствительность, расплата за природные способности.

—А ты в чьем? Спать хочу, устала. Тяжело с вами.

Да, сейчас что-то совсем плохо. Давит тяжесть, черные птицы мелькают в краях глаз, голова наливается болью, и жизнь кажется адом. Что-то будет еще. Что-то случится здесь, что-то очень плохое, и оно стучится ко мне, единственной, кто его чувствует. Не хочу знать. Не хочу чувствовать. Все равно оно случится, и никого не предупредишь, не спасешь, даже если сосредоточишься и увидишь будущее.

— Ну и глупышка! — не очень уверенно произнесла актриса в удаляющуюся Верину спину.

7

Вера шла по узкому длинному ковру гостиничного коридора. Шагала и сердилась на себя. Дернула же ее нелегкая поддаться на Лидкины уговоры и приехать во Львов!.. Развлеклась, называется. Ведь вокруг нее опять что-то происходит нехорошее. И опять она одна это чувствует, а все на нее смотрят как на ненормальную.

И с сумочкой этой… Сунула голову в осиное гнездо, действительно. На кой было вмешиваться? Зачем восстанавливать гармонию? А если бы она не присутствовала на этом сумочном показе? Ну не приехала во Львов, и все. Тогда с Эльзой случилось бы то, чему положено было случиться. Жаль, конечно, но ведь психотерапевт Лученко, по совместительству мать Тереза, не может присутствовать везде. И там, где ее нет, события идут своим чередом…

А сны? Ведь ей снятся убийства — уж перед самой собой можно не притворяться. В вампиров она не верит, а что преступность в крупных городах существует — то дело давно известное. Но этот вампир, наводящий на суеверных людей ужас, явно как-то где-то с Верой пересекается. Иначе к чему бы такие сны?

Главное, что теперь делать? Как ложиться спать? Ведь будешь ожидать нового убийства, и ничего не поделать… Придется включать специальную защиту, аутотренинг проводить. Не принимать же снотворное психотерапевту, в самом деле…

Она подошла к двери своего номера. Дверь была полуоткрыта. Вера остановилась. В боевиках в таких случаях главный герой всегда вытаскивает пистолет и, держа его стволом вверх, осторожно входит в номер. У Веры не было пистолета, и не была она героем боевиков. Поэтому она вошла в номер, напряженно огляделась и с облегчением увидела отраженную в зеркальной дверце шкафа горничную — та раскладывала свежие полотенца в ванной.

Девушка мило извинилась и пообещала через минуту закончить. Вера устроилась ждать в мягком глубоком кресле, потому что ей нужна была ванная комната перед сном. И залюбовалась ловкими движениями и симпатичным лицом горничной. Молодая, свежая, розовые щеки, гладкие черные, собранные сзади в узел волосы. Только вот глаза почему-то красные. Плакала…

Ну вот, опять. Можно спросить, в чем дело, поговорить. Но это значит снова вмешаться. Нарушить естественный ход событий. Не слишком ли часто вы это делаете, а, доктор Лученко? Да мало ли отчего девушки плачут, тем более в таком возрасте. Перипетии любви, конечно, что же еще. Навидалась страдальцев любви у себя в кабинете. Косяками идут, причем обоего пола и почти всех возрастов. Нет, не надо спрашивать…

А с другой стороны, если не поговорить, не попытаться помочь — будешь потом ругать себя. Вспоминать будешь ее, горничную эту и ее заплаканные глаза. И тогда тем более не уснешь.

Вера вздохнула, немного посидела с закрытыми глазами, потом встала и решительно подошла к горничной.

—У вас что-то случилось?

— Та ничого! То я так. — Та попыталась сделать равнодушное лицо.

—Как вас зовут, милая моя? — спросила Лученко.

—Романа…

—Послушайте, Романа, я же вижу, у вас что-то стряслось. Серьезное? Может, я смогу вам чем-то помочь. Или хотя бы выслушать могу. Это тоже помогает, когда невмоготу, поверьте. Тем более ведь я чужой человек, временный собеседник. Уеду и увезу все ваши секреты с собой. Так что вас беспокоит?

Романа взглянула на собеседницу несчастными заплаканными глазами. Вера всмотрелась внимательнее и увидела: она считает, что горе ее велико, и действительно требуется, чтобы хоть кто-то разделил его с ней. А приезжая непонятно почему вызывает доверие. У нее такой странный взгляд, словно внутри него горит теплый огонек. И голос ласковый.

Горничная вытерла уголки глаз платком и рассказала свою историю незнакомке.

Оказалось, как ни странно, не любовь. Ее брат Ярослав, или Славко по-домашнему, сидит во львовской Загорской колонии. За воровство. Славко не злодей, но безвольный хлопец. Его дружки уговорили. В колонии творятся очень плохие дела… О них Романа подробно ничего не знает. Но от людей слышала много такого, что и сказать страшно. Например, что среди заключенных много больных туберкулезом, и больных содержат вместе со здоровыми. Здоровые заражаются и гниют заживо. И еще начальство всячески унижает заключенных, и даже… страшно сказать, подвергает пыткам.

Но самое плохое — во время свидания, три месяца назад, Славко рассказал сестре… Только никому-никому, ладно? Так вот, он рассказал о том, что в колонии содержится тот самый маньяк-убийца. Ну, тот, о котором еще недавно шумели все газеты и все каналы телевидения и радио. Тот, кто убил то ли двадцать, то ли сорок человек. Помните? Его посадили в тюрьму еще при предыдущем президенте. И приговорили к смертной казни. Он сидел в одиночке, в камере смертников, ждал приведения приговора в исполнение и писал прошения о помиловании. Его не помиловали, но не казнили — ведь Украина, как и другие страны Европы, отменила смертную казнь!.. Вот тюремное начальство и решило, что содержать его в камере-одиночке слишком большая роскошь. Короче говоря, теперь он в общей камере. Как раз в той, где сидит Ярослав.

Заключенные решили, что начальство их совсем за людей не считает, раз поместили к ним этого нечеловека. И недавно в колонии случился бунт. Два десятка заключенных в знак протеста против невыносимых условий содержания решили наложить на себя руки. Слава богу, не у всех это получилось, шестеро умерли, спаси их Матерь Божья, а остальные покалечились. В том числе и брат Романы Славко. Теперь они в тюремном лазарете. Но что с ними будет, выживут ли? Жив ли все еще ее родной Славко? Романа не знает, потому что свидания отменены, передачи не берут, тюрьма на осадном положении. Она ничего не знает, не понимает и боится, что брата уже нет на свете…

Лученко слушала, сочувственно кивая головой. Да, ситуация… Она сказала, что Романа должна верить. Прежде всего — верить.

— Я не люблю, — сказала Лученко, — слов «обязаны», «должны». Но в этом случае вы именно обязаны верить и должны ждать. И твердо знать, что он жив, что вы ему нужны. Безо всяких оснований и доказательств, именно так…

Она помолчала, не решаясь продолжить. Стоит ли демонстрировать расстроенной Романе «фокусы»? Так Вера называла специальную демонстрацию своих необычных способностей. Когда нужно было людям напомнить, что они живут в неоднозначном, не расписанном на твердые законы мире. Что все возможно. Что и чудеса случаются, каждый способен на чудеса, только у каждого они свои. Всех нас природа снабдила избыточным запасом возможностей для выживания. Правда, не сообщила, какими именно. Вот они и проявляются в ком-то так или иначе, напоминая чудо. Один чувствителен к электрическим полям, а ему кажется, что он видит свечение вокруг голов. Другая предчувствует катастрофы. Третий не может есть какую-то пищу, для всех она нормальная, а для него — несвежая, пролежала на час дольше положенного. Четвертая чует запахи за километры, любая охотничья собака позавидует…

—Романа, — сказала Вера, пристально глядя на нее. — У вас есть фотография брата?

—А як же! Вот. — Молодая женщина достала из передника портмоне, показала фото, где она была запечатлена с молодым парнем, таким же черноволосым, розовощеким и очень похожим на свою сестру.

Вера еще мгновение колебалась. Станет ли прислуга держать язык за зубами? По гостинице слухи разлетятся мгновенно. И начнутся сумасшедшие дни и бессонные ночи…

Она строго посмотрела на горничную.

—Поклянитесь и перекреститесь, что никому не расскажете того, что сейчас произойдет.

Романа вздрогнула. Глаза незнакомки, еще недавно светившиеся добротой, стали точно два замерзших озера. Но она, уже немного успокоенная разговором и напутствием верить, чувствовала силу этой женщины и хотела ей подчиниться.

—Клянусь! — сказала она и поцеловала свой нательный крестик. Губы ее задрожали.

—Так вот. Я могу по фотографии определить, жив ваш брат или нет.

Вера внимательно посмотрела на фотографию Ярослава… секунду подождала… Да. Уже и так ясно, но она сделала дополнительное уточнение: протянула ладонь к снимку и подержала над ним. Так девушка сильнее поверит.

Лученко посмотрела в темно-шоколадные глаза Романы своими — светлыми, оттаявшими, серыми — и улыбнулась.

— Ваш Славко жив. С ним все в порядке. Но если об этом узнает хоть одна живая душа…

—Боже збав! — Возбужденная Романа прижала к открытому рту край передника и выбежала из номера.

Вера долго не решалась ложиться, пыталась не думать ни о чем, смотрела в окно, на синие снежные сумерки, теплые огни города посреди зимнего ультрамарина. Наконец легла. Ей приснилась Эльза, сумочная презентация, девочки-модельки, словно выпускницы элитного интерната в одинаковых коротких черных платьицах… Только все сумки были одинаковы — сумка-книга. Та самая, которую Вера вычислила спрятанной у Мирки — на. И возле каждой сумки стояли одинаковые красотки. Потом они слились в одну сумку и одну красотку. Ухоженная, с сытым белым телом и гладкой кожей, она казалась жительницей другого мира. Стоп… Кому казалась? Ведь Вера и сама жительница этого мира…

И тогда Вера во сне увидела его, человека с капюшоном. И обреченно застонала.

Зачем он наблюдает за женой этого всесильного воротилы? Почему его так привлекает это сочетание — книга и женщина? Ведь он уверен, что такая книг не читает. Что ей книга с непонятными буковками? Такой бабе только глянцевые журналы с картинками листать, а не книги. Книги ей ни к чему. И она книгам не нужна. Эта мысль защелкнулась в его мозгу, как дверной замок в комнате ужасов.

Это ничего, что охраняют ее получше, чем итальянскую мафию. Возят в белом лимузине, как какую-то знаменитость. Он способен следить долго, весь вечер. Он может не пить и не есть, как хищный зверь. Он дождется, поняла Вера, но ничего не могла поделать — она, как зритель в кино, могла лишь смотреть. И даже пошевелиться была не в силах.

Вот он и дождался. Она входит в солярий. Его удивило, что есть желающие загорать среди зимы. Его разозлило, что и в бьюги-салон она тоже пришла с той самой книгой под мышкой. Ну что ж, сама виновата.

— В чем виновата?! — молча кричит Вера…

Она видит происходящее с нескольких точек. Охранники разделились: один остался в машине, другой встал снаружи у входа в солярий, третий расположился внутри. Сел на диванчик, взял журнал и принялся листать.

Он вошел через служебный вход. Не замеченный никем, проник в небольшую комнату, где загорала обнаженная «королева бумаги». Открыл бокс, наклонился над ней и…

Вера хотела зажмуриться во сне. Но не смогла.

А картинка приблизилась, будто нарочно.

Только ничего нельзя понять.

Вот он, как вампир, молниеносно наклонился над жертвой.

Клац!.. Кровь залила пластиковую поверхность.

Теперь надо положить на жертву книгу.

Но что это? Что за издевательство?! Ведь это не книга, а сумка! Женская сумочка…

Он растерялся. В бешенстве отшвырнул сумку-книгу. Включил солярий на полную мощность. И исчез.

А Вера растворилась в молочном тумане, словно кто- то милосердный облил ее целебным парным молоком. Высохли слезы, расслабилось тело, разгладилась память. Послышалась далекая музыка и щелчки метронома. Цок-цок-цок-цок. На четыре счета.

Вера начала просыпаться, гадать, что бы это могло быть.

Цок-цок-цок-цок!.. Ритмично и звонко кто-то заколачивал гвозди. Гулкий звук поднимался, словно со дна колодца. Окончательное пробуждение все не наступало, полудрема навевала догадки. Городские башенные часы? Странный у них бой… Нет, пожалуй, это моют посуду в ресторане на первом этаже. Просыпающееся любопытное сознание уже включало всевидение. Окна просторного номера выходят во двор гостиницы. Там густой молочный туман, а внизу, по кругу двора, служитель водит в тумане белую лошадь. Может, именно здесь Норштейн задумал свой гениальный мультфильм «Ежик в тумане»? Она тоже возникала там, белая — из белого… Цирковая ли это лошадь, или та, Норштейновская? Ее забыли, и она ходит кругами, ищет ежика…

Лошадь действительно совершала променад в круглом дворе «Арены», внизу, в пролитом на город молоке зимнего тумана. А выше, над двором, лошадью и гостиницей — на холме бестелесно парил собор Святого Юра, первое рассветное приветствие города Льва.

И вдруг утренний молочный покой прорезал душераздирающий женский крик.

«Началось», — подумала Вера почти спокойно и проснулась окончательно. Деловито натянула джинсы, свитер. Под нарастающий топот в коридоре обулась. А когда вышла из номера, гостиница уже вся гудела. Шум доносился из правого крыла. Туда бежали работники гостиницы, другие в форменной одежде бежали обратно. Словно в замедленной съемке, открывались двери номеров, в коридор выползали заспанные киношники.

Вера краем глаза увидела знакомое лицо и поймала за локоток пробегающую мимо Роману.

—Вероника Абдулова? — коротко спросила Лученко.

—Что? Кто это? — удивилась Романа. — Простите, мне надо… Там мертвый мужчина… Сказать, чтобы вызвали милицию. Простите…

Вера отпустила ее. Странно. Что за мужчина? Посмотрим.

Дверь одного из номеров была распахнута. На полу виднелось распростертое тело. Люди растерянно толпились в дверном проеме, самые смелые окружили лежащего.

Минуточку!.. Это же Лидкин номер. Ну да, точно…

Открывшаяся взгляду картина казалась нереальной, дикой. В груди у человека торчал кинжал. А он смотрел на потолок. Режиссер Эдуард Николаевич Ветров. Посреди чужого номера. В люксе у актрисы Завьяловой.

Над ним застыла Кармен. Она смотрела на столпившихся отчаянным взглядом, словно умоляла их забрать от нее этот кошмар. Она повторяла одну и ту же фразу: «Этого не может быть! Этого не может быть! Этого просто не может быть!» Опустилась на колени, но кто-то ее оттащил за руку. Она покорно отошла.

Аниматоры, не выспавшиеся, наспех одетые, молча окружили мертвого. Немногие из них в своей жизни вот так, лицом к лицу, сталкивались со смертью. Тем более с насильственной. Шокированные люди застыли плотной толпой над Ветровым и его женой. Первым из ступора вышел Батюк.

— Вызовите милицию! Срочно! — скомандовал он.

—«Скорую», вызовите «скорую»! — очнулась Кармен. Она умоляюще протянула руки в сторону Веры.

«Никакая "скорая" уже не поможет», — подумала Лученко, а вслух сказала:

— Пожалуйста, выйдите все из номера.

И хотя она не повышала голос, киношники стали медленно выходить из номера. Остались Вера, Завьялова, Батюк и Кармен.

—Я сказала — все, — повторила Вера.

Батюк, непривычно серьезный, пробормотал: «Идемте, дети мои, мы здесь уже ничем не поможем», — и увел остальных за собой.

Вошла девушка, администратор гостиницы, тихонько шепнула, что милиция скоро приедет, и присела в сторонке.

Неожиданно в люксе Завьяловой появился Олаф Боссарт, позже всех вышедший из своего номера. Увидев распростертого на полу Ветрова, он изумился:

—Это же мой кинжал!

Не сводя взгляда со своего оружия, он чуть было не кинулся вытаскивать его из груди убитого. Лученко остановила Боссарта и выпроводила его наружу. Попросила администратора запереть номер и вышла в холл, где уже перешептывались участники фестиваля. Все ждали приезда милиции.

Лученко не стала утешать заслуженную артистку и свою подругу Завьялову, с которой случилась истерика. И не стала слушать объяснения шведа о кинжале. Оказывается, вернувшись с фестивальной тусовки под утро, он обнаружил его пропажу. Вера подошла к Кармен и молча положила руку ей на плечо. Этот незначительный жест помог Ветровой выйти из шокового состояния. Она разрыдалась.

Появилась милиция. Одни сотрудники опрашивали свидетелей, другие быстро и уверенно занимались своим делом в Завьяловском люксе. Вера сидела в коридоре на диванчике и фиксировала краями глаз вспышки фотоаппарата. Какой-то эксперт, открыв аккуратный чемоданчик с набором принадлежностей, примостился на журнальном столике и кисточкой методично обрабатывал бутылку из-под Мартеля и два фужера. Затем, сосредоточенный и внимательный, опустился на колени возле тела, ущипнул кожу Ветрова, точно надеялся пробудить умершего к жизни. Руководитель следственной бригады склонился к медику, и они тихонько переговаривались.

Вера думала о своем, и ее мысли метались, как птицы. Она, кажется, находилась в еще большем шоке, чем остальные. Почему Ветров? Зачем? Ведь он ей не снился, снилась жена этого бизнесмена, Черного Абдуллы. Почему кинжалом? Она уже давно поняла, что убивает одним и тем же способом какой-то маньяк. А тут совсем другое… От этой неожиданности Вера совсем растерялась и трагедии пока не осознавала.

—Слава богу, не серийное. Удар кинжалом, а не разрыв артерии, — донесся до нее приглушенный шепот.

Она насторожилась.

—Ф-фух, полегчало. На бытовой почве, должно быть? Что еще?

— Причина смерти вполне очевидна. Похоже, ему нанесли только один удар, и он скончался на месте, там же, где упал. Удивительно мало крови.

—Да, это не тот. Другой кто-то. Там крови было море… Свои, наверное.

Они еще что-то бубнили про фактический разрыв тканей грудины и что кинжал перекрывает ток крови… Повеселели оттого, что вампиром тут и не пахнет. А Вера, наоборот, помрачнела.

Ушибленная душа наконец заныла…

Сколько раз она сама успокаивала людей, пораженных внезапной смертью близких, знакомых. Ведь только что ты с человеком разговаривал. Ты его еще видишь и слышишь в своем воображении. И вдруг — его нет. Совсем. Нигде. Странно, больно, несправедливо. Оборвалась нить. Хотя познакомиться по-настоящему вы еще не успели. А близким всегда больнее. У них рвутся не нити, а канаты.

Да, успокаивала. Говорила, что к смерти привыкнуть нельзя, и никакие доктора, никакие даже вроде равнодушные к ней санитары не привыкают. Они просто переключаются, и все. Напоминала, что не боль страшна, а ее ожидание, и не смерть, а лишь мысль о ней. Советовала практически: мысли о вечном — мыслями, проблемы — проблемами, а жизнь — жизнью… Но сейчас эти советы самой себе не помогали. Не помогало ни переключение, ни вытеснение. Жгла почему-то страшная мысль; что если бы она не приехала во Львов, то с Ветровым ничего бы не случилось. И он продолжал бы снимать свои мультфильмы.

Тем временем львовская милиция привычно делала свое дело. Несколько часов оперативники опрашивали всех, кто так или иначе имел отношение к убитому. Милиционеры, вначале повеселевшие оттого, что убийство не вписывается в серию, снова помрачнели. Работать с полусотней человек из разных стран — спасибо большое! И фестиваль скоро кончится, дня четыре — и поминай творческих деятелей как звали. К тому же хозяин фестиваля — не просто абы кто, а очень влиятельный и известный в городе человек: Авраам Тембулатович Мамсуров.

Но деваться им было некуда, надо работать. Они ухватились за версию «самоубийство», ее высказал первоначально один из следственной бригады. Но ее нужно подкрепить фактами, а как? Тут еще эта докторша, некстати приткнувшаяся к фестивальной тусовке. Она категорически утверждает, что, общаясь с Ветровым накануне несчастья, не заметила ни малейших признаков склонности к суициду. Ну, это еще ничего не значит. Доктора часто ошибаются.

Однако порядок есть порядок. Протокол надо составить, показания зафиксировать. Убитого увезли в морг, место преступления осмотрели и описали, образцы для лаборатории взяли. Проведя тщательный обыск Завьяловского номера, милиция обнаружила недалеко от руки убитого (контур упавшего тела обвели жирной меловой чертой) его блокнот с рисунками. Оказалось, что, умирая, гений анимации послал живым свой последний рисунок. Милиционеры передавали друг другу тот самый блокнот с эскизами, с которым Ветров не расставался. Следователь молча пожал плечами, рассматривая изображение, сделанное кровью. На странице была нарисована чашка кофе…

Однако загадки загадками, а дело у работников правоохранительных органов шло своим медленным порядком. Итак, большая часть участников фестиваля почти всю ночь находилась на просмотре программы «Фильмы-Эро». То есть смотрели эротическую анимацию. Что это значит? Это значит, что теоретически любой из них мог подняться и в темноте зала выйти незамеченным. А потом точно так же незаметно вернуться. Следовательно, надо опросить дежурных по этажу. Кого видели, кто проходил и куда.

Теперь оружие. Кинжал у нас чей? Он у нас принадлежит некоему Олафу Боссарту, гражданину иностранного государства. Что, кстати, не освобождает его от подозрений и тщательного допроса. Тот дал исчерпывающие показания о своем оружии. Как далекий потомок шведов, попавших в Россию еще при Петре, он сильно интересуется оружием. В частности тем, какое по времени могло быть использовано в Полтавской битве. Оружие швед коллекционирует.

Рассказывая о своей коллекции, молодой аниматор счел нужным объявить правоохранительным органам, какова стоимость купленного им во Львове драгоценного казацкого кинжала.

— Я заплатил за него семнадцать тысяч пятьсот евро! В долларах это больше двадцати тысяч.

—Это хорошо, что так много, — не удержался от иронии милиционер. — Но почему такое сокровище вы хранили так небрежно, что его у вас украли?

Олаф покраснел.

— Э-э… Я хорошо хранил… Но мы с ребятами немного выпили, знаете ли… Наверное, оставили футляр открытым… И вообще, — встрепенулся он, — в вашу гостиницу любой прохожий, что ли, может войти?!

— Вопросы задаю я. Именно поэтому вы приехали во Львов раньше остальных участников? Чтобы приобрести оружие?

— Конечно… Здесь есть редчайшие экземпляры холодного и огнестрельного оружия, принадлежавшего во времена Мазепы представителям украинской казацкой старшины. Мне показывали многие раритеты: холодное и огнестрельное оружие, украшенное серебром и золотом, полудрагоценными камнями… Но я выбрал именно этот.

— Почему? — спросил следователь.

— Почему? — удивился вопросу Олаф.

Ему казалось очевидным: каждый мужчина должен разбираться в оружии, особенно милиционер. Но он решил не высказывать своего недоумения, а объяснить. Старательный рассказ о новом приобретении помогал Олафу успокоиться, он цитировал по памяти строки из каталога.

— Секрет казацкого ременного кинжала до сих пор не разгадан. Лезвие его, как и рукоятка, бесспорно, дело рук восточных мастеров, чьи имена знал тогда весь мир. Мой кинжал изготовлен из дамасской стали, секрет литья которой до наших дней не сохранился. Благодаря чудесным свойствам этой стали оружие, изготовленное в Дамаске, пользовалось…

— Кхм… Да, слышали про дамасскую сталь. Что вы еще можете сообщить?

— …особым почетом… И… э-э… состояло на вооружении лучших армий Востока и Европы. К примеру, название кинжала звучит как женское имя: домаха. Что еще сообщить?.. А когда вы сможете вернуть мне кинжал?

— К сожалению, пока идет следствие, мы вынуждены забрать вашу домаху.

— Как это забрать? — растерялся Олаф.

— Господин Боссарт, напоминаю вам — именно этим кинжалом был убит Эдуард Ветров.

В разговор вклинился президент фестиваля Батюк.

— Слышал я, что при изготовлении мечей из настоящей дамасской стали клинки закаляли… Представьте себе! В человеческих телах, пронзая ими несчастных.

— Роман Григорьевич, ну зачем вы так? Вы что? На что вы намекаете? — Скулы Олафа покрыл густой румянец.

—Я ни на что не намекаю. Я прямо говорю. У наших богатеньких появилось новое увлечение — они покупают латы, шлемы и мечи. И ты, дорогой мой, тоже слишком увлекся доспехами древних воинов.

— Вы ошибаетесь! Мое хобби не имеет никакого отношения к случившемуся! — оправдывался Боссарт.

— Оружие и эти жуткие легенды… — как бы в задумчивости проронил театральный режиссер. — Но, собственно говоря, за легенду и согласны платить те, кто сегодня заказывает реконструкцию старинных военных доспехов, оружия и хотя бы мысленно перевоплощается в римского легионера, казацкого полковника или воина Преображенского полка. Конечно, цель у всех разная. Кто-то просто хочет похвастаться перед друзьями, кто-то — украсить интерьер. Кто-то таким образом изучает историю войн и оружия, а кто-то — убивает!

— Да не убивал я никого! — сорвался на крик Олаф.

Милиционеры с многозначительным любопытством

наблюдали за внезапной перепалкой.

—Где твоя хваленая шведская сдержанность? — поддел его Батюк. — Я и не утверждаю, что ты его убил… — Он понизил голос до пафосного шепота. — Я знаю, кто это сделал!..

— Вы знаете, кто это сделал? — всем торсом повернулся к режиссеру представитель правоохранительных органов.

— Да. И могу сделать официальное заявление. — Батюк несколько секунд получал удовольствие от полученного эффекта и, после долгой напряженной паузы, наконец объявил: — Тизифона, одна из трех фурий! Она отвечает за месть и убийство. Я имею в виду трех женщин, с которыми покойный Эдик находился в близких отношениях. Это сделала одна из троих: либо Лида Завьялова… Пусть простит меня Лидочка, хоть она мне друг, но истина дороже! Либо Кармен — всем известен ее безумный ревнивый характер. Либо тогда уж наша акула пера, Риночка Ересь, какой бы ересью не казались мои слова! Да, это известно всем, она боготворила Эдю и готова была ради обладания им на что угодно! Тут нет ни малейших сомнений! Это типично женское преступление. Кинжал в грудь в припадке ревности — и готово!

Заявления президента фестиваля тщательно запротоколировали, дали расписаться и поблагодарили за помощь следствию.

Психотерапевта Лученко расспрашивали меньше других, ведь она не имела к фестивальной тусовке никакого отношения. И с убитым познакомилась накануне трагедии. Ее отпустили, но она не спешила уйти из гостиницы. Хотя вместо завтрака всем участникам фестиваля пришлось отвечать на вопросы милиции и хотелось утолить голод… Правда, не столько поесть, сколько собраться с мыслями. Однако что-то подсказывало Вере: не все закончено. Почему-то хотелось оставаться поблизости от оперативников и места преступления.

И точно: послышался шум отодвигаемых стульев, возгласы. Из номера один за другим выскочили работники следственной бригады. На ходу засовывая бумаги и ручки в свои пухлые папки, они пробежали по коридору к выходу. Прозвучал сдавленный мат. Ясно было: что- то случилось.

Из номера вышла Романа. Вера кинулась к ней.

—Вас последней допрашивали?

—Да… — растерянно ответила та. И, не дожидаясь вопросов, рассказала: — Им позвонили… Кричали в трубку так, что я хорошо слышала… Кого-то убили, кого-то очень важного.

—Господи, кого? Вы не слышали фамилию?

— Сейчас, сейчас… Я так разволновалась, что тут же забыла!.. Минуточку… Вспомнила!

—Ну? — нетерпеливо спросила Лученко. — Кого?

— Веронику Абдулову.

8

Значит, сон подтвердился… Уже третий сон. И третье убийство. Как теперь ложиться спать, доктор Лученко? Кто следующий? Почему в этом городе, где происходят странные и такие ужасные преступления, ей стали сниться эти сны? Хотя пока неизвестно, как убили Абдулову… Может?.. Э, доктор, не обманывай себя. Известно. Надо сосредоточиться и подумать о том, что случилось с Ветровым. Потому что он мне не снился, и тогда есть надежда, что тут нечто иное.

Так думала Вера, вышагивая по заснеженным улицам старого города. На площади Рынок, расположенные по ее углам, сиротливо мерзли четыре фонтана со статуями Нептуна, Амфитриты, Дианы и Адониса. Изваяния, даже укрытые снегом, были величественны и хороши, напоминая о мифах Древней Греции. Диана охотится на дичь, а убивает своего возлюбленного… Убийства, всегда убийства. О господи…

Наблюдая пейзаж западного города, она не спеша обдумывала события последнего времени. Пыталась вчувствоваться, вжиться в незнакомую обстановку.

Режиссеры, операторы, продюсеры, актеры и сценаристы из разных стран казались ей яркими бабочками, слетевшимися на свой праздник. Их мир кардинально отличался от ее собственного, где нечему было порадоваться. Там преобладали боль и страдания. Люди не приносят в ее кабинет ни лучика счастья. Они приходят показать осколки разбитой судьбы. А еще чаще они вытряхивают перед ней свои измученные души. В них, как в старых коврах, накопилось столько пыли… Но такова ее работа, и не на что тут жаловаться.

Попав на фестиваль, она очутилась в пространстве, наполненном творчеством и всевозможными идеями. Аниматоры — это же создатели новых вселенных. Среди них Вера казалась себе маленькой девочкой, случайно оказавшейся на слете волшебников.

И самым интересным человеком этой магической тусовки был московский режиссер Эдуард Ветров. Лученко сейчас припомнила, что где-то слышала разговоры о последней Ветровской работе. Об этой картине шло столько толков, споров и сплетен, что даже ее, далекую от анимации, эти пересуды заинтриговали. Эдуард Ветров привез на фестиваль фильм под рабочим названием «История дуба». О нем говорили, что он не только блестяще нарисован, но по всему своему строю, безусловно, — великий прорыв в анимационном кино. Еще судачили, что этот фильм получит Гран-при фестиваля.

Коллеги же Ветрова на подобные предположения реагировали неоднозначно. Даже Лида, влюбленная в Эдуарда по уши, почему-то возмущалась. Впрочем, если вдуматься, то приз и есть главная интрига фестиваля. Ведь еще в поезде Лида проговорилась, что Гран-при должен получить фильм «Ручей», своеобразная легенда о минеральной воде, сделанная по заказу Мамсурова. Ведь анимация — не главный бизнес Авраама Тембулатовича. Минеральные воды как раз и есть основной источник его доходов. Так что анимационным фильмом «Ручей» он убивал сразу двух зайцев, сообразила Вера. С одной стороны получал рекламную агитку в художественной упаковке. С другой — его «Ручей», получи он главный приз фестиваля, стал бы визитной карточкой спонсора как художественного руководителя. Дескать, одной рукой умею деньги делать, а другой творю. А тут этот гений Ветров со своим дубом…

Незаметно Вера вышла к Бернардинскому монастырю. Словно живая иллюстрация романов Дюма, стоял он тихий и загадочный. В Верином воображении тут же ожили персонажи, переросшие и само произведение, и своего создателя. Вот сейчас сюда выйдут четыре мушкетера: Боярский, Смехов, Смирнитский и Старыгин, после фильма «Три мушкетера» навсегда оставшиеся д'Артаньяном, Атосом, Портосом и Арамисом. А вот тут коварная миледи укокошила бедняжку Констанцию…

Кстати, о коварной миледи. Под впечатлением «французского» подворья Вера вспомнила поговорку «шерше ля фам». Может, не так уж не прав Батюк? И Эдика могла убить ревнивая женщина? Одна из трех, которой оказалось не под силу делить его с другими. Тогда самая очевидная подозреваемая из троих — жена. Еще вчера в кофейне Кармен заявила, что Ветров не умрет своей смертью и что она его убьет. Тогда ею милиционеры и займутся в первую очередь. Им, конечно же, кто-нибудь уже рассказал о том, как вела себя ревнивая женщина.

Но если уж говорить о миледи, то так ли невероятна причастность к этому Лиды Завьяловой? Темперамент актрисы порой проделывал с ней странные фокусы. Мужчины были смыслом Лидиной жизни. Нередко она слышала только зов своего роскошного тела, мозг в эти минуты отключался. Сама Завьялова, бывало, смеялась над этой своей особенностью. Делясь с Верой очередным сексуальным приключением, она полушутя требовала: «Веруня! Ну-ка, скажи! Чего у меня в крови бурлит, какой- такой гормон?»

Подруга-доктор не без иронии просвещала актрису:

— У тебя полным-полно копулинов, чтоб ты знала, невежественная моя. Это такие женские феромоны, посылающие сигнал «Иди ко мне!». Копулины, да будет тебе известно, присутствуют и в поте. Особенно интенсивно выделяются блондинками и рыжеволосыми.

— Ну вот, а что я тебе говорю! Я не эротоманка, это мои копюшоны виноваты! А сама я девочка скромная, прям как монашка какая-нибудь! — говорила артистка словно бы вполне вдумчиво, но ноздри ее подрагивали от едва сдерживаемого смеха. — Ой, Верунчик… А у мужиков есть что-то навроде этих… капуцинов?

—Копулинов? Навалом. Только они у них по-другому называются: андростероны.

— И что они делают, эти андростероны?

— Ишь, как мужские феромоны — так сразу запомнила, мордашка ты сексуальная. А свои собственные копулины перевираешь!

—А зачем мне знать свое собственное? Оно и так мое, как ни назови. Логично? А вот ихнее, мужчинское, это интересно. Так чего там, с андростеронами? И где конкретно, в каких местах они наблюдаются?

—Ох, нет на тебя сексопатолога! Они содержатся в поте, коже и волосах. Распространяясь в воздухе, они посылают женщинам сигнал — «хочу тебя». Чем больше андростеронов выделяет мужчина, тем он привлекательнее для противоположного пола.

— Вот! Я всегда чувствовала, что моя тяга к мужикам — вовсе никакое не извращение, а просто химические реакции в организме. Самцы выделяют феромоны, и мы на них летим, как бабочки на цветки. Очень просто.

— Ты еще пестики и тычинки сюда приплети, «учительница первая моя»…

Вспоминая такие задушевные беседы, Вера колебалась. Хотя она знает свою подругу не один год… Можно ли сбрасывать со счетов возможность Лидиного участия в этом деле? Вряд ли.

С Риной Ересь, журналисткой, освещающей фестиваль в одном из печатных изданий, Лученко не была лично знакома. Но ей хватило одного беглого взгляда в кафе, в первый день, когда та стояла возле их стола и с обожанием смотрела на Ветрова. Рина напомнила Вере актера японского театра кабуки. Лицо, отбеленное кремом и белой пудрой. Вместо своих естественных бровей — татуаж черными ниточками сантиметром выше надбровных дуг. Волосы, ногти и губы ярко-красные. На даме возрастом за сорок все это смотрелось довольно нелепо. Однако на детских анимационных сеансах, по словам Лиды, Рина со своей внешностью имела успех. Когда она выходила на сцену и наукообразно, с басистыми интонациями рассказывала малышам о последних тенденциях и достижениях кинематографа, дети начинали хохотать. Они не понимали ни одного слова из монолога красной тетки, зато воспринимали ее как клоунессу.

И Кармен, третья влюбленная в Ветрова женщина. Точнее, первая — жена все-таки. Ревность… Да, это проблема. Не болезнь, но к ревнующему следует относиться серьезно. Осторожно. Потому что это невыносимая душевная боль. Основа ее — комплекс ущербности, неполноценности физической, интеллектуальной, социальной, финансовой. И низкая самооценка. В основе ревности — страх сравнения. Так что с ревностью шутки плохи.

Вера остановилась у часовни Боимов. Фасадная стена ее напоминала ажурную ювелирную работу. Резьба по камню была настолько филигранна, что скорее походила на иконостас, прихотью архитектора вынесенный почему-то на внешнюю стену часовни. Мелкие детали были покрыты снежинками. Красиво… Вера вспомнила сказку «Снежная королева», поток ее мыслей плавно и логично свернул на шведского режиссера Олафа Боссарта — он привез на фестиваль фильм именно с таким названием. Наверняка был уверен, что получит главный приз фестиваля.

Лученко вспомнила, как описывала Олафа ее влюбчивая подруга. Описание соответствовало оригиналу. Он классно смотрелся бы на рекламе сигарет или туалетной воды. Этакий красавчик из волшебного мира рекламы. А внешность — последний истошный писк метросексуальной моды: кашемировый свитер цвета кофейной пенки, рыжие замшевые ботинки, серые джинсы — все от Хельмута Ланга. Такой себе европейский парнишка, получающий от жизни самое лучшее. И вдруг облом — главный приз уплывает к Ветрову… Вера просто физически ощущала, как маленький кораблик фестиваля захлестывают волны черной зависти.

Мимо прошла компания оживленно галдящих галицких студентов. «Львивська кава — цэ кава з шоколадным пляцком», — донеслось до Веры. Услышанная случайно фраза сделала свое коричневое дело. Вера принялась блуждать по улицам в поисках очередной кнайпы. Поворот… Еще поворот… Маленькие магазинчики, дворы, усыпанные снегом домики — елочные игрушки, но ничего похожего на кофейню. Город словно решил ее немного покружить. Наконец какое-то заведение! Не вглядываясь в название, она нырнула в теплый полумрак зала.

Погода к этому времени сделалась до того мерзкая — ветер с колючими снежинками, терзавший путешественницу будто со всех сторон сразу, — что ей захотелось пренебречь правилами приличия. И она еще с порога заказала большой бокал глинтвейна, горячего и пряного, несущего в себе виноградный вкус, легкую горечь цедры и нездешние мотивы экзотических специй.

Вера уселась за столик, оглянулась и вздрогнула, узнав место, куда пришла. Она была снова в том самом кафе, где убили бармена. Там, где ей стало не по себе. И ведь как совпало, что аниматоры выбрали для своих сборищ именно «Смачну филижанку»! Хотя сейчас никого из знакомых не было, никто ее сюда специально не звал, силой не затаскивал. Просто, видимо, она уже как-то привыкла здесь пить кофе. Иначе почему ноги сами ее сюда приводят?

С первым глотком глинтвейна проснулся и аппетит. Лакомка решила не ограничивать себя одним кофе. Названия разных блюд в меню звучали довольно заманчиво, ну, например, телятина с луковым конфитюром и картофелем. Она сделала заказ и дождалась благоухающего блюда: кусков телятины, прожаренных до коричневой корочки и нежно-розовых внутри. При надкусывании из них брызгал ароматный мясной сок. Острый, сладковато-кислый луковый конфитюр, пожалуй, служил этому блюду хорошим обрамлением. А фоном — нежнейший картофель.

Зябкие руки мороза отпустили разомлевшую Верину душу. Включилось чувство, которое она сама для себя называла «ощущалка», не особенно вдаваясь в природу этого явления. Залезать в сложности паранормальных особенностей своего организма ей не хотелось. Просто она иногда знала наперед, и все. Например, ожидая кофе «з шоколадным пляцком», доктор Лученко уже чувствовала, что в ближайшие несколько минут в кнайпу войдет ее закадычная подруга Лида Завьялова вместе со своим покровителем Мамсуровым.

Когда они появились на пороге, она приветливо помахала им рукой, приглашая к своему столику.

— Тебя-то нам и надо! — не поздоровавшись, заявила Лида. — Слушай, Веруня! Что ты думаешь о несчастье? Бедный Эдик!..

— Здравствуйте, Вера Алексеевна. Лидия, ты декламируешь, словно Гамлет. Бедный Эдик, бедный Йорик, — невесело пошутил Мамсуров. Он сбросил пальто на соседний стул и уселся, вглядываясь в женщин проницательными темными глазами. Потом взял карту вин. — Что здесь можно выпить?

— Здравствуйте, Авраам Тембулатович. Вы устали? Вас, наверное, совсем измотали представители внутренних органов. Рекомендую выпить глинтвейну, лично мне полегчало, — любезно посоветовала Лученко.

— Это меня измотали! Это я устала! Ты меня, бедненькую, пожалей! — завопила Завьялова. — Представляешь, эти гады меня совсем замордовали вопросами: почему, видите ли, Ветрова убили именно в моем номере! А я откуда знаю?! Это не мой номер, а гостиницы. Я с Авраамчиком в это время была на просмотре эротических мультиков. У меня куча свидетелей. А эти представители… Я б тебе сказала, из каких именно внутренних органов они повылазили… Но это будет неприлично!

—Они делают свое дело, как умеют. А тебе как доктор советую: отдохни, переключись, выпей чего-нибудь крепкого и горячительного.

—Теперь ясно, почему ты такая румяненькая, хорошенькая! Сидишь тут и глинтвейном наслаждаешься, пьянчужка, — ласково замурчала Лида. Это был верный признак: сейчас начнутся уговоры. Актриса всегда начинала потчевать комплиментами и подмурлыкивать, как кошка, перед тем как попросить о чем-то.

— Валяй, говори, — разрешила Вера. — Ты ведь хочешь попрошайничать?

— Нет, это невозможно! — театрально возмутилась Завьялова. — Авраамчик, ты только посмотри на эту страшную эскулапиху! С ней же нельзя общаться как с нормальным человеком. Она все знает наперед. Ужас какой-то!

—Лидия! Держи себя в руках, ты привлекаешь внимание, — урезонил актрису спонсор.

Как ни странно, громогласная артистка стихла. Разговор свелся к тому, что Лида «вспомнила»: ее подруга — Шерлок Холмс в юбке. Вот ведь и сумочку, пропавшую на показе, нашла!.. Кстати, как нашла, а? Не хочешь говорить?.. Ну ладно, таинственная ты наша. Короче, почему бы Вере не попытаться расследовать убийство Ветрова? Ну, как бы в приватном порядке… «А может, и не совсем в приватном», — подключился к разговору Мам- суров. Ведь трагедия ужасна не только сама по себе. Случившееся может поставить под угрозу фестиваль. А впереди еще несколько дней показов анимационных лент, встреч со зрителями, круглых столов с журналистами… Но если найти убийцу… в кратчайшие сроки… Он не обещал прямо золотых гор, но рассуждал цветисто и многословно о своей безмерной благодарности. Словом, Мамсуров и Завьялова в два голоса исполнили для Веры арию «Спасите фестиваль».

Лученко не торопилась соглашаться. Туманные посулы спонсора она пропустила мимо ушей. Если уж действительно пытаться помочь, то лишь из сожаления, что еще одним талантливым человеком на свете стало меньше…

В это время работа милиции шла своим чередом. Начальник отдела особо тяжких преступлений полковник Бабий Орест Иванович, сердитый и озабоченный, собирал у себя всю поступающую информацию. Три дела были на контроле у высшего начальства, и по всем трем его обязали докладывать два раза в день. Оперативники же звонили ему каждый час.

Не успел Бабий опомниться от втыков руководства по «львовскому вампиру», как здрасьте пожалуйста: срочно заниматься убийством Вероники Абдуловой. Орест Иванович тут же доложил правдоподобную версию: так, дескать, отомстили Дмитрию Абдулову его конкуренты в бизнесе. Это было первое, что пришло в голову ему и его помощникам на очередном совещании. Не говорить же сразу, что это тоже маньяк-вампир. В лаборатории подтвердили наличие у убитой разорванной артерии, хотя вообще-то ее сожгли в солярии… Начальство временно успокоилось, но тут же попросило расследовать эту линию параллельно с командой Черного Абдуллы. Они предоставят и недостающий транспорт, и технику, и… Полковник только кряхтел. Он оказался меж двух огней: начальству с Абдуловым не откажешь, но оперативники возмутятся и будут саботировать сотрудничество. Абдуловские молодчики ведь не рассуждают: они сразу бьют, хватают, крушат — не дай боже, еще стрелять начнут… В общем, Бабий мудро рассудил, что надо тянуть время. Оно покажет.

Зато по убийству московского режиссера проглядывается какая-то ниточка. И тянется она к вдове убитого, Кармен Рустамовне Ветровой. Как выяснилось в ходе предварительного следствия, Ветрова в недалеком прошлом работала администратором в театре у Батюка. Во время гастролей по Америке многочисленные поклонники, эмигранты, буквально завалили Батю подарками. Есть информация, что Ветровская жена завидовала этому факту и в конце концов не удержалась. Как говорится, бес попутал. Она стащила у режиссера коробку с фирменной косметикой «Шисейдо».

Очень скоро кража раскрылась. Ей бы повиниться, поплакаться — может, Батя и простил бы. Возможно, что-то даже и подарил бы, как уже бывало с его артистами и командой. В удачный момент, в хорошем настроении он мог подарить не то что косметику, но и пиджак от «Версаче» или платьице от «Армани». Но не тот характер у Кармен, чтобы признаваться. Ветрова уперлась, дескать, не брала. А когда на таможне из ее вещей извлекли косметику, Батя рассвирепел и уволил ее из театра.

Казалось бы, при чем тут это? Возможно, кроме ревности, еще и на этой почве между нею и Ветровым произошла ссора накануне убийства. Это слышала дежурная по этажу гостиницы «Арена», а также кое-кто из участников фестиваля. Свидетели показали: Кармен вопила, что если застукает мужа с очередной бабой, то убьет. Режиссер же говорил своей жене, что ей следовало оставаться работать в театре Батюка и продолжать тырить косметику, а не таскаться за ним как рыба- прилипала.

Угроза, прозвучавшая дважды, и отсутствие алиби склоняли милицию к железобетонной версии: убийство на почве ревности.

Теперь о «львовском вампире». Генеральское начальство дергало полковника ежечасно, кричало: «Это уж совсем позор, катастрофа для города!» Бабий был в курсе, что среди городского населения усиливается массовый психоз на почве вампиризма. Убийства свели вместе по внешним признакам и выделили в одно дело. Ясно, что убивает маньяк. Наличие на местах преступления книг заставило оперативников искать подоплеку среди книжников. Однако это направление оказалось бесперспективным. Следствие зашло в тупик, правда, Орест Петрович этого не признавал, а бодро докладывал наверх собранную его подчиненными информацию. Дескать, стали прорисовываться новые версии.

Когда было неопровержимо доказано, что все три жертвы не были знакомы друг с другом и никогда даже случайно не пересекались, стали искать в других направлениях, цепляясь за малейшие намеки. Одна из убитых, студентка университета Богдана Мичковская, вращалась в компании молодых экстремалов, которые нынче стали имитировать попытки хулиганского вампиризма. За что и были задержаны. Теперь милициянты тщательно опрашивали знакомых девушки. Они были убеждены, что смерть Богданы на совести какого-то слишком заигравшегося парня из студенческой тусовки. Вполне перспективная версия.

Что же касается первого убитого, найденного в кафе бармена, то выяснилось, что он бывший официант торгового флота. Стали тянуть за связи и контакты. Оказалось, что Зиновий Козюба не просто так ушел с корабля — у него был серьезный конфликт с помощником капитана. Оба они были влюблены в заведующую производством, молодую разведенную женщину. И хотя коллеги отзывались о помощнике как о верующем и очень совестливом человеке, стоило бы потянуть за ниточку старых ссор…

— Петрович, можно? — заглянул в кабинет старший оперативной бригады капитан Птах.

—Заходи. Что нового?

— Ничего хорошего, — вздохнул капитан, присаживаясь.

Бабий сплюнул в сторону, тоже вздохнул.

—Не тяни, докладывай.

— Ну короче, когда мы еще были на первом трупе, бармена, мой эксперт вспомнил. У него есть знакомый доктор на станции «скорой помощи». Так вот, накануне одного из докторов нашли убитым.

— Ну и что? — раздраженно буркнул полковник. — Куда дело пошло?

—В двадцать второе городское отделение.

—Вот пусть они и занимаются.

— Петрович, все дело в том, что доктор был убит таким же варварским способом. У него разорвана сонная артерия.

— Что?! — Бабий вскочил, пнул ногой стул.

— В общем, ты понял, — сказал Птах. — Они тянули. А потом, когда укокошили бармена и студентку, — тут они уже совсем тихонько сидели. На наш отдел эта серия и свалилась. А ведь это было первое убийство в серии.

— Вот черти! Ну ничего, я с ними еще разберусь… Ведь теперь и доктора, блин, на нас повесят! Генералу доложу… Что там за обстоятельства?

Капитан покрутил в руках свои записи.

— В том-то и дело, что обстоятельства мне сильно не нравятся. Значит, бригада, где работал убитый, накануне выезжала в Загорскую колонию строгого режима. Во время бунта, когда заключенные нанесли себе увечья. Помнишь? — Он положил на стол газетную вырезку и еще какие-то бумаги.

Полковник Бабий пожал плечами.

—Ну, допустим.

«Попытка массового суицида во львовской колонии!» — кричал заголовок. И дальше: причиной протеста заключенных является нарушение их прав. Нечеловеческое содержание… Администрация применяет силу… унижает честь… Тьфу, можно подумать, что у осужденных имеется честь!.. Арестанты порезали себе вены на руках. Волнения произошли также из-за того, что убийце- маньяку Самохвалову смертная казнь была заменена на бессрочное заключение и его перевели в общую камеру. Никто не хотел находиться рядом с ним… «По словам начальника управления Департамента по вопросам исполнения наказаний во Львовской области, на данный момент в колонии работают представители уполномоченного по вопросам прав человека, а также представители Департамента проводят служебное расследование. Прокуратура даст свою оценку…» «Конфликт уже практически решен и локализирован…» «Медицинскую помощь раненым предоставили сотрудники станции "скорой помощи", оставшиеся в живых все здоровы, и их жизням ничего не угрожает», — передает «Интерфакс- Украина». Чиновник отметил, что вызывать «скорую помощь» не было причин, потому что… Так, сплошная демагогия… Если бы порезали вены, то надо было вызвать хирургов, или мы отвезли бы их в СИЗО, где есть больница, но такой необходимости не было… Кроме того, чиновник опроверг информацию о том, что заключенные порезали себя в знак протеста против плохого питания: «Люди в зоне обеспечены всеми продуктами питания…»

—Ну и что? — спросил Орест Петрович.

— Не понял? Смотри: «скорая» выезжает в колонию. Там содержится Самохвалов, этот придурок, который укокошил сорок, кажется, человек. После того как бригада медиков возвращается на свою станцию, доктора находят мертвым с разорванной шеей. А в городе начинаются убийства с перегрызанием сонной артерии. Кроме того, книги…

—Да погоди ты с книгами! Ты хочешь сказать…

Оба милиционера уставились друг на друга, не решаясь произнести вслух очевидное.

—Я ничего не хочу сказать, — мрачно заметил капитан Птах. — Факты сами говорят.

Они помолчали. Полковник, как старший и по званию, и по должности, все-таки должен был принять какое-то решение. Он сказал:

— Ну ладно. Ты же понимаешь, что в колонию посылать официальный запрос — мол, как там Самохвалов, не сбежал ли — не имеет смысла. Официально чего-нибудь отпишут, правды не скажут, побоятся. Михалыч, не в службу, а в дружбу: подскочи туда сам, поговори неофициально, лично пообещай не трезвонить… Но выяснить надо. Если вампир — это Самохвалов, работать будет намного легче. Приметы, привычки известны… Кстати, попроси, чтобы мне занесли все материалы по нему.

— Все не занесут, — усмехнулся Михалыч. — У тебя шкафов не хватит, там томов пятьдесят.

— Ччерт!.. — Бабий схватился за голову.

9

Завьялова и Мамсуров ушли на свои очередные мероприятия. Вера одна осталась сидеть за столиком у окна, посматривая на занесенную снегом улицу. Снаружи продолжалась метель. Хорошо сидеть в тепле, вдыхать наполненный ароматами воздух! За лидерство в кофейном пространстве успешно боролись ароматы кофе и дразнящие запахи десертов с ванилью и корицей. Формула кислорода в этой кофейне, таким образом, была улучшена.

А вот улучшить хороший кофе уже невозможно. Ничего нет лучше правильно приготовленного эспрессо. Густой напиток с легкой кислинкой, никакой горечи — настоящий кофе не горчит. Его подают вместе с негазированной минеральной водой. Контраст горячего пахучего кофе и прозрачно-чистой воды создает во рту ту необходимую гармонию, о которой всегда мечтаешь.

Интересно, что во львовском неподражаемом лексиконе, который Лученко уже немного начала понимать, существует слово особое: оно легко полощется во рту, наполненном кофе. Здесь не говорят «чашечка кофе». «Филижанка»… Во Львове «запрошують на кавусю» или приглашают «зайты до кнайпы на гальбу пыва». Как хорошо, что быстрое питание, покрывшее весь мир уравнительно-пластмассовым удобным сервисом, не сумело пока что поймать в свою сеть львовские кнайпы! Есть в «филижанке» эспрессо торжество вкуса жизни, дух интимного застолья, когда кажется, что «кавусю» готовит какой-то древний кофейный бог, и при этом «пры- шиптуе шэпты та баи»…

Правда, теперь в этом старом добром городе у чашки эспрессо появился привкус страха. Пусть вампир — это пугало для суеверных старушек, но ведь кто-то убивает, да еще таким жутким способом. И действительно, всякий раз убийца норовит положить на жертву книгу. Что он этим хочет сказать? Впору и впрямь подумать, что книги прокляты…

Погиб Ветров. Его смерть болезненно щемит, причем Вера и сама не понимает почему. Вероника Абдулова… Ее она видела совсем мельком, но ведь любого живого человека жаль. А тут еще ее муж… то есть теперь вдовец.

Вера вновь взглянула на лежащую на столе газету. На первой странице крупным шрифтом было набрано: «На Черного Абдуллу работает вся городская милиция. Бумажный король буйствует».

Она поморщилась: ох уж эти хлесткие заголовки. В статье, занявшей всю первую полосу, сообщалось, что Дмитрий Абдулов, известный бизнесмен, сошел с ума от горя. Убили его жену, Веронику Абдулову. Зажарили в солярии, в аппарате для искусственного загара. Хотя красотку тщательно охраняли и сопровождали везде, чуть ли не в туалет — особенно после этих убийств и слухов про вампира. Денег на охрану Черный Абдулла не жалел. И теперь он взбесился: избил охранников, сопровождавших его жену. Еще бы, бывший боксер-тяжеловес, местный Тай- сон. В результате трое здоровенных парней в больнице с переломами разной степени тяжести, а тот, что дежурил внутри салона, — в реанимации в тяжелом состоянии. И что же, кто-нибудь предъявил Абдулле обвинение в нанесении тяжких побоев? Или хоть в «умышленном причинении вреда здоровью, вызвавшем длительное расстройство здоровья или значительную стойкую утрату общей трудоспособности», как сказано в уголовном кодексе? Ничуть. «Наоборот, — писал журналист, — помощники бумажного короля поставили на уши всю Львовскую милицию. Все милициянты занимаются убийством Абдуловой. Правоохранительные силы задействованы снизу доверху. При этом никто не расследует не менее зверское убийство известного аниматора Эдуарда Ветрова, найденного в номере гостиницы с кинжалом в груди. Причем в номере не менее известной актрисы, что наводит на разные размышления. Проще говоря, ясно как день: это ревность направляла руку с кинжалом…»

Ну и дальше в том же духе. Ересь какая-то, Лученко мельком глянула на фамилию автора материала. Рина Ересь… Так она, оказывается, и сюда пишет. Вездесущая. И фамилия подходящая в данном случае.

Вера отодвинула от себя газету и в очередной раз принялась сражаться с мобильным телефоном, нажимая кнопки и не понимая, почему он не реагирует. Техники не любит ее, это давно известно. И пылесос норовит подставить ей подножку, и с компьютером у нее сложные взаимоотношения. Он постоянно спрашивает про какой- то буфер обмена, а она не понимает, чего он хочет… Да заработаешь ли ты наконец, железяка? Она пыталась дозвониться до Андрея, но у нее ничего не получалось.

Этот день отличался от других львовских дней еще и тем, что Вера чувствовала нарастающую тревогу. Вначале не конкретную, просто странное чувство. Будто она бежала изо всех сил, и вдруг — остановка, препятствие.

Сердце принялось учащенно биться, точно стараясь выпрыгнуть из груди. Потом она внезапно почувствовала себя так, словно превратилась в ледяную скульптуру. Замерзла. По позвоночнику прошла холодная волна. И тут же ее бросило в жар. Вера называла это ощущение «тринадцатым» чувством. Оно никогда ее не обманывало. И значило это только одно: с кем-то из близких людей что-то должно случиться или уже случилось. В голове пульсировало: «Андрей… Андрей! Что с тобой стряслось?!»

Она снова и снова нажимала кнопки мобильника, набирая номер Двинятина, но безуспешно. Равнодушный робот женским голосом сообщал: «Абонент вне зоны досягаемости». И так с самого утра, час за часом… Вера отбросила бесполезную трубку и прижалась разгоряченным лбом к холодным рукам.

В разлуке с Андреем она всегда чувствовала, что с ним происходит. Как будто в ее голове шла безостановочная трансляция. Или как будто ее руки и ноги — это его руки и ноги. Он был не столь чувствителен, но все же ощущал эту связь. Частенько во время рабочего дня он звонил ей и говорил: «Ну что, чайку?» Она у себя, он — у себя в клинике. Хотелось, чтобы вместе.

Еще недавно они были отдельными частицами. Делали что хотели. Недавно он предпочитал беззаботность и риск. Любил скорость. А она смело бралась за трудную помощь ближним. Порой попадала в очень непростые ситуации с сильными мира сего. Каждый отвечал только за себя.

А теперь… К примеру, расстроилась она отчего-то. Сидела надувшись. Вдруг Андрей звонит: «Милая, как там у тебя? Что-то в воздухе печальное носится…»

Или он. Разозлился, накричался, рассорился, разнервничался. Она говорит по телефону: «Что-то мне грустно, придавливает как-то чем-то. Накрывает тяжестью. С тобой там все в порядке, дорогой?» Ну ничего себе!

А потом — вообще. Он шел торопливо, споткнулся, ободрал коленку. Хромает, морщась. Вдруг Вера звонит: «Мне что-то неспокойно, хороший, что с тобой случилось? А я тут захромала чего-то…»

Да что ж такое! Шагу теперь не ступишь в рассеянности? Руки, ноги, голова… Кому это все принадлежит? И тогда жизнь — чья она?

Общая…

И вот теперь ее часть оторвалась, уехала. А она уверена — с ним что-то случилось. Что-то плохое. Возможно, он болен… Вера застонала. Какая пытка — знать, что с любимым что-то произошло, и не иметь возможности помочь! Несмотря на вкусный кофе, у Веры внезапно разболелась голова, подкатила тошнота. Самочувствие приближалось к гриппозному с температурой.

Это уже совсем плохо. Надо что-то делать, надо действовать!.. Куда-то бежать! Решено: она сейчас же купит билеты на самолет до Симферополя. Полетит в Крым. Единственно возможное решение. Конечно же! Она на месте сможет вытащить Андрея из любой беды. Ее силы словно удесятерились. Вера даже зажмурилась от такого простого и ясного выхода. Если она будет рядом с Андреем, ничто и никто не сможет причинить ему вред. Немедленно за билетом и лететь.

Она выскочила из кофейни, узнала, как пройти на улицу, где находились билетные кассы, и заторопилась туда. Навстречу мело, снег сыпался за шиворот, но Вера упрямо шагала, наклонив голову. Вот и авиакассы. Подошла к окошку, доставая из сумочки паспорт и деньги. И только когда кассирша спросила: «Куда?» — Вера очнулась. Вышла на улицу и, тяжело дыша, оперлась спиной о холодную стеклянную стену.

А правда, куда?! Ну, прилетит она в Симферополь. Что дальше? Крым большой. Ведь Андрей, уезжая, сам точно не знал и не мог сказать, в какое место полуострова едет. Расспрашивать у всех, где киевская экспедиция? Какая глупость!

Стало быть, уехать ей некуда. Искать Андрея негде. На деревню дедушке — адрес, известный в классической литературе, но не подходящий для поисков. Остается самое тяжелое — ждать. Она сейчас не помнила свои собственные умные советы про безосновательную веру в лучшее…

Шла, не зная куда, совсем потерянная. Потускнело все, что еще вчера казалось таким интересным, ярким, новым. И фестиваль, и фильмы, и богемная тусовка, и Лида с ее вечными сексуальными проблемами, и смерть режиссера. В горле стоял комок.

…Наверное, рано или поздно это должно было случиться…

—Вам нехорошо? — Горничная Романа участливо посмотрела на постоялицу.

— Нормально, — тускло ответила Вера. — Я хочу отдохнуть.

Горничная вышла и осторожно прикрыла дверь.

Вера лежала, отвернувшись к стене. Все было совсем ненормально. По-прежнему болела голова. Принятая таблетка лишь ослабила остроту. И самое скверное — она чувствовала себя сдувшимся воздушным шариком. Из нее выпустили весь воздух. Свет померк. Музыка ушла. Силы кончились. Все.

Недавно… когда же — полчаса назад? — час? — она не знала… Ну неважно когда, в общем, у нее в номере сидела Лида. Что-то говорила… Ах да, рассказывала, что милиционеры готовы задержать Кармен Ветрову. По подозрению в убийстве мужа на почве ревности. По словам

Лиды, разговор происходил при ней. Эти служаки почти уверены, что она сама зарезала Эдика. Грозят, что скоро в лаборатории будет готово заключение по отпечаткам пальцев, и пусть лучше она сама признается. Но мало того, по некоторым их вопросам Завьялова поняла, что они и убийство Вероники Абдуловой сильно хотят повесить на Кармен. Дескать, тоже приревновала на презентации сумок. Причем это второе обвинение интересует их гораздо больше! Конечно! Они же трепещут перед Черным Абдуллой, точнее, им начальство приказало землю рыть. Такое впечатление, что если что-то у них не сложится с отпечатками, то они и не станут искать убийцу Эдика. Напишут — самоубийство, с них станется.

Потом Лида вкрадчиво и в который раз намекала, что неплохо бы Верунчику подключить к этому делу свои гениальные способности. Потому что ее друзья-аниматоры в тревоге за Кармен, за судьбу фестиваля. И Ветрова жалко (актриса всхлипнула, поднесла платочек к глазам).

Что ей сказать? Что ничего не хочется? Если что-то случилось с Андреем и Вера не может его спасти, почему она должна спасать кого-то постороннего? Не может помочь любимому человеку — значит, не может помочь никому. Это с ней, между прочим, впервые. Она всегда всем помогала, несмотря ни на какие нелады в своей жизни. Так было. Значит, сейчас не так…

Она не стала Лиде ничего этого говорить. И не стала признаваться в том, в чем даже себе самой не хотела признаться. Она вдруг перестала «чувствовать». Много лет, с юности изучая свое слуховидение и свои неординарные способности, Лученко постепенно пришла к выводу, что пять известных чувств — это пять радиостанций. Однако окружающий мир транслирует нам себя не на пяти, а на ста пятидесяти пяти волнах, просто мы не умеем «ловить» остальные. Не настроены на них. Изредка встречаются особенные люди, которые настроены и умеют ловить некоторые удивительные станции. Вера освоила свои. Всегда, сколько себя помнила, могла «прочитать» болезни по лицу и телу, да и не только болезни, умела предсказать, что случится с человеком завтра, через год. Во время обострений своего предзнания могла даже сказать, кто сейчас позвонит, кто войдет. Просто видела. Сверхразвитая интуиция…

А сейчас лица плоские, как бумага. Люди — словно черный экран. И глухота. Ничего, ноль. Наступило «радиомолчание». Мир продолжал жить, транслировать в пространство свои боли и проблемы, радости и заботы. Продолжал тянуть тончайшие связи всего со всем, паутинные струны, звучавшие для настроенного уха пониманием закрытого. Поток всебытия продолжал струиться. Но не для Веры Лученко.

Она сказала Лиде, что плохо себя чувствует, и та ушла…

Глухо стукнула дверь. Опять?

— Простите, Вера Алексеевна…

Это "Мамсуров. Что ему надо? Лидка прислала? Вот неугомонная эгоистка. Сказано же: плохо…

—Дитинко, дай Боже здоровья! — прозвучал еще один мужской голос. — Вторгаемся к вам, в святая святых…

Батюк. Человек-театр. Сейчас он полчаса будет с эффектными оборотами и долгими паузами рассказывать о том, как неловко им было решиться побеспокоить. Хм… Нет, не стал. Странно. Вот и ошиблась ты, милая. В такой простой вещи ошиблась…

Она не извинилась за свой вид. Не села на кровати. Вообще ничего не сделала, никак не реагировала. Просто смотрела в стену и слушала.

Высокие гости, почетный президент анимационного фестиваля и его спонсор, сообщили: у них серьезные проблемы. Рассматривается вопрос о досрочном прекращении мероприятия. Давят власти города, на которые давит верхушка министерства внутренних дел. Оказывается, в городе опасная обстановка. И принимать здесь иностранных гостей весьма затруднительно. И пока что главным организаторам предложено самим, по-хорошему сворачиваться. Но это же безобразие! Позор на весь мир! Никогда такого не было, чтобы главная премия никому не была вручена, чтобы не состоялось голосование, торжественное закрытие… Возмутительно! Доброму имени анимационного фестиваля будет нанесен непоправимый ущерб. И вы же понимаете, Верочка Алексеевна, что — да, и материальные убытки мы, устроители фестиваля, тоже понесем.

Молчание. Требуется подыгрывающий вопрос? Остатки вежливости заставили Веру выдавить из себя:

— И чем же я могу вам помочь?

Перебивая друг друга, Батюк и Мамсуров принялись осыпать Веру комплиментами. О, в том-то и дело, что только вы и можете, уважаемая. Мы ведь наслышаны о ваших способностях. О вас с оттенком чуть ли не мистическим говорят не только как о докторе, психотерапевте и психоаналитике. Вы столько раз распутывали такие истории, которые никто, казалось бы, не в состоянии был распутать… Мы понимаем… вознаграждение… Со своей стороны можем гарантировать…

Голова разболелась сильнее. Заныли виски, скулы. Доигралась со своей вежливостью.

— Пожалуйста, оставьте меня, — тихо, с трудом сказала Лученко.

-Что?!

— Выйдите. Закройте дверь. Оставьте меня в покое.

— Как же… Но… — удивленно сказал Мамсуров.

А Роман Батюк громогласно продекламировал:

— Нас не хотят! Мы здесь лишние! Пойдемте, Авраам Тембулатович, будем погибать вместе!

Вера болезненно поморщилась от громких звуков.

Едва они вышли, она села, нащупала ногой остывшие тапки, прошаркала ногами в ванную и умылась холодной водой. Лицо горело и болело. И сильно почему-то разнылся левый глаз. Вера посмотрела в зеркало: нормальный глаз, ничего в нем нет, никакой соринки. Не покраснел. Почему же так ноет глазное яблоко и левая надбровная дуга? Наверное, это иррадиация тройничного нерва. Плохо… Обычно она умела справляться не только с различными перепадами настроения, но и с физическими своими недомоганиями. Могла «побеседовать» с головой или любым другим органом, уговорить его не болеть, успокоить. А сейчас не хотела. Зачем? Кому это нужно? Для чего ей здоровье?

Загудел, завибрировал и заиграл мобильный телефон на тумбочке. Со всех ног (откуда силы взялись?) Вера бросилась к нему — наконец Андрей!!! — нажала кнопку, крикнула:

—Слушаю!

—Лученко Вера Алексеевна? — спросил незнакомый мужчина низким голосом, с уверенными начальственными интонациями.

— Да… — Она опустилась на кровать. Ноги ослабели.

— Буланов Игорь Вячеславович, помощник Дмитрия Петровича Абдулова. Есть к вам разговор. Можете приехать?

Вера разозлилась.

—А ресничками под коленками вам не пощекотать?

В трубке ошарашенно замолчали.

—Говорите, что нужно, — отчеканила Вера. От ярости у нее даже как будто сил прибавилось. — Сейчас. У вас ровно минута.

—Хорошо, — торопливо сказал Буланов. Начальственных обертонов в его голосе поубавилось. — У нас серьезная проблема, очень серьезная. И помочь, судя по всему, можете только вы.

Ого! И эти туда же. Ну-ну, рассказывай, крутой ты мой. Излагай.

И он изложил. Подготовленная газетной статьей Лученко не удивилась. После вспышки ярости Абдулов впал в депрессию. И теперь весь его бизнес, вся бумажная империя под угрозой. Большинство дел было замкнуто на хозяина. Срываются поставки, рушатся сделки, конкуренты поднимают голову и перехватывают инициативу. Убытку каждый день на сотни тысяч долларов. А Дмитрий Петрович сидит у себя, молчит и пьет. Он очень любил Веронику, и мы ему сочувствуем… сожалеем… Но жизнь продолжается и требует своего. Мы, помощники Абдулова, то есть его команда… То есть… Мы очень обеспокоены («Ну да. В панике вы, а не в беспокойстве. В полной вы… мммм… яме».) Словом, просим вас, Вера Алексеевна, помочь. Ведь вы столько раз распутывали такие истории, которые… Дальше шел текст, удивительно похожий на недавно услышанный. Как будто они с Мамсуровым между собой договорились.

—Все? — спросила Лученко.

—Все…

—Будьте здоровы. — И она отключилась.

Он, видите ли, сидит, пьет и молчит, этот ваш Черный Абдулла. Очень хорошо. Молодец, умница. Правильно делает. Я тоже хочу сидеть у себя и молчать. И оставьте вы меня все в покое!..

Однако покой, как точно заметил поэт, нам только снится. Вихрем влетела в номер Завьялова:

— Ты что, подруга?! С ума сошла!

—Тише… — Вера закрыла уши ладонями, прислонилась к спинке широкой кровати.

Актриса в бешенстве заметалась по просторному номеру.

— Что же ты, Верка, так меня подводишь? Я только что выслушала от Батюка и Мамсурова черт-те что. И остальные ребята недовольны. Дескать, твоя подруга совсем не такая всемогущая! А я-то им наобещала. И гербарий Гончаровой Вера Лученко спасла, и в городском музее убийцу вычислила… Не смотри на меня так, я помню!.. В том самом музее, где меня саму, между прочим, чуть не убили. И распутала нити семейного преступления, происшедшего пятнадцать лет назад… Мол, не выдумки ли все это?

—Андрей пропал, — тихо сказала Вера. — Не отвечает по мобильному. Нет с ним связи…

—Ну и что?!

—Тихо, я же тебя прошу…

—Никуда он не денется! Подумаешь, связи нет! В первый раз, что ли? А что же мне теперь делать, какими глазами на людей смотреть?! А Кармен? А я? Между прочим, меня, твою подругу, тоже могут задержать по подозрению в убийстве! Ведь Эдика зарезали в моем номере. Мы с ним договорились вечером пожурчать, я его пригласила к себе, а потом забыла, пошла на просмотр… Короче, такие проблемы — и знаменитая Лученко отказывается помочь. Ты что, а? Больше никого никогда спасать не собираешься?

— Не знаю… Я плохо себя чувствую…

—А как я себя чувствую, это тебя интересует?! Какая же ты все-таки эгоистка, думаешь только о себе и своем Андрее. Бросаешь подругу в беде!

—Ты же только что сама вспомнила, как тебя чуть не убили. И я помогла.

— Так, значит, это я плохая, а ты хорошая?! Я тебя травмирую своей неблагодарностью, да?! Хорошо. Тогда ты мне больше не подруга. Все. Расстанемся… И зачем только я тебя с собой потащила!.. Не буду тебя больше нагружать своей неразборчивостью в связях, своими проблемами. Живи спокойно. Прощай! — пафосно воскликнула Лидия, оставаясь сидеть на месте.

Она еще долго и много говорила. Задавала вопросы и не дожидалась ответов. А когда Лидия ненадолго замолкала, Вера тоже молчала. Нечего было ей сказать. Она уже и не слушала, думала лишь о своем решении немедленно уезжать из Львова. Только не знала пока, возвращаться ли домой, в Киев, или ехать в Крым. Чтобы перерыть его сверху донизу. Без помощи интуиции, на одной силе воли.

А здесь ей ничего не хочется. Никого спасать нет желания. Пусть накроется бизнес Черного Абдуллы. Пусть посадят в тюрьму Кармен. Пусть посадят Лидию. Пусть закроют фестиваль.

Завьялова вышла наконец, изо всех сил хлопнув дверью. Но Вера не обратила на это внимания. Она потеряла свой дар, она не знает, что с Андреем, не ощущает больше свою связь с ним…

И теперь ей все равно.

10

Тем временем в разных местах города продолжали происходить странные, нелепые, а порой и страшные происшествия, на первый взгляд никак не связанные между собой. Но от этого еще более пугающие.

В одной из жилищных контор Львова случилась драка. Пенсионеры избили начальника, нанеся ему, как записали потом в протоколе, «увечья средней тяжести». Группа пожилых львовян утверждала, что сам он вампир, а ЖЭК и вовсе — вотчина вампиров. Поскольку самому молодому из дебоширов было семьдесят два года, их отпустили без всяких санкций. Пресс-служба МВД поспешила сообщить по городскому каналу, что постоянные отключения отопления и горячей воды спровоцировали людей на неадекватные действия. Так что, дескать, не там ищете виноватых, граждане, и вампиры тут ни при чем.

Однако разговоры о разнообразных признаках вампиризма кипели во всех общественных местах города. В офисах и конторах, в транспорте и на презентациях, в кнайпах и саунах люди взволнованно обсуждали эту тему. Львовские интеллектуалы постоянно твердили об энергетических вампирах, высасывающих жизненное пространство. Причем термином «энергетический вампиризм» называли такие «неправильные взаимоотношения между людьми, когда один у другого забирает жизненную силу». Вот почему так напряженны и сложны отношения между людьми, вот что является причиной возникновения и обострения многих тяжелых заболеваний! Все из-за потери психической энергии…

Всезнайки даже выделили два типа энерговампиров: солнечные и лунные. Солнечные провоцируют ссоры, скандалы — словом, любые взрывы вашего негодования и кормятся вашей энергией. Лунные же воруют энергию тихо, они просто жалуются, хнычут и нудят о своих проблемах. А люди по доброте душевной им пытаются помочь и теряют свой жизненный тонус.

Журналисты, которые всегда держат нос по ветру, подхватили животрепещущую тему и принялись предупреждать о точках скопления этих существ: общественные места, те самые ЖЭКи, почты, различные приемные и службы сервиса.

Это возымело свое действие. Слухи, шепот, пересуды взбудоражили людей.

Рина Ересь, аккредитованная на фестивале столичная журналистка, быстро поняла: если сдобрить фестивальные новости вампирной «клубничкой», ее материалы станут настоящими хитами. Поэтому она решила скандализировать общественность, причем собственной персоной.

Надо сказать, что состояла эта персона из многих странностей. Когда-то где-то прочла она про триады красоты, поверила бесповоротно и с тех пор красила в красный цвет волосы, ногти и губы. Однако триады не помогали. Выглядела она всегда так, словно не успела чего-то важного сделать: то ли нормально одеться, то ли подкраситься, то ли поесть, то ли попить… С постоянным кислым выражением лица истово учила жить окружающих. Говорила и писала наукообразно. Возможно, именно поэтому она слыла специалистом в сфере кино. Она являла собой странное сочетание старой девы, не умеющей получать от жизни и работы удовольствие, и неразборчивой потаскухи, которая всегда выбирает не того мужика: не с тем ложится в постель в надежде выйти замуж, не с тем встречается ради карьеры… С таким фатально глупым видом она разглагольствовала, когда лучше помолчать, или вдруг впадала в ступор, когда следовало бы сказать что-то умное.

Итак, скандальный ход она сделала на очередной фестивальной пресс-конференции. После режиссера, который делился тонкостями своего творчества, она вдруг объявила: дескать, вот у вас в вашем старом добром Львове ходят слухи о вампирах. Так зачем же далеко ходить за примерами? В ближайшее время я намерена издать книгу под названием «Я — женщина-вампир!».

Что тут началось! Посыпались вопросы от собравшихся представителей разных средств массовой информации: не родственница ли она графа Дракулы? Пьет ли она кровь? И в каком количестве? У кого она отсасывает энергию? И кого предпочитает в качестве донора — мужчин или женщин? Есть ли у нее клыки?

Ирония редких журналистских вопросов потонула в общем жадном интересе и возмущении аниматоров, которым сорвали мероприятие. Кто-то вдруг заметил, что в ее внешности есть что-то «вампирское». Например, тонкое бледное лицо, обрамленное красными волосами, черная одежда и кроваво-красные губы. Видимо, заявление попало на хорошую почву. Такого Ересь сама не ожидала. В считанные минуты она превратилась в сенсацию, да как легко! Вот она, звездная популярность!

Буквально на другой день Ересь пригласили на местное телевидение для интервью «Повседневная жизнь вампира». Телеведущий, комментируя выступление Рицы, старался быть в меру ироничным и в меру невозмутимым:

— По словам пани Ересь, ей ежедневно необходим один-другой стаканчик крови. Свою потребность она удовлетворяет следующим образом: либо предлагает мужчинам секс в обмен на их кровь, либо обращается к местной молочнице, которая дает ей немного коровьей крови. Пани Ересь всегда стеснялась своего пристрастия и не рассказывала о нем никому, кроме ближайших друзей. Однако здесь, в нашем средневековом Львове, в дни фестиваля она не смогла больше держать язык за зубами, и тайна стала известна всем.

— Я хочу пояснить людям, что мы, вампиры, — вовсе не убийцы, а просто любим кровь.

— Нашим телезрителям было бы интересно узнать, пани Рина, как вы питаетесь? Чисто технологически, — состроил заинтересованное лицо ведущий.

— Во время трапезы я слегка надрезаю руку донора с внутренней стороны и сосу кровь крайне осторожно, чтобы не купировать вену, — без тени смущения сообщила зрителям Ересь.

—Что вы чувствуете во время «еды»?

—Это намного приятнее секса и гораздо более интимно. Причем не только для меня. Люди, отдающие свою кровь, сильно привязываются ко мне, — призналась «вампирша».

Интервью с Ересь проходило в прямом эфире. Три телефонные линии едва справлялись с потоком желающих задать вопрос. Среди звонивших были, как ни странно, добровольные доноры, предлагавшие Рине попробовать их кровь. Однако значительная часть зрителей была настроена крайне недоброжелательно. Один человек из Тернополя пообещал приехать и, как положено, воткнуть в вампиршу кол. Она коротко ответила ему: «Попробуйте!»

После этого интервью все средства массовой информации точно заразились темой вампиризма. Молодежная редакция радио выпустила ночной спецпроект: «Вампиры рядом с нами». Корреспондент лазил по чердакам, пугая летучих мышей и наводя ужас на бездомных котов. А заодно и на радиослушателей — «страшными» описаниями вампиров и их трапез. Он умудрялся якобы скакать с крыши на крышу или падать с большой высоты, попутно описывая слушателям свое скольжение над городом так, будто заразился от летучих мышей левитацией…

Похоже, здравый смысл навсегда покинул старинный Львов. На книжных прилавках появилась черно-красная брошюрка «Как стать вампиром». В ней абсолютно серьезно утверждалось, что заражение вирусом вампиризма якобы аналогично путям передачи СПИДа.

Даже в консервативной городской газете под шумок напечатали большую статью. Профессор-невропатолог утверждал, ссылаясь на последние научные разработки: если ранее слухи о ночных существах, пьющих человеческую кровь, пытались объяснить шизофренией, то сейчас он пришел к выводу — вампирами были на самом деле люди, страдающие болезнью бешенства. Эта идея родилась у него во время изучения антропологических данных и старинных медицинских рукописей. По словам профессора, описания вампиров и больных бешенством людей удивительно похожи. К тому же эпидемия, вызванная этим заболеванием, разразилась в Венгрии именно там, где в это время появились и легенды о вампирах. Так, приблизительно половина страдающих бешенством кусает других людей, многие из них, как и вампиры, не выносят зеркал и сильно пахнущих веществ. Если больной почувствует запах чеснока, которым принято отпугивать вампиров, или увидит отражение в зеркале, то у него могут начаться спазмы горла и мышц лица. В результате этого, отмечал профессор, больной может начать издавать хриплые звуки, оскаливать зубы, а у рта появится кровавая пена. Невропатолог подметил, что большинство вампиров — мужчины, а бешенство среди них встречается в семь раз чаще, чем среди женщин. Вампиры, как известно профессору, не выносят дневного света, а страдающие бешенством также нередко бродят лишь по ночам. К тому же вампиры имеют ненормальную тягу к представителям противоположного пола, и бешеные из-за поражения болезнью мозговых центров, контролирующих эмоции и поведение, имеют повышенную сексуальную активность…

На вопрос корреспондента о легендарной способности вампиров превращаться в животных профессор ответил уклончиво: люди и животные со схожим яростным и странным поведением могли восприниматься как одно и то же существо.

Из реальных происшествий, как отмечалось в милицейских сводках, в среде впечатлительной молодежи было зарегистрировано несколько суицидов и около десятка хулиганских нападений, имитировавших поведение вампира…

* * *

В кабинете начальника отдела особо тяжких преступлений Бабия шло совещание. В задымленном помещении сидела группа оперативников. Их лица были напряженными, а мысли невеселыми.

—Так, хлопцы, давайте подводить итоги! — сказал полковник.

— Неутешительные, — тихо заметил кто-то.

Бабий хмуро глянул на говорившего, встал с кресла и открыл створку окна. В комнате стало больше свежего воздуха, но намного холоднее.

—Орест Иваныч! Не лето! — поежился от холода заместитель Бабия, майор Поляков, высокий и на первый взгляд худой, но очень жилистый и сильный человек.

—Ладно, меньше курить надо. — Хозяин кабинета чуть прикрыл окно. — Своди все до кучи!

—До кучи так до кучи, — отозвался майор с готовностью. — Итак, имеем бунт в Загорской колонии. Выяснилось, что в результате переполоха, вызванного волнениями и попытками суицида, одному из заключенных удалось сбежать. Сбежавший — Вадим Самохвалов, маньяк-убийца. На его совести тридцать семь невинных душ…

—Прервись на минуту. Где тут справка из института судебной медицины? Зачитай!

Майор достал из папки документ.

— Самохвалов Вадим Геннадиевич. Год рождения 1975-й, место рождения село Мга Вологодской области, Россия. Психологическая характеристика… Агрессивная страсть к насилию, убийству, разрушению и устрашению. Насилие — основной способ эмоционального удовлетворения, вызывающий даже сексуальные эмоции, до оргазма включительно.

— Садист, одним словом, — пробормотал полковник. — Какие будут мысли?

—Да он давно пересек границу и залег на дно где-нибудь у себя в Вологодской области, — высказал свои соображения один из сотрудников.

— Мы дали ориентировки на все вокзалы, аэропорты, автобусные станции, в ГАИ, — добавил другой.

—А толку? — фыркнул Бабий.

—Толку пока нет, — подтвердил его заместитель.

— Какой вывод?

—Орест Иванович! Вывода два. Или успел проскользнуть в Россию, и тогда пусть его ищут соседи. Или остался у нас, но мотанулся в какой-то большой город, где затеряться проще.

— Это вполне может быть, — протянул полковник милиции неторопливо. — Только вот что я вам скажу. Соседей-россиян он мало заинтересует. Поскольку этот душегуб не у них, а у нас зарезал почти сорок человек.

— Н-да. Он теперь так нырнет, что его и не достанешь, — тяжко вздохнул майор. — Орест Иванович, вы же знаете, если сбежавшего заключенного не удается найти в первые дни, потом его можно подловить только на очередном преступлении. А тут садист, маньяк…

— Ладно. Какой следующий вопрос? — после длинной паузы полковник взглянул на свою команду из-под насупленных бровей.

—«Львовский вампир», как его окрестили в народе. Уже три трупа, с предельной жестокостью…

—Четыре, по последним сведениям.

— Да, верно. Врач «скорой», той самой, на которой ему удалось убежать.

— Подробности побега нас в данном случае не касаются, — сказал полковник. — Убийство доктора мы сами у коллег не будем забирать, на свою шею, пока начальство не распорядится. А я постараюсь, чтобы не распорядилось.

—Во всех случаях разрывается сонная артерия. А последнюю жертву он вообще сжег в солярии, — доложил один из оперативников.

—Проверяли, связаны ли жертвы как-то между собой?

— Никак не связаны. Бармен, бывший официант торгового флота Зиновий Козюба, работал в кафе год. Вторая жертва — студентка университета Богдана Мичковская, не знакома ни с барменом, ни с третьей жертвой.

Отличница, была на четвертом курсе. Шла на красный диплом. Третья жертва — Вероника Абдулова. Домохозяйка. Муж — бизнесмен. Это ее садист сжег в солярии. Эксперт говорит: уже мертвую, истекшую кровью.

— Знаю я этого Митю Абдулова. Теперь-то он, конечно, уже Дмитрий Петрович. Он известный боксер в прошлом. Газеты писали о нем: Абдулов — наш отечественный Тайсон. Знаете, почему он так успешен в своем бумажном бизнесе? С ним никто связываться не хочет. Он ведет себя и в бизнесе как на ринге! Просто тупо бьет морду.

— Понятно. Кроме того что он давит на наш генералитет, он сейчас пытается поднять на ноги все частные сыскные конторы. Ищет эту тварь. Но нам от этого не легче, а сложнее. Какие будут предложения? — спросил своих подчиненных полковник.

Опера изложили свои мысли по этому делу. Особый упор сделали на то, что преступник непременно оставлял на месте преступления книгу. Как подтвердили эксперты, в двух случаях жертвы читали именно эти книги перед смертью. В третьем случае «вампир» принял за книгу сумку убитой им женщины. Поиск решили вести по объединяющей всех троих детали — по книгам. Бабий поручил своим сотрудникам проверить все места продажи книг: лотки, книжные магазины, супермаркеты. Его зам Поляков предложил пройтись по книжным кофейням. Орест Иванович одобрил предложение майора. И еще полковник посоветовал подробнее поработать с кругом Абдуловых. Возможно, таким образом хотели остановить успешный бизнес «бумажного короля».

Убийство московского режиссера обсуждали в последнюю очередь. Фестиваль вот-вот закончится, народу на нем из разных стран — тьма. Пока задержана вдова убитого, но уже понятно, что версия «убийство из ревности» сомнительна. Эксперты говорят, что удар кинжалом нанесен тренированной мужской рукой. У женщины, тем более такой тщедушной, как эта Кармен, не хватило, бы сил пронзить грудь жертвы. Оперативники понимали, что из трех дел, которые обсуждались на совещании, самое бесперспективное — убийство режиссера. Слишком мало времени, слишком много подозреваемых. И потом, проверить связи Ветрова, жившего в другом государстве, проверить всех этих аниматоров из разных концов мира, расследовать как положено — просто невозможно. А тут еще российский МИД проснулся со своими нотами протеста. Дескать, у вас в стране погиб наш гений анимации. Почему не приняты меры? И вообще, чем занимаются ваши органы? Все это обсуждалось уже не в первый раз, но ситуация выглядела безвыходной.

Через несколько часов после совещания Бабий получил свежую информацию. Польские пограничники сообщили, что границу пересек автомобиль марки «шкода», а в нем человек, внешне как две капли воды похожий на Самохвалова. Внешне похож, а паспорт и водительское удостоверение на другую фамилию. Но это полковника не удивило. У матерого преступника должно быть несколько фальшивых паспортов. Может, это документы его очередной жертвы, с переклеенной фотографией. А труп несчастного владельца «шкоды» появится по весне, когда растает снег…

Получив эту информацию, Бабий перекрестился на портрет президента, и настроение его улучшилось. «Пусть теперь у поляков голова болит», — подумал он, чувствуя, как с души свалился тяжелый камень.

11

Лученко пересилила свое плохое самочувствие ровно настолько, насколько требовалось, чтобы собрать вещи. Все-таки надо отправляться в Крым, будь он неладен!.. Она встала посреди номера, оглядываясь. Так… Сумка собрана, кровать застелена, холодильник пуст. Позвонить горничной, потом вызвать такси — и в аэропорт.

Зазвонил телефон. Вера недоверчиво посмотрела на монитор — нет, не Андрей.

—Слушаю.

— Пани Лученко, я уполномочен…

— Опять вы? — Это звонил Буланов, помощник Абдулова. — Я же сказала: нет!

—Секундочку. Послушайте, если деньги вам, как я понял, не нужны и вам все равно, что будет с нашим бизнесом, то наверняка вам небезразлично, что станет с вашими близкими.

—Что?! — Она села в кресло.

— Поймите, у нас нет другого выхода, и мы вынуждены использовать любые средства. Слишком многое поставлено на карту. А о вас наведены справки, вы ведь

догадываетесь — сейчас о любом человеке можно получить полную информацию, тем более с нашими возможностями. Скажем, известно, что в вашей квартире в Киеве сейчас живет ваша дочь с мужем и собакой… Я отговаривал, но если вы будете упрямиться, я не смогу долго сдерживать…

—Так, — сказала Лученко голосом, от которого у нее самой кожа покрылась гусиными пупырышками. — Наводили справки, значит. Тогда вы должны были узнать, что заставлять меня бесполезно, а угрожать — опасно.

-Но…

—Так получи!!! — рявкнула она.

В трубке ойкнули, связь прервалась. Вера, тяжело дыша, положила телефон на гладкую кожу мягкого уголка. Оперлась локтями о стол, закрыла глаза ладонями. Она не знала, что случилось теперь с Булановым. Он сам напросился. Она не виновата. Нечего угрожать близким, это табу. Может, она и перестала слышать тонкие взаимосвязи, но если надо, защитит близких и на расстоянии!.. Особенно если разозлить.

Очень редко случалось, чтобы она сердилась по-настоящему. Ну может, два-три раза за всю жизнь. Однажды у того, кто имел неосторожность ее рассердить, от Вериного взгляда покраснела кожа, образовалось раздражение типа крапивницы и долго не проходило. В другой раз вышло так, что вызвавший ее гнев человек несколько раз спотыкался и падал…

Телефон зажужжал, завибрировал, пополз по дивану, как жук. Потом заиграла мелодия. Опять! Пусть провалится этот город вместе с его влиятельными людьми, вампирами и прочими стихийными бедствиями!.. Скрипнув зубами, она взяла телефон. Словно сжалившись, монитор показал: Андрей… Ура! Никогда еще фрагмент «Вальса цветов» Чайковского не звучал так упоительно.

— Привет. Это я, — хрипловато сказал Двинятин.

— Что с тобой случилось?! — Вера с такой силой сжала серебристую коробочку, что у нее пальцы свело судорогой, но она не обратила на это внимания.

— Ничего. Со мной все в порядке! — бодренько соврал пропавший ветеринар. — Верочка, что ты себе вообразила?

На расстоянии от своей подруги ветеринар забыл, с кем имеет дело.

— Паразит! Почему пропал? Какого… не звонил?! Когда с тобой все в порядке, ты звонишь каждый день. Ладно, Андрюша. Перестань врать! Что с тобой стряслось?

— О господи! Бесполезно тебя убеждать. Ничего страшного, ну, немного поранил глаз. Но мне уже наложили швы. Все в пределах нормы. Годен к строевой. Не волнуйся, пожалуйста…

— Значит, у тебя травмирован левый глаз. — Вера почувствовала, как ноги становятся ватными. Она ясно увидела ярко-синие глаза своего любимого, и слезы потекли по ее щекам.

— Эй, волшебница! Я уже не спрашиваю, откуда ты знаешь, что именно левый, а не правый. Хожу, как Билли Боне, с повязкой на глазу. Мне только попугая на плече не хватает. Чтобы он орал «Пиастры! Пиастры!» — Двинятин пытался свести все к шутке.

—Я те дам попугая. Небось, птица поранила? Лучше я тебе сама все глаза повыцарапываю, — с облегчением сказала Вера. — А потом перецелую и вставлю обратно.

— Согласен. Кстати, скоро предоставлю тебе свои глаза. И прочие части тела. Признайся, это ты меня через министра чрезвычайных ситуаций вычислила? Потому что я был за пределами связи, да?

— Министра? — Вера искренне удивилась. — Ситуация была, может, и чрезвычайная, но при чем тут министр? Ничего не знаю. Ну-ка, быстро рассказывай.

—Да ворвались к нам в лагерь, понимаешь, ребята эмчеэсники, всех перебудоражили. Где тут у вас, спрашивают, Двинятин, подайте нам его на блюдечке, министр требует. Я уж думал, перепутали меня с кем-то и прилетели хватать и сажать. Приготовился обороняться по всем правилам, каждого упаковать аккуратно в полиэтиленовый контейнер и министру лично отослать…

—Кончай свои шутки! Серьезно, зачем искали?

—Да я серьезно! У нас в экспедиции есть ребята из их министерства, только из другого отдела, пытались выяснить, те ни в какую — только меня, и норовят в вертолет посадить. Представляешь? Я им говорю, к министру не могу, хотите — давайте с ним связь, а не то… В общем, до драки не дошло, сообразительные оказались. Наладили быстро прямую связь, министр мне — почему, дескать, прячетесь, вас из Львова требуют, объявили чуть не все- украинский розыск… Так что не рассказывай мне, что ты ничего не знаешь, милая! — перешел в наступление Двинятин. — Только ты могла такое организовать. Ну не хочешь говорить, что это твои проделки, не говори… А телефон не работал, потому что я был в «яме», в зоне отсутствия сигнала. Там в Крыму горы есть, помнишь?

—Честное слово, я не объявляла розыск. Я была в зоне отсутствия тебя, — сказала Вера, подумав с теплом: «Ну, Лидка! Во дает». — Просто собиралась уже лететь в Крым на деревню дедушке. И искать тебя наобум. Но от меня ты так легко не отделался бы, как от ребят-чрезвычайщиков. Погоди, я тебя еще проверю. Устрою аудит. Как там лаборантки поживают?

Андрей весело рассмеялся. Льдина, засевшая у Веры в груди, начала подтаивать.

— Кстати, я ведь тоже беспокоюсь, — заявил Двинятин. — У вас же там по улицам вампиры бродят. Поэтому моя проверка будет раньше твоей.

—Ура! Андрюша, ты приезжаешь? Когда?

—Да вот, хотел сделать тебе сюрприз и нагрянуть неожиданно. Но ты ведь не любишь сюрпризов…

—Я их терпеть не выношу.

—Прилечу на выходные. Потерпишь до выходных?

— Потерплю. Нас поселили в гостинице «Арена».

— Буду в субботу утром. Целую.

—И я тебя…

Вера Лученко, дипломированный психотерапевт и вполне взрослый человек, повела себя так, словно сама была своей пациенткой. Она радостно завизжала, потом закружилась по номеру, раскинув руки, точно маленький одноместный самолетик. «Как же я люблю пострадать! Как же мне нравится чувствовать себя слабой и беззащитной маленькой девочкой! Но с ним все в порядке — вот самое главное, самое-пресамое важное на свете!» На радостях она даже погладила ладошкой коробочку своего мобильника, еще несколько минут назад глубоко ненавидимого ею предмета.

Что ж!.. Теперь, когда установилась гармония, можно и делом заняться. Ладно, попробую помочь друзьям-аниматорам. Тем более что заодно, возможно, помочь получится и его высочеству бумажному королю.

Кровь бурлила, радость кипела в теле маленькими пузырьками, как в шампанском. После безвоздушной паузы хотелось бурной деятельности. Прежде всего — Оле домой позвонить. Не беспокоил ли их кто?.. Нет, дома порядок, Пай скучает, но исправно выгуливается и ест. Хорошо. Тогда она позвонила по номеру давешнего

Буланова. Трубку взял кто-то другой, узнав, кто звонит, испугался и одновременно рассердился — это было слышно сразу. Не успела Лученко ничего сказать, как ее принялись стыдить — наверное, второй помощник, у Абдулова голос другой, — вот, из-за вас человек травмирован, оглох на правое ухо, сидит забинтованный, что за дела, с вами по-хорошему…

— Молодой человек, — сказала Вера, и в трубке испуганно заткнулись на полуслове. — Ваш коллега сам виноват. Со мной нельзя так, как он разговаривал, и вам не советую, запомните на будущее. А звоню потому, что согласна помочь найти убийцу Вероники Абдуловой… Тихо, тихо. Помощь, если понадобится, приму. Сама скажу какую. Все.

Так, теперь Лидка, подруга моя неугомонная. Надо же, до самого министра дошла артистка! Ну и связи, мне бы такие… Ты что же это, Завьялова? Решила мне любимого из-под земли достать? Откуда у тебя министры в знакомых? Ладно-ладно, прощаю. Знаю, ты же любя. Да, нашелся и позвонил, потом расскажу. Скажи своим боссам, что я теперь довольная и радостная и могу начать спасать их драгоценный фестиваль. Да-да, ты меня знаешь… И я тебя, между прочим, тоже. Но Мамсурову и Батюку скажи: пусть потом не жалуются, что втравили меня в это дело. Пусть не раскаиваются потом. Я же их вопросами замучаю, нос свой буду совать куда не надо… Веселись, дитя мое, веселись. Я тоже радостная. Спасибо тебе, Лидуша, серьезно. Оценила…

Ну-с, продолжаем бурную деятельность. Лученко посмотрела на свои маленькие наручные часы. Удобно ли? Но, с другой стороны… Между ней и ее абонентом была давняя договоренность: в случае крайней необходимости звонить в любое время дня и ночи. Федор Афанасьевич Сердюк, генерал министерства внутренних дел, был давним другом Веры Алексеевны. Когда-то она вылечила от застарелого заикания его красавицу жену, и с тех пор они дружили. Генерал порой просил посодействовать, пользовался ее способностями. Она помогала, если эта помощь не шла вразрез с ее представлениями о справедливости. И сама иногда просила его о помощи.

Вера набрала номер, который помнила наизусть.

—Добрый вечер, Федор Афанасьевич! Извините за поздний звонок.

— Рад слышать, Верочка! Добрый, добрый, — приветливо откликнулся генерал. Из-за разницы в возрасте он к ней обращался по имени, а она к нему уважительно по имени-отчеству. — Разве это поздно? Ты ж знаешь, я «сова». Что стряслось? Ты в порядке?

—Спасибо. У меня все нормально. Нужно посоветоваться.

—Слушаю тебя.

Вера рассказала Сердюку об убийстве режиссера Эдуарда Николаевича Ветрова. Четко, без излишеств описала все, чему была свидетельницей сама, рассказала и о том, что милиция арестовала вдову покойного. Генерал задал несколько коротких вопросов.

—Думаешь, не она? Зря ее прихватили? — Федор Афанасьевич высоко ценил Верину интуицию и профессионализм.

—Пока не знаю. Мне нужно с ней поговорить.

— Что требуется от меня? — Сердюк был по-военному прямолинеен. И это его качество Лученко очень нравилось. Общение с генералом было продуктивным и не требовало «китайских церемоний».

—Федор Афанасьевич! Хочу попросить вас… — Она изложила ему суть просьбы коротко и ясно.

—Ты в какой гостинице?

—В «Арене».

— В течение часа с тобой свяжутся.

С ней связались через полчаса. Она договорилась с руководителем отдела, который занимается убийством. Ветрова, встретиться завтра.

А пока ей хотелось побыть в покое, прислушаться к гармонии, возникшей после разговора с Андреем. Ходить по морозным улицам? Только не сейчас… Она зашла в картинную галерею неподалеку. Гулкий звук шагов по пустым залам успокаивал душу. Мифологические персонажи смотрели на нее со старых полотен.

От радости все ее чувства обострились. Окружающее снова говорило с ней, сообщало свои секреты и выбалтывало тайны. А уж портреты людей — тем более. Ничего удивительного, если вспомнить, что еще древние врачеватели, египтяне и китайцы умели определять заболевания по лицу человека, формам тела, по цвету кожи и даже по выражению глаз. Старик, написанный Рембрандтом, страдал атеросклерозом: морщины под глазами и крошечная белая дужка в левом зрачке говорили о высоком содержании холестерина в крови. Мимолетно, не задумываясь даже, наоборот — думая о своем, Вера ставила старику диагноз. В ней работал свой автономный регистрирующий аппарат, сообщающий: припухлый нос, точки на щеках… явно кожное заболевание. Темные вены на лбу — пожалуй, ревматизм. Параллельно она просто любовалась темноватой старой живописью.

«Да, — думала она, — мы, доктора, не способны полностью отрешиться от своей профессии и во время наслаждения искусством. Вот, пожалуйста, поставила диагноз старику Рембрандта… Но можно и о художнике многое почувствовать». Однажды ее учитель, замечательный психиатр, дал студентам задание: пойти в музей, посмотреть картины Михаила Врубеля и попытаться поставить ему диагноз. Некоторые, и Вера в том числе, угадали. Профессор в подтверждение эксперимента зачитал выдержку из медицинской карточки Врубеля. В ней значилось: «…состояние маниакальное, возбужденное. Идеи величия: он — император, пьет только шампанское, он — музыкант, его голос — хор голосов. Склеивает из бумаги платки, проводит штрихи — карандашами, углем. Собирает мусор, возится над ним. Говорит — выйдет Борис и Глеб».

Чтобы понять произведение, не обязательно знакомиться с его автором. Порой даже противопоказано. Но чтобы понять художника, почувствовать его как человека, обязательно нужно изучить его произведения. Значит… Значит, нужно посмотреть мультфильм Ветрова, «История дуба». А вдруг тогда станет ясно, кто и почему его убил? Или хотя бы разгадка приблизится…

Сказано — сделано. Она позвонила Лиде и попросила ее все устроить. И уже через час Мамсуров завел Лученко в просмотровый зал, чтобы дать ей возможность увидеть фильм в полном одиночестве.

На экране короткими точными штрихами нарисовался дуб. Историю дерева, которому исполнилось около тысячи лет, рассказывали рисунки и мужской голос за кадром. Голос посетовал, что дуб не умеет разговаривать, а то бы он мог многое поведать. Вера узнала голос Эдуарда Ветрова, который своей обыденностью, антиартистичностью великолепно оттенял артистизм картины. Когда-то дуб был молодым хрупким дубком, и любая случайность могла пресечь его рост. Его гнули ураганы, бил град, жгло солнце… Мимо деревца быстро сновали ноги в старинной обуви, сами люди были размыты и нечетки. Они — лишь фон, задник сцены, декор истории, а главный герой — само дерево. Люди появлялись и исчезали, звенели оружием, убивали друг друга и погружались в землю, таяли в ней. А дубок креп, рос и становился все сильнее, весело помахивая молодыми листьями — ладошками в зеленых перчатках. Вот он уже могучий дуб-великан, людей почти не видно, они где- то внизу, уже не страшные, мелкие. А внимание дерева сосредоточено на листьях, ветвях, стволе. Он разговаривает с каждой букашкой и птицей, играет дождевыми каплями.

Кожа-кора, сперва молодая, постепенно покрылась морщинами, как лицо старика. Штрихи коры образовали что-то похожее на лицо дуба: глазные впадины, нос, рот… И дерево уже напоминает какое-то странное существо — помесь растения и человека. Дендроид, дубочеловек, патриарх — от него шли волны мощной мужской плодоносной силы, гигантская раскидистая крона обещала покой и защиту. Будничный голос за кадром, делая ударения не всегда правильно, сообщил, что в середине семнадцатого века была страшная засуха, свирепствовала чума, дубу не повезло, часть его кроны буквально истлела на солнце, остались лишь иссушенные безжизненные ветви. Но рядом выросли другие руки-ветви, налились мускулатурой. На стволе появились наросты, огромные наплывы коры. Менялись времена года. Зимой опавшие коричневые листья покрывались причудливым узором изморози. Весной робкие салатовые листочки прорастали из толстых рукавов-веток, точно детские пальчики в шерстяных перчатках. Пичужка щебетала внутри зеленой муфточки, весеннее солнце проблескивало сквозь ветки. Неожиданные заморозки — и молодые листья погибли от холода, увяли, затем потемнели, почернели… Сердце Веры сжималось от жалости ко всему этому, едва рожденному и сразу погибающему от стужи.

Вот благодатная осень. Дуб весь укрыт желудями, это удачный год. Экран закрывает зеленая туча новых молодых листьев и маленьких тугих желудят. А вокруг патриарха уже стоят окрепшие молодые дубы, рожденные из этих желудей, плоть от плоти его… Вот и они крепнут, наливаются мощью, матереют…

Страшной силы буря потрясла дубовое племя. И многовековой вождь рухнул, расколотый молнией, приняв на себя основной удар стихии. Упал, вытянувшись между деревьями и кустами, никого не повредив. Грустно поникли остальные деревья, заиграла печальная музыка. А от могучего упавшего ствола отделился призрачный силуэт, он ушел под землю и тысячей рук обнял корни своих детей, поддерживая ладонями всю дубовую рощу. Голос за кадром тихо, запинаясь, но в то же время и уверенно говорил: если знаешь о бессмертии души, то принимаешь неизбежность смерти как продолжение целостности жизни. И тогда твой путь — не к концу, а дорога из вечности в вечность, к радости познания, к бесконечному обучению принятия мира…

Если б кто-нибудь спросил у Веры, почему по ее щекам текут слезы и при этом она улыбается, она не смогла бы объяснить. Ей ведь просто показали жизнь одного дерева. Но показали так, что ее душа переполнилась одновременно счастьем и горем, увидела жизнь и смерть. Как будто не о дереве этот фильм, а обо всех на свете. Это было что-то совершенно новое, таких фильмов она никогда прежде в своей жизни не видела…

Вернувшись в свой номер, она принялась анализировать. Почему эта «История дуба» так потрясла ее? Кроме непафосных мыслей о жизни и смерти — точной проработкой деталей. Здесь, в фильме Ветрова, они выступали как самостоятельный компонент. Деталь — это часть целого. Кино выделяет эту часть, ограничивает ее рамкой экрана, показывает как что-то художественно завершенное. Деталь работает как самостоятельный художественный образ. И потрясает… Лученко было ясно: фильм этот — не просто анимационное кино. Его будут смотреть и через десять лет с тем же чувством потрясения, что и сегодня. Значит, Ветров создал шедевр. Значит, ей повезло, и тот смешной Пират, с которым было так легко, так весело проводить свободные часы в незнакомом городе, — действительно гений. Она общалась с гением, как если бы ей вдруг удалось походить по Львову в обществе Моцарта или Гоголя…

«Громко звучит», — подумала Вера. Странно звучит, но, в сущности, чем гений отличается от не гения? Может быть, гений — это человек, который не умеет впитывать стереотипы… Ошибка эволюции. Он антисоциален, мимо его сознания как-то пролетают такие всем понятные вещи, как дважды два — четыре, переходить только на зеленый, «е» равняется «эм цэ» в квадрате, при встрече надо здороваться, если яблоко подбросить, оно всегда упадет, и так далее. Вот почему гений делает свои гениальные открытия там, где никто не может: он видит своим чистым, незамусоренным шаблонами взглядом утраченную для обычных людей изначальность. Получается тогда, что гений — это дикарь? Может быть, но с невероятной тягой к созиданию, в отличие от настоящего дикаря.

Вера вспомнила своих приятелей, семью Матюшко, живущих в пригороде. Люди заметили через пару лет азартного скашивания травы, что на зеленом газоне растут умные одуванчики. Они не вырастают выше двух- трех сантиметров, прижимаются к земле, спасаясь от косилки. И расцветают торопливо, в одну ночь, запуская свои парашюты с семенами. Одуванчики умные, они усвоили правила выживания: не высовываться, не выделяться, не рисковать. А гений — это одуванчик, не замечающий косилку. Он не умный, он — просто гений.

И потому его часто скашивают. Его не любят. С ним трудно. Он другой.

Вере показалось, что она нащупала часть ответа. Можно ли убить за такой фильм? Можно ли простить гениальность? М-да… Творение Ветрова-Моцарта она видела, теперь осталось выяснить, кто Сальери. Может, вампир-маньяк тут ни при чем и Ветрова убил кто- то другой?..

Пора было ложиться спать. Она забыла на радостях о своих предсонных тревогах, что ей может присниться очередное убийство. Заснула быстро. Ей приснился Ветров, он держал в руке чашку кофе. Чашка, как в мультфильме, вдруг оживала и… хватала бородатого Пирата за горло. При чем тут горло, ведь он убит кинжалом?.. Черная жидкость из чашки лилась на пол, лужа становилась все больше, больше… Но Вера взмахнула ресницами, и лужа исчезла. Появился блокнот, рука Ветрова принялась рисовать карандашом что-то знакомое…

Она не успела разглядеть, что рисовал художник: погрузилась в тихий, глубокий покой без снов.

12

После завтрака анимационная программа продолжилась в кинотеатре «Кинопалац». Большинство участников туда и направились. О трагедии напоминала лишь траурная креповая лента в петлице Батюка. Вслед за ним черные ленты вдели в свои петлицы остальные аниматоры. В официальных пресс-релизах говорилось: «Фестиваль является смотром лучших работ киношкол мира и режиссеров- аниматоров. Он призван содействовать обмену опытом представителей различных киношкол, поискам новых идей, тенденций и путей развития мировой анимации».

Зрители официальных релизов не читали, но зато они знали, что фестиваль — это очень интересно. Поэтому зал «Кинопалаца» был набит битком.

Лученко сидела в седьмом ряду, в центре. В соседнем кресле девочка все время хихикала, и Вера ловила себя на том, что ей тоже хочется смеяться. На сцене выступал венгерский режиссер и художник Иштван Надь с уникальным сольным номером. Это было совершенно непривычное, невиданное для львовской публики анимационное шоу. В его умелых руках всего два материала — песок и стекло — превращались в маленький театр. С помощью этих нехитрых, простых составляющих он показывал историю сотворения мира. Иштван «рисовал» рукой по песчинкам, рассыпанным по стеклянному полю, и проецировал их изображение на большой экран. Получались настоящие сценки из Ветхого Завета. Когда Надь превратил песок в снег и вылепил из песчинок снеговика, зал взорвался бурным восторгом. Зрители не жалели ладоней.

Затем они посмотрели «Ручей». На Верин вкус фильм был вполне симпатичным. Единственный недостаток — слишком явный упор делался на тему целебных свойств минеральной воды. Впрочем, львовяне, разогретые представлением венгерского режиссера, встретили «Ручей» достаточно тепло. После просмотра на сцену поднялись Мамсуров, Завьялова и молодой режиссер. Под поощрительные аплодисменты вынесли корзину розовых гвоздик. Создатели фильма с чувством раскланялись, и по ним было видно, что они совершенно счастливы.

Вера смотрела на них и думала о странном устройстве человеческой психики, о спасительном ее свойстве — забывать плохое. Недавно был убит Ветров, а спустя некоторое время его коллеги уже радостно улыбаются, принимая цветы от публики… Ей захотелось уйти. Она тихонечко протиснулась мимо веселой девочки и ее мамы, своих соседей по ряду.

Одевшись в фойе, она решила пройтись пешком до гостиницы. Хорошо, что она ушла. Ведь после презентации фильма непременно будет банкет с тостами и обязательными славословиями. А у нее было совсем не то настроение, чтобы праздновать. Вера задумалась. Вновь загрустила, Андрея вспомнила… Вспомнила их любимую с Андреем шутку: «Господи, сделай меня тем, кем я кажусь своей собаке»… Хочется домой, в Киев, к ласковому спаниелю Паю, она по нему соскучилась. Но больше всего по Андрею. Скорей бы уж с ней встретился полковник, знакомый Сердюка! Деятельность — это лекарство от тоски.

Словно услышав ее, позвонил водитель полковника милиции и спросил, куда за ней прислать машину. Вера посмотрела название улицы и сказала. Через пять минут подъехала черная «Волга», ее привезли в городское управление МВД, провели по коридорам в кабинет. На двери она прочитала: «Начальник отдела по расследованию особо тяжких преступлений полковник Бабий О. И.»

В кабинете навстречу ей энергично привстал мужчина лет пятидесяти, плотный, небольшого роста. Он сразу же взял инициативу разговора в свои руки.

—Федор Афанасьевич очень тепло о вас отзывался. — Он рассматривал Веру с нескрываемым любопытством. Судя по взгляду, фамилия Бабий ему подходила как никакая другая.

— Орест Иванович, я могу встретиться с Кармен Ветровой? — нетерпеливо встряхнула каштановыми кудрями Лученко.

Бабий очень удивился.

— О!.. Погодите, Вера Александровна, куда вы торопитесь? — ласково-настойчиво промурлыкал он. — Давайте сперва поговорим о том, как вы собираетесь оказывать услуги правоохранительным органам. Федор Афанасьевич мне так и сказал: «Вера Александровна может оказаться очень полезна следствию»…

—Вера Алексеевна, — поправила она хозяина кабинета. Решительно сказала: — Вас просили оказывать мне всяческую помощь. Не так ли?

—Так я ж не против. Кто бы спорил? Но у меня есть законные вопросы, Вера Алексеевна. Прежде чем допустить вас к… э… подследственной.

—Хорошо, задавайте вопросы, — смирилась Вера с неизбежным, попутно рассматривая кабинет.

Это был на первый взгляд типичный офис старшего офицера, обставленный в соответствии с правилами: казенной мебелью, приличествующей чину. Одну из стен полностью закрывали книжные полки. Там стояла профессиональная литература: принятые Верховной Радой законы, официальные отчеты, законопроекты, справочники, книги по истории, тома по криминологии и судебной медицине. Неожиданной деталью оформления кабинета служили литографии Львова. Выполнены они были, видимо, очень хорошим художником-графиком, поскольку давали ощущение приятного узнавания уголков старого города.

— Как давно вы знакомы с Ветровой? Где и при каких обстоятельствах встречались с Кармен Рустамовной?

—Знакома сутки. Встретилась здесь, на фестивале.

— Ой ли? Зачем же обманывать? Мы ведь все проверим! — погрозил пальцем полковник.

—Что? — теперь удивилась Лученко. — Так… Всякому терпению приходит конец. — Она поднялась со стула.

—Вы какая-то чересчур строгая, — сказал Бабий. — Расслабьтесь, сядьте…

— У меня мало времени, Орест Иванович. А у вас его и того меньше. До конца фестиваля осталось всего три дня. Вам же Сердюк объяснил, что я могу помочь в расследовании?

—Да. Генерал Сердюк сказал, что вы можете… Но вы ведь психолог, а не сыщик. Так что я сомневаюсь… Вы, наверное, консультируете по проблемам семьи и всяким там фэн-шуй. Теперь это очень популярно. — Он смотрел на нее с ленинским прищуром, очень похожий сейчас на вождя мирового пролетариата своей сверкающей лысинкой и улыбкой всезнайки.

— Во-первых, фэн-шуй, наука гармонии, которая помогает отыскать и правильно направить положительную энергию в доме, — очень увлекательное занятие. Но не мое. Кстати, не очень-то я верю в такие науки. Есть люди с собственной сильной энергетикой, они преодолевают неблагоприятные обстоятельства, мысли, слабость духа. В доме у таких людей устанавливаются собственные энергетические законы и правила, и если даже что-то не по правилам фэн-шуй, это не влияет отрицательно. Наоборот, все гармонично именно из-за сильной энергетики таких людей. Подозреваю, что придумал фэн-шуй именно такой человек, и годится эта наука только для тех, кто плывет по течению. Кто-то из великих сказал (кажется, Вольтер), что этикет — это ум для тех, у кого его нет. Так и фэн-шуй: по-моему, это наука о правильной энергетике для тех, у кого своей нет…

—С вами очень интересно общаться, Вера Алексеевна, но…

—А во-вторых, если вы так настроены, не будем отнимать время друг у друга. Я и без вашей помощи найду убийцу, только не так скоро.

— Но я, ей-богу, не понимаю, чем вы можете быть нам полезны… Найдете убийцу? Хм, вы не имеете права вмешиваться в следствие. У вас же нет лицензии на частный сыск?

«Хорошо же, — подумала Вера. — Хочешь убедиться в моей дееспособности? Ну, я тебе сейчас устрою!»

—У меня есть кое-что получше. Развеем ваши сомнения…

Она поудобнее уселась в кресле за приставным столиком, сосредоточилась, на несколько секунд ушла в себя, вбирая внешний мир, запахи и ассоциации, точно процеживая их сквозь плотное внутреннее сито. Свежесть восприятия радовала ее — наверное, «ощущалка» заработала еще сильнее после недолгого отсутствия. Открыла глаза и посмотрела на полковника озорным взглядом школьницы, подложившей кнопку на стул нелюбимому учителю математики.

— Орест Иванович, вы ведь знаете, что мы до сегодняшнего дня были незнакомы. И единственный человек, который знает нас обоих, — это Сердюк. Так?

—Ну, так, — без всякого интереса подтвердил полковник. Он не понимал, какую игру затеяла эта странная приезжая с темно-синими лукавыми глазами.

—В таком случае я постараюсь открыть вам неизвестные страницы жизни полковника Бабия. У вас, Орест Иванович, есть слабость. И эта слабость — женщины.

—Тоже мне, великая тайна! Все знают, что я состою в партии любителей женщин.

— Но зато никто не знает, как именно вы охмуряете слабый пол.

В кабинете начальника стало тихо. Бабий изучал безмятежное лицо докторши, но оно оставалось непроницаемым для его строгого милицейского взгляда. А Лученко находилась в том особом состоянии куража, когда была совершенно уверена, что каждое ее слово ложится как идеальный выстрел — точно в цель.

— Ваша слабость имеет специфический парфюмерный характер. Вы, Орест Иванович, разработали целую стратегию охмурения слабого пола. Практически мало кто из женщин вашего круга может устоять перед такими знаками внимания. В доперестроечный период всевозможные дамы вашего сердца, Орест Иванович, как дети, радовались отечественной «Красной Москве», польскому яичному шампуню в красивой бутылке и болгарскому розовому маслу. Тогда вы были еще студентом юрфака, после — простым опером. Но уже и в эти нищие социалистические годы вы правильно рассчитали, что путь к сердцу женщины… или скажем так — некоторых женщин — лежит через парфюмерию и косметику. Когда рухнул железный занавес и открылись границы, на прилавках кооператоров появились подозрительные пузыречки с монограммой в виде двойного «С», но вы не бросились их покупать. Постепенно набираясь управленческого опыта вместе с опытом по женской части, вы поняли: даже самую стойкую твердыню целомудрия можно сокрушить, если дарить не просто духи и косметику, а легенду. Миф о «Шанель № 5» был так же стоек, как их аромат. Помните комедию «Бриллиантовая рука»? Там капитан милиции проявляет недюжинные знания о парфюмерных изысках «загнивающего» Запада. Страж порядка обнюхивает визитную карточку сексапильной блондинки и произносит: «Шанель № 5». Этот эпизод вам ничего не напоминает?

—Черт побери! — крякнул Бабий. Она его таки поразила, эта докторша-киевлянка.

— С тех пор и до недавнего времени, — невозмутимо продолжала Лученко, — «Шанель № 5» и другие ароматы- бренды стали для вас особой внутренней валютой в налаживании теплых отношений с женщинами. Вы, господин полковник, оказались одним из первых мужчин, осознавших всемогущество знаменитого аромата. Сделав милой даме подарок в виде дорогого флакона парижских духов, вы, Орест Иванович, не забываете к месту рассказать о привычке Мэрилин Монро заменять пижаму пятью капельками «Шанель № 5». В большинстве случаев это срабатывает.

— Матка боска! Но откуда?! Как? — вскочил милиционер. Он невольно поближе подошел к креслу, где сидит чудо природы по имени Вера Лученко. — Сознайтесь, кто-то из моих дам слил вам информацию!

— Орест Иванович, не выдумывайте! — расхохоталась гостья.

—Но тогда объясните, откуда?..

— Отсюда. И отсюда. — Она указала пальцем на голову и прикоснулась к прямому носику.

— Нет. Это невозможно, — не мог прийти в себя Бабий. Вот так, на ровном месте, отгадать потаенные моменты его интимных отношений с женщинами? Так просто не бывает!

Полковник беспокойно вглядывался в посетительницу.

— Успокойтесь, господин полковник! Я всего лишь продемонстрировала вам работу своей интуиции и подсознания. Для эффективности нашего дальнейшего сотрудничества.

— Интуиция… У меня она тоже есть, как у каждого, кто посвятил свою жизнь правоохранительным органам, — назидательно и с невольным пафосом заметил Бабий. — Но такие точные сведения… Не верится!

Лученко вздохнула и прочитала полковнику краткую лекцию. О том, что давно уже был поставлен такой опыт. Одному известному за границей медиуму, знаменитому физиономисту, предложили рассмотреть полсотни стандартных полицейских фотографий. На снимках были разного рода преступники, подследственные и подозреваемые. Отобрали для эксперимента специально нейтральные лица, без специфического «бандитского» выражения. Физиономист определял после недолгого разглядывания, виновен человек или нет. Он отгадал в 48 случаях из 50-ти. Объяснить, почему и как он это делает, — не мог… Мало того: потом оказалось, что в не- отгаданных двух случаях люди совершили не то преступление, в котором их обвиняли, а другое.

Рассказала Вера и о том, что интуиция — это безотчетная работа подсознания. Она является сознанию готовым результатом и не объясняет сама себя. Однако кое-что в данном случае объяснить можно. Жизнь и характер отражается на лице, все комплексы и муки, все тайные мысли в виде привычных складок и морщин записаны, и внимательный глаз может их точно прочитать.

Да, она знает, что у Ореста Ивановича тоже есть интуиция. Но она ведь многослойная и разноуровневая: у врача одна интуиция, у милиционера — другая, у водителя автомобиля или летчика — третья. Даже чтобы вкусное блюдо приготовить, нужен свой дар и своя интуиция. А еще существует предвидение — это сложная сцепка интуиции и инстинкта самосохранения. У многих есть знакомые, которые благодаря такому чутью чудом избегали смертельных опасностей: в последний миг отказывались сесть на самолет, который потом разбивался, или не ехали в те места, где происходило стихийное бедствие. Ангел-хранитель? Кто знает… У нее, у Лученко, тоже был один такой знакомый везунчик. Но он, правда, недолго прожил, умер от болезни сердца, избежать которой оказалось невозможно…

С любопытством слушавший полковник поинтересовался:

—А можно развивать интуицию? Как-то усилить, например, наш милицейский «нюх»?

— Обычно все, и интуитивные способности также, усиливаются, когда человек попадает в экстремальную ситуацию и учится в ней выживать. При сильных физических и моральных нагрузках, во время болезней и увечий человек может внезапно прорваться на другой уровень восприятия… Но не всегда. То, что принимается за интуитивное озарение, часто оказывается просто бредом. А вообще есть разные техники, типа временного ограничения своих возможностей, но это для редких энтузиастов. Я же обычно советую: поменьше болтать и соответственно побольше думать. Хотя бы вначале — думать, размышлять, а уж потом включать язык… Ладно. Теперь я могу поговорить с Кармен Ветровой? — спросила Лученко деловым тоном.

— Ну… Ладно, давайте завтра, — неохотно сказал Бабий, сдаваясь.

—Завтра так завтра. Кстати, я прошу вас не останавливать фестиваль. Во-первых, он международный все-таки, перед иностранцами неудобно. А во-вторых, — Вера решила схитрить, — мой киевский знакомый, генерал, очень большой любитель анимации. Говорил, что если сможет, прилетит на просмотры.

—Передам начальству…

— И еще. У нас в гостинице работает горничной Романа, фамилию не знаю. Она обслуживает номера на моем этаже. Ее брат, Ярослав, сидит у вас в местной Загорской колонии. Ей не разрешают свидания с ним. Нельзя ли сделать так, чтоб сестре разрешили повидаться с братом? Он ведь не закоренелый рецидивист, просто оступившийся парень.

—Это вам еще зачем? — поднял бровь Орест Иванович.

— Мне — чтобы помочь хорошему человеку. Вам — чтобы люди не распространяли слухи, будто в колонии все заключенные покончили с собой в знак протеста. Ведь она не знает, что с братом, и…

—Да вы просто какая-то мать Тереза, Вера Алексеевна. И Кармен Ветрову вам приведи, и осужденного подавай! — Бабий снова напустил на себя вид въедливого стража порядка.

—Не надо передергивать, — нахмурилась Лученко. — Осужденный мне не нужен. Я прошу помочь его сестре.

— Это не моя парафия, — пробурчал полковник. — Тюрьмами занимается другое ведомство.

— Никогда не поверю, чтобы такой всесильный человек, как вы, Орест Иваныч, не мог договориться со своими коллегами из соседней структуры. — Вера состроила наивные глазки.

—Льстите! — хмыкнул Бабий. — Ладно. Не обещаю, но подумаю. А пока вот что.

И он, тщательно фильтруя информацию, поделился с Лученко своими соображениями. Львовская милиция, по его словам, оказалась в очень сложной ситуации. В круг подозреваемых входит слишком много народу. Это не только Кармен Ветрова, хотя она стала подозреваемой и вскоре задержанной в первую очередь из-за своей неконтролируемой ревности и криков «Убью!» накануне убийства. Но также и Лидия Завьялова, поскольку именно в ее номере был найден убитый. Кроме того, подозрителен шведский режиссер Олаф Боссарт, собиратель старинного оружия. Ведь Ветрова убили как раз кинжалом, который он недавно приобрел в антикварном магазине. Журналистка Ересь тоже внушает подозрения, хотя ни для кого не секрет, что она боготворила Ветрова за его талант. А талант, как известно, шапкой не накроешь. «Талантливый мужчина — настоящая ловушка для женщины», — авторитетно заметил знаток вопроса Бабий. Но за талант можно и ненавидеть. А от любви до ненависти, сами знаете…

В общем, из беседы с полковником Вера поняла, что у милиции подозреваемых вагон и маленькая тележка. Тем более что мотив и возможность были у многих участников фестиваля.

Вернувшись в свой номер в гостинице, Вера плотно занавесила шторы и закрыла дверь. Надо посидеть, подумать… Однако долго поразмышлять у нее не получи- лось — помешали. Мобильный телефон заиграл свою обычную мелодию. «Может, Андрей наконец сообщает о приезде?» — подумала Вера радостно-нетерпеливо. Нет… Незнакомый номер. Она нажала кнопку приема:

—Слушаю.

—Я нашел тех, кто это сделал, — сообщил глуховатый низкий мужской голос. Не здороваясь и не называясь.

Вера вздохнула.

—Здравствуйте, господин Абдулов, Дмитрий Петрович, — с нажимом сказала она.

—Хм… Узнали. Отлично. — Он не хотел показывать удивления.

—Итак, вы нашли убийцу вашей жены. — В трубке явственно скрипнули зубами. — Рада за вас. Кого же? Кто это?

—Да без разницы. Бандиты. Малолетние преступники, мелочевка.

— Малолетние… Послушайте, уважаемый, — Лученко, лихорадочно просчитывая варианты, мгновенно перешла в наступление. — Вы ведь позвонили мне, чтобы похвастать. Дескать, вот — сам нашел, своими силами, без вас, докторша-хвастунья, которая якобы все может.

—Допустим, — коротко и сухо, без интонации бросил Абдулов.

—Тогда разрешите мне встретиться с «бандой» и поговорить.

— Нет. — Будто капкан захлопнулся.

Вера нахмурилась. Чертов медведь без мозгов!..

— Знаете что, это нечестная игра, — решительно заявила она. — Неспортивная. Если уж вы сами справились и демонстрируете мне это, то откуда я знаю, что ваши бравые помощники не схватили на улице кого попало? Лишь бы вам угодить и вас успокоить. А? Недавно они мне в жилетку плакались, что весь бизнес без вас пропадает, спасите-помогите, папочка нас бросил. Дайте мне посмотреть на преступников, чтобы убедиться. И тогда я первая сниму перед вами шляпу и скажу: Дмитрий Абдулов сам в состоянии разобраться со своими проблемами, без докторов, медиумов и прочих гаданий на кофейном дерьме.

Молчание. Конечно, не ожидал такого чисто мужского прагматичного подхода. Такого жесткого разговора и выражений — от субтильной дамочки с романтической наружностью!.. Ну, давай, горилла ты моя. Я тебя еще не так удивлю.

— Нет.

Вот упрямая скотина!.. Впрочем, нотки неуверенности проскользнули. Да здравствует опытное докторское ухо! Тогда — главный козырь.

— Ну, знаете! А ведь вы, Дмитрий Петрович, мой должник. За найденную для вашей супруги сумочку.

Молчание. Снова скрип зубами, еще громче.

—Есть возражения? — давила Лученко. — Дополнения? Отвечать будем?

—Только ради ее памяти. Включаю дополнительное время, — прорычал Абдулов. — За вами заедут.

Гудки отбоя.

Вера торопливо глянула на себя в зеркало, поправила прическу, чуть подкрасила губы. Он ведь ждать не будет, времени ей не даст. Уже небось машина мчится, надо подготовиться.

Посидела немного в мягком кресле, сосредоточившись и отгоняя все торопливое, беспокойное, лишнее. Трудно будет… Трудно. Ничего. Когда легко, неинтересно. Все у тебя получится, доктор Лученко. Как бы ни было трудно — получится. Потому что — она вспомнила фразу из какого-то старого фильма — «ты по натуре своей победитель».

Вот и стук в дверь. Она вышла из номера и спустилась по лестнице, сопровождаемая двумя новыми охранниками Абдулова. Эти тоже не считают нужным ни здороваться, ни представляться. Ладно. Закончены игры в любезность? Тогда и Лученко не будет особенно церемониться.

Она без приглашения открыла дверь — конечно, джип, конечно, огромный и черный, а как же, на других мы, хозяева жизни, не ездим — и села на заднее сиденье.

— Поехали, — бросила сухо.

Они тронулись с места с обманчивой мягкостью. Голова пассажирки под действием мгновенной перегрузки вдавилась в спинку сиденья. «Как в самолете, черт бы вас побрал», — подумала Вера, впрочем, не сердито. Только набросила и застегнула ремень безопасности. Оглянулась. Не видно, куда везут, вот так-так!.. Стекла затемненные. А впереди, через лобовое стекло, тоже не видно — между ней и водителем матовая перегородка. Ишь, Какие тайны у нас, какие секреты от пассажиров. Охранники сидели по бокам, как два истукана, молча и без движения. В таком просторном салоне, пожалуй, еще пара человек могла бы сесть, не прикасаясь друг к другу.

Лученко беззаботно откинулась на мягчайшее удобное сиденье, расслабилась, включила внутренний таймер. Пару раз тормозили у светофоров, это понятно не глядя… Теперь безостановочно, по какому-то шоссе. Вот и приехали, двадцать три минуты прошло, с такой скоростью — далековато будет.

Прямо из подземного гаража гостью провели вниз, по ступеням, в какой-то подвал. Неожиданно он оказался просторным. Ага, здесь вина хранятся… Полукруглая амбразура окна, видать старинное помещение, ну да, кладка стены мощная. Наверное, замок старинный какой-нибудь. Но особенно вглядываться у Веры не было времени. Потому что в амбразуре этой сидели на полу, прикованные наручниками к трубе, три человека.

Она сразу устремилась туда, не оглядываясь. Молодые люди. Действительно, совсем дети. Лет по двадцать. Лица перемазаны грязью и какой-то, что ли, краской. У одного глаз заплыл. Перепуганы. Так… Эти двое просто плакали, сейчас всхлипывают без слез. Третий молчит, он в шоковом ступоре, глаза сведены к переносице. Все понятно. Господи, как же мне все понятно!..

Вера резко обернулась. Охранники все так же молча стояли поодаль. «Абдулов сейчас спустится», — поняла Вера. А эти так и будут стоять и молчать. Значит, у нее всего несколько минут.

Привлечь внимание. Быстро разговорить, узнать.

—Смотрите на меня, — сказала она повелительно, но дружелюбно, мягко. — Скоро мы с вами отсюда выйдем.

Три пары глаз уставились на нее. Три взгляда она поймала в свои глаза и уже не отпускала, держала.

—Жалобы, претензии и прочие сопли — потом, — сказала она этим взглядам. — Сейчас помогите мне, у нас очень мало времени. Я не представитель по вопросам прав человека, а хозяин этого милого подвала Организации Объединенных Наций не подчиняется.

Правильный тон, ироничный, для студентов в самый раз. Это ведь обыкновенные студенты. Вот, уже глаза стали осмысленными.

Они заговорили разом, перебивая друг друга, но Вера слышала всех троих, понимала каждое слово, от напряжения все чувства ее были обострены сильнее обычного. Минуты спрессовались в секунды, время послушно сжалось… Эти ребята ждали друзей около памятника первопечатнику Ивану Федорову. Обычное место встреч буккроссеров. Они и есть буккроссеры, одни из многих. Молодежь, вдохновленная книгой как культурным феноменом. Они находят радость и удовольствие в возможности поделиться с такими же, как они, и со всеми желающими своими читательскими переживаниями, опытом прочитанных Книг. Да, именно так, с большой буквы — Книг. Потому что Книга — это уникальная вещь, и даже не вещь, а живое существо. А разве может живое существо сидеть в клетке, на полке? У вас может, вы кого хочешь в клетку посадите. А у нас — нет. Юные авантюристы-библиофилы запускают книги в почти самостоятельные путешествия. Бескорыстно. Ведь вы, взрослые, поклоняетесь деньгам, только материальное и превозносите, для вас не то что книга — и люди товар. Тем более что многие хорошие книги сейчас стали так дороги, что просто недоступны нормальному человеку. Воровать нынче надо, чтобы хорошие книги покупать, чтобы денег хватило.

Но эстетические, культурные ценности и знания не могут зависеть от состояния кошелька! Они должны принадлежать всем, кто хочет их получить. Так что наше движение — плевок в лицо капиталистической системе… И конечно, поддержка культуры. Так что мы живем и действуем вопреки вам. Мы помогаем книге выполнить свою главную задачу, для которой она рождена, — раскрыться как можно большему числу читателей. Поэтому мы, буккроссеры, «забываем» книги в разных местах, чтобы их находили и читали. Наши идеалы, в отличие от ваших, таковы: книга не материальная, а духовная ценность; прочитал — отдай другому; все бесплатно. Каждая отпущенная на волю книга — это как письмо в бутылке, только не сообщение о кораблекрушении, а разделенная радость чтения.

…Короче говоря, эти буккроссеры, эти замурзанные упрямые дети, ожидая своих единомышленников, решили для прикола изображать из себя вампиров. Именно потому что дети. Прямо там, у памятника. Откуда-то достали вставные пластмассовые игрушки — челюсти с клыками. Вставили во рты. Вымазали губы чем-то красным, помадой или гримом… И принялись пугать прохожих. Умницы. Конечно, очень скоро кто-то позвонил в милицию. Дальше Вера сама догадалась. Нетрудно было догадаться. Милицейская волна прослушивалась Абдуловскими помощниками, и они приехали раньше…

Вера уже чувствовала присутствие Черного Абдуллы за спиной. Времени совсем не осталось. Но она еще успела спросить с досадой:

—Что ж вы так рисковали? Не знаете разве, что в городе свирепствует истерия, вампирофобия?

—Потому и прикалывались… — Быстро же ты пришел в себя, малыш. Глаза уже не сведены к переносице.

— Ага, — иронично кивнула Вера. У нее еще хватало смелости на иронию! Удастся ли спасти эту троицу, она не знала, но держалась решительно. Будь что будет… — Что, адреналинчику не хватало? Посмотрите в тот угол, — велела она студентам-хулиганам. — Видите канистры с бензином? Это для убийцы Вероники Абдуловой приготовлено. Ведь ее сожгли. Правда, уже мертвую, но Черному Абдулле это безразлично. Вот что вас ждет: огонь. Слышали о Черном Абдулле? Знаете, что он не шутит и не рассуждает, а действует? Ну как? Выделяется адреналин?

Опять испугались, авантюристы хреновы. Ладно, им это лишь на пользу. Не будут больше лезть в пасть тигра. Надеюсь, они отсюда все же выйдут живыми…

— Передайте своим, чтобы временно не отпускали книги. Пару дней пусть потерпят, это для книг полезно. Чтобы их перестали считать проклятыми.

Затем Вера сказала негромко, не поворачиваясь, зная, что Абдулов стоит у нее за спиной:

—Они уйдут со мной.

— Опять командуете? Кто вы такая? Где ваша судейская карточка?!

Она резко повернулась. Он был так близко, что ей пришлось поднять голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Никакого отношения к убийствам они не имеют. Дураки, хулиганы, бездельники — но не убийцы.

—А мне по барабану! — рявкнул Черный Абдулла, дернув плечом к подбородку. Его рык зазвенел в ушах, эхом прокатился по обширному подвалу. Где-то задребезжали бутылки, — Кто-то должен мне ответить за… — Лицо Абдулова, и без того не блещущее красотой, исказилось в мучительном страдании. Он стал совсем страшен. — А-а-аааа!!!

Он зарычал, коротко взмахнул ручищей и ударил по ближайшей бочке. Гулкий треск… Страшный кулак выбил днище, бочка смялась, как лист бумаги. Хлынуло вино, в подвале разлился летучий пьянящий запах.

Но Абдулов на этом не успокоился. Мыча и дергая плечом, он подошел к амбразуре соседнего со студентами окна. Ударил рукой в стену. Бум!.. Рука неминуемо должна была сломаться. Ведь человеческая все-таки рука, какие кости это выдержат? Но не выдержала стена. Старинная кладка посыпалась, словно под ударом экскаваторного ковша.

Кто-то из буккроссеров не выдержал, завизжал. Даже охранники отбежали в сторону с удивленными лицами.

Но еще больше они удивились, когда увидели, что эта странная маленькая женщина вовсе не испугалась.

Наоборот, она медленно и спокойно подошла к их грозному, тяжело сопящему, измазанному в штукатурке хозяину. Странно!.. Странно было видеть на ее лице не панику, а улыбку. С ума сошла?!

Абдулов смотрел на нее исподлобья без всякого выражения. Но в маленьких глазках она углядела-таки удивление. Еще бы. Добыча сама идет крокодилу в пасть, еще и хвостом повиливает.

Лученко подошла близко, почти вплотную к набычившемуся Черному Абдулле. И тихо, вполголоса, сказала такое, чего он никак не ожидал от нее услышать.

— Чудовище ты мое… Перестань.

Черный Абдулла в изумлении!

Грозный Абдулов в растерянности!..

Вот это да…

Лишь несколько мгновений это продолжалось. Он рефлекторно дернул плечом к подбородку, перестал тяжело дышать, выпрямился. Внимательно посмотрел на доктора, затем на остальных. Кивнул охранникам:

— Отвести их наверх и отпустить. — Сказал спокойным, равнодушным голосом.

Что ж, господин боксер, надо отдать вам должное. Вы умеете держать удар…

Едва лишь они остались одни, Абдулов всем корпусом развернулся к Вере.

—Откуда вы знаете?

Она покачала головой.

— Я много чего про людей знаю. — Лученко сочувственно погладила его огромный кулак.

Что-то дрогнуло внутри этих глаз. Дрогнуло и исчезло. Он отнял руку, отодвинулся, опять помрачнел.

—Ладно, — сказал Абдулов. — На этот раз вышло по- вашему. Вы выиграли этот раунд.

Она молча слушала. Главное, все-таки действительно уберегла ребят от членовредительства, а этого монстра — от кровопролития. Пока — да. А что будет потом…

— Но он не последний, — продолжал Абдулов. — Что будет потом? Вы не дали мне отомстить этим… Щеглам, салагам. Что они не убийцы — это все ваши хитрые слова против моего решения. Вы имеете над людьми власть… Но я не в теме. Ничего вы мне не доказали. А я должен отомстить. Потому что я всегда побеждаю!

Вера слушала.

—Так вот. — Он рубил предложения на короткие части. — Вы теперь обязаны найти. И отдать мне убийцу. Сроку двое суток, время пошло. Иначе я сначала этих студентов найду. Не сомневайтесь. А потом и вас.

—Я найду убийцу, — сказала Вера.

13

После дневного просмотра фильмов фестивалыцики обедали, а Вера решила пройтись. Улица привела ее на площадь перед Кафедральным собором. Рассматривая величественный костел, она увидела выходящую из его дверей горничную Роману. Та была закутана в длинную, в пол, черную дубленку и пуховый оренбургский платок, концы которого были заброшены за спину. Романа перекрестилась на храм и пошла через площадь. Высокая статная фигура молодой женщины была очень красива в сумеречном свете снежного дня. Лученко залюбовалась ею. Горничная увидела Веру и кинулась к ней.

— Мне разрешили встретиться с братиком. Я видела Славка! Я така вам вдячна! Така вдячна!

— Я очень рада за вас, Романа…

Одним проявлением благодарности дело не кончилось. Горничная стала рассказывать новой знакомой подробности встречи с заключенным братом. По ее словам, Ярослав выглядел уже намного лучше. Видимо, состояние дистресса прошло, сделала вывод Лученко. Брат успел шепнуть сестре, что тот страшный маньяк, из-за которого в колонии поднялся бунт, исчез. Словно его никогда и не было. Страшные слухи о нем будоражат колонию. Часть осужденных убеждена, что его убили во время бунта, а тюремное начальство не распространяется об этом факте. Другие говорят, что ему удалось сбежать, когда в тюрьму приехали машины «скорой помощи». Кое-кто поговаривает, что на его поиски негласно брошены все силы милиции, но он как сквозь землю провалился. А самые запуганные и суеверные, в том числе и Славко, утверждают, что «львовский вампир» — это и есть сбежавший маньяк.

—Так в колонии знают о «вампире»? — удивилась Лученко.

Романа заверила приезжую, что в тюрьму городские новости попадают быстрее, чем в газеты и на телевидение. Попрощалась и торопливо ушла.

Лученко, прогуливаясь, завернула в «Смачну филижанку». Там уже было весело. Шумный и многословный Батюк попросил официантку сдвинуть несколько столов, за ними и уселась анимационная братия.

—Ой! Верунь, как ты нас нашла? — кинулась к вошедшей подруге Завьялова.

—По запаху, — пошутила Лученко, снимая свою легкую дубленку и присаживаясь у края стола.

—Ребята, раздвиньтесь! Дайте мне посидеть с любимой подругой! — весело потребовала актриса.

Все задвигались, освобождая место для Веры. Фестивальная публика заинтересовалась новым персонажем: ее кто-то мельком видел в гостинице. Когда нашли убитого Ветрова, она вроде сказала, будто она врач. Мужчины поглядывали на нее с интересом, женщины с любопытством. Она чужая, но ее отчего-то привечает сам Мамсуров. Да и Завьялова, успешная дама, тащит ее к себе. А она просто так ничего не делает…

Лученко надоело пристальное внимание к собственной персоне, и она посмотрела долгим взглядом на лица аниматоров. Словно провела по ним пушистой кисточкой. Вспомнив о том, что она не имеет к анимации никакого отношения, люди потеряли к ней всякий интерес и снова вернулись к своим разговорам.

А она заказала чашку кофе эспрессо и бокал мартини, углубилась в свои мысли. Лед потрескивал в бокале. Широкий, прозрачный, на тонкой ножке, с кубиками льда в глубине треугольника, он одним своим видом создавал иллюзию праздника. Пился вкусно, долго, под звучавший вокруг фон: бу-бу-бу… Она испытала приятное послекайфие — легкое кружение и хмель. Вначале обаяние вермута, затем, за чашкой крепкого кофе — трезвость. Обычно после бокала мартини чувствуешь, будто получил награду за что-то стоящее. Его нельзя пить просто так. Только праздновать удачу, или Новый год, или… Что-то значительное. Но иногда следует пить мартини, когда плохое настроение, плохая погода, неудачная полоса. Вино скажет тебе: не о том волнуешься. На самом деле у тебя все в полном порядке, а ты, глупая, не ценишь того, что имеешь.

А у тебя, психотерапевт Вера Лученко, какая полоса? Ох, видать, непростая. Вновь в этой кнайпе, где тусуются аниматоры, начинается у тебя тревога и головная боль. И бокал мартини сегодня не убеждает, что все в порядке… Нет, все совсем не в порядке. Если она не сможет вычислить «вампира», причем быстро, то… С Черным Абдуллой шутки плохи. Да, она сумела справиться с ним два раза. Сумеет ли в третий? Что будет со студентами или с кем-то другим, кого он в горе и бешенстве вздумает обвинить? О себе Вера не думала… И если она не найдет того, кто ударил кинжалом в грудь Ветрова, то Кармен, возможно, посадят… Вполне возможная вещь.

Ведь справедливости в судебной системе не существует. Справедливости у них нет, есть работа. Будут ли довольны в прокуратуре и милиции, если я их нагружу своими подозрениями? Заставлю искать подтверждения догадкам? Не будут. Намекнут или прямо скажут, чтобы не гнала волну, не портила людям отчетность. Только в сериалах энтузиасты-альтруисты занимаются расследованием, в жизни такого не увидишь. В жизни у нас человека проще обвинить и посадить, чем рыть землю в поисках доказательств его невиновности. Фестиваль преждевременно закроется, все от Лученко отвернутся, и в первую очередь Лида.

И вообще, что-то в последнее время удача как будто покинула ее. Жизнь не складывается. Это только других она может убедить, что все не так. Говорит другим, что не бывает нескладывающихся жизней, просто вы, дорогие мои, не научились складывать. Сложите вначале пополам, потом аккуратно разровняйте. Потом правые и левые края концами загните к середине, сложите сверху вниз, закрепите их загнувшейся штукой, вновь пополам, отогните каждый край сверху вниз и снова разложите. У вас получится самолет. Или, допустим, аэроплан. Не название важно, а полетные свойства жизни.

Это был аэродинамический вариант. А есть еще математический. Когда невнимательно считают сумму слагаемых. Промахиваются мимо нужной кнопки на калькуляторе. Или хотят другую сумму. Или слагаемых так много, что какое-то пропускают. Это бывает. Складывать надо тщательней, считать медленно, останавливаясь на каждом слагаемом в порядке очереди. В данном случае от перемены мест слагаемых сумма очень даже может измениться…

Другим помогает, но не себе. На себя самые лучшие советы и умные слова не действуют. Давит ответственность, добровольно взваленная на плечи. Себе-то можно признаться, что ничего в последнее время не складывается.

Она хотела, чтобы Андрей не уезжал, — а он уехал.

Она хотела во Львове расслабиться и отдохнуть — а из-за убийств и сновидений не может.

Она хочет покоя и гармонии — а вокруг хаос и несправедливость.

Так что ничего не остается. Надо тебе напрячься, доктор Лученко. Именно с тобой все это происходит. И именно от тебя все сейчас зависит. Если не ты, то никто больше.

Все. Хватит мудрствовать. Времени на рефлексию не осталось совсем. Надо покрутиться среди людей, поговорить с нужными, прощупать их… Заняться привычной практической психотерапией.

Она стала слушать, как фестивальная публика обменивается впечатлениями.

— Ты слышала, Лидочка, говорят, что денежная премия за лучший фильм — пятьдесят тысяч долларов. Тебе Авраам ничего не говорил? — пробасила Рина Ересь.

—Нет. До конца фестиваля никакие суммы не оглашаются, — отмахнулась от нее Завьялова.

—Даже тебе?! Никогда не поверю! — буркнула акула пера. И тут же переключилась на Олафа Боссарта. — Ты слышал что-то о специальных призах?

— Рина, в свое время нам все объявят. Не переживай. — Олаф перевел разговор в другое русло. — Сегодня вечером чьи мастер-классы?

—Должен был проводить Эдя Ветров! — откликнулся Батюк. — Эх! Как жалко беднягу! Такой талант погиб!

Над столом повисла тишина. Аниматорская братия молча пила кофе и горячительные напитки. Но вскоре снова заговорили, зашушукались, загалдели на профессиональные темы.

—Старик, ты в курсе? Влад Монгольский задумал сам снимать полнометражное кино, ретро-детектив с музыкой.

—Такое дорогое кино без международного проката не окупится!

— Говорит, что в его планах найти себе иностранного соавтора сценария, сопродюсера, разработчика диалогов, композитора и обязательно звать на озвучание известных западных актеров, даже если они съедят львиную долю бюджета. Во как!

—Слышала, что этот лапочка, Брюс Уиллис, сказал после озвучания «Лесной братвы»? Дескать, сегодня самые лучшие комедии — анимационные.

— Я его обожаю!

—Ой! Не говори! Дура эта Де ми Мур! Такого мужика упустить!

—Девочки, вы о чем? О «Лесной братве»? Еще бы, это ж самый крутой блокбастер фестиваля. К счастью, он вне конкурса! А то мы бы все сидели в… сами знаете где!

— Конечно, им хорошо!.. Продюсеры классные, и озвучивают самые-пересамые голливудские звезды, и компьютерная графика — просто отпад!

—Старый, а ты в курсе, что теперь будут выпекать по паре «Шреков»?

—Нудык, нормальный коммерческий проект…

Вера слушала, слышала всех, каждую фразу и шепот.

И одновременно прикидывала, как перевести просто приятный, ни к чему не обязывающий треп в полезный. Она улучила момент, когда рядом с Батюком освободился стул, и присела рядом.

—Роман Григорьич! Я в анимационных фильмах полный профан. Мне очень интересно ваше мнение. Кто получит Гран-при? — спросила она.

— Ну-ну-ну, зачем же прибедняться! — Он шутливо погрозил ей пальцем. — Никакой вы не профан. Вы — зритель! Именно для вас и таких, как вы, мы и работаем! И аниматоры именно для вас создают свои фильмы. Что касается того, представляю ли я себе примерно, кто победит… То я не примерно, а совершенно точно могу вам назвать фильм и режиссера- победителя! — Батюк взял многозначительную паузу и долго ее держал.

—Кто же это? — наконец подыграла ему «любительница».

— Ветров. И его фильм «История дуба», — торжественно продекламировал режиссер.

—Что ж, наверное, это заслуженно.

— Заметьте — вовсе не потому, что Эдик погиб. Не из сострадания, отнюдь! Можете мне поверить! Мы определили победителя тайным голосованием. В оценку произведения входят такие критерии, как креативная идея, мастерство исполнения, современность и многое другое. По каждой позиции ставится определенный балл. Затем все суммируется. Тот, кто получил большее количество баллов, становится победителем. Все проголосовали за Ветровский фильм.

—Весь состав жюри?

Лученко знала из рассказов Лиды, что очень часто на фестивалях возникают подковерные интриги. Ради получения главного приза на что только не идут. Деньги, секс, лживые слухи и стремление любой ценой убрать с дороги конкурента — обязательный фон больших кинематографических тусовок.

— Представьте себе — все жюри, единогласно. Просто и честно. — Батюк широко развел руки: дескать, сам удивляюсь, но бывает и такое.

— Хм… А это решение жюри сформировалось до смерти Ветрова или после? Как вы считаете?

Режиссер задумчиво погрыз дужку дорогих фирменных очков.

— Первый же показ «Истории дуба» вызвал эмоциональное потрясение. И у меня, и у моих коллег. Некоторые не скрывали своих чувств…

— То есть члены жюри фестиваля могли говорить о фильме Эдуарда Николаевича как о явном лидере еще до трагедии?

Батюк вскочил, страдальчески закатив глаза.

— О! Понимаю, куда вы клоните. Подозрения, всюду подозрения!

Публика в кафе притихла, наблюдая за режиссером. Вера поморщилась.

— И вы туда же! Вначале милиция, потом красивая женщина — одни и те же вопросы, одни и те же обвинения! Как жесток наш мир!

Отыграв положенное, вдоволь покачавшись и пострадав, он успокоился и сел.

— Буду откровенен с вами. Вы намекаете, что кто-то узнал, будто Ветров со своим фильмом явно претендует на Гран-при, и убил его? Чтобы убрать конкурента?

—Допустим.

— Нет! — воскликнул Батюк, театральным жестом схватив себя за голову. — Я так не думаю.

—Почему? — не отставала Лученко.

— Потому что я и ментам заявил: образно говоря, Эдю убила Тизифона, одна из трех фурий, она отвечает за месть и убийство! Я имел в виду трех женщин, боготворивших Ветрова. Припадок ревности, кинжал в грудь — это так по-женски!

—А ревнивый мужчина? Современный Сальери, который не мог простить Ветрову его гениальный фильм? Вы считаете это невозможным?

Батюк нахмурился. Складки у щек обвисли, глаза сделались серьезными. Он очень тихо прошипел сквозь зубы:

—Да что ж вы ко мне прицепились, детка? Считаете, что его мог убить каждый? Ну, мог. Даже я мог. Смотрите.

Неподалеку группа мужчин играла в дротики. Кто-то из посетителей, завсегдатай львовской богемной тусовки, прикрепил к стене круг для метания. Любители играли, промахиваясь и веселясь. Внезапно Роман Григорьевич выхватил откуда-то охотничий нож и азартно метнул его в мишень. Нож вонзился точно в середину круга.

—Бинго! — воскликнул Батюк, вновь развеселившись и радуясь, как ребенок.

Повернувшись к собеседнице, он признался, что всегда носит при себе холодное оружие. После гастролей в Чикаго, когда его обокрали и еще ножом порезали новый кожаный пиджак.

Вера молчала. Роман Батюк с непривычной внимательностью смотрел на нее и тоже молчал. Неловкость росла. Вдруг он ни с того ни с сего предложил ей участвовать в его новом театральном проекте. «Вы такая выразительная! Пока молчите — обычная женщина, но стоит вам только открыть рот — так золотые слова, как сияющий дождь… Прямо Эдит Пиаф!»

Вера улыбнулась с такой иронией, что Батюк мгновенно замолчал.

—Так о чем мы говорили? — с некоторой натугой спросил почетный президент фестиваля.

—О возможной мотивации со стороны мужчин.

— Все мужчины, приехавшие на фестиваль, — творцы. Они созидают, а не разрушают! И вообще, для художника стать убийцей так же чуждо, как для врача- нарколога стать алкоголиком. Нелепость!

— Ой ли? Пушкина помните? «А Бонарротти? Или это сказка тупой, бессмысленной толпы…» Ну и дальше по тексту. Что, верите, будто гений и злодейство две вещи несовместные?

Батюк еще больше помрачнел. Переходы от веселья к серьезности у него были мгновенными.

— Не верю. Совместные, — сказал он, раздраженно глядя на собеседницу. — В наше время все возможно. Просто есть в этом убийстве какая-то ярость. По-сальеривски холодно наблюдать, как твоя жертва медленно умирает от яда в бокале, — это я могу понять. А взять кинжал у Олафа и затем вонзить в грудь Эдику… Слишком аффектированно, по-женски.

—Да, несколько театрально. Но не только по-женски. — Она пристально посмотрела на Батюка.

Под этим взглядом он почувствовал себя дискомфортно. Засуетился, быстро рассчитался. Потом натянуто попрощался и устремился на очередной просмотр.

А Лученко мысленно поставила против его фамилии знак вопроса.

Теперь Боссарт. Где же он? Ушел куда-то… Вера быстро выяснила, что он отправился на круглый стол о дистрибуции анимационных фильмов. «Придется возвращаться в гостиницу, — вздохнула она, оделась и вышла на мороз. — Хорошо, что идти недалеко…»

Вернувшись, она выяснила, где находится пресс-клуб, и пошла по коридору. Услышала голос Боссарта из-за полуоткрытой двери. Заглянула.

—Да перестаньте говорить о дистрибуции, тут у всех все одинаково. У нас в Швеции — так же, как везде.

Поговорим лучше об искусстве! — заявил Олаф остальным иностранным участникам фестиваля.

Молодой итальянец Лукино Мутти, взявший на фестивале приз за лучший фильм в номинации до пяти минут, поднялся и принялся издеваться над телевидением, которое готово показывать его фильмы, но только бесплатно. Его перебила весьма известная американка Джулия Котлер:

—Телевидение считает, что если оно покажет мои фильмы, то это честь для меня. А я так не считаю и не собираюсь отдавать их даром. Ведь деньги на него я находила сама. У нас, правда, можно получить грант на анимационный фильм, но совсем маленький — порядка тысячи долларов.

Украинские аниматоры слушали иностранцев без особого энтузиазма. Положение дел в отечественной анимации, судя по их лицам, надо было признать унылым. На минкультовские деньги делались все мультфильмы, кроме заказных. Однако ни судьба, ни качество фильмов, снятых за его деньги, государство совершенно не интересует. И ленты, в лучшем случае показанные на фестивалях, так и остаются лежать в архивах студий.

Вере надоело ждать, когда они закончат или сделают перерыв. Она отыскала взглядом Боссарта. Хотя она не открывала рта и не шевелилась, лишь смотрела, ему показалось, что она позвала его. Он тут же поднялся и направился вслед за ней.

Они вышли из пресс-клуба и уселись в холле на угловом диване.

— Простите, что отвлекла вас от обсуждения. Но мне нужно поговорить с вами.

— Это очень хорошо. Занудство эта дистрибуция. Я вообще не понимаю, почему мы, режиссеры, должны обсуждать такие вопросы. Это дело продюсеров, — сказал Олаф высокомерно. Он удобно расположился на мягких кожаных подушках, вытянув свои длинные ноги в рыжих замшевых ботинках на шнуровке.

—Я хочу спросить вас об Эдуарде Ветрове…

Боссарт изменил позу. Он подобрал ноги и сел с прямой спиной, сомкнул руки в замок, на его скулах заиграли желваки. Было заметно, что он раздумывает, в каком объеме стоит выдать психотерапевту информацию. Что ж, надо ему помочь…

—Вас раньше звали Олегом, не так ли? Когда вы жили в Союзе, — сказала она как ни в чем не бывало.

—К-хм! К-ха! — поперхнулся «швед». Он вытаращил на Веру свои желто-зеленые глаза и так закашлялся, что из них потекли слезы. — Откуда вы знаете? — сдавленно просипел он.

— Это же очевидно. Речь у вас чистая. Но не такая стерильная, как у иностранцев, досконально изучивших русский язык. Значит, вы бывший наш гражданин. Скорее всего — потомок тех шведов, которые попали в Россию еще при Петре. Ну? Я не ошибаюсь?

—Что еще вы обо мне знаете?

— Про ваше увлечение оружием. Хотя это ни для кого не секрет. Вы ведь изучаете свои шведские корни, интересуетесь Полтавской битвой, в которой участвовал кто- то из ваших предков. Потому и коллекционируете оружие того времени. Я права?

—Допустим. — Мужчина упрямо тряхнул головой, отчего соломенные волосы упали ему на глаза. Он отбросил их привычным движением руки.

—Теперь ваша очередь рассказывать. — Вера поощрительно улыбнулась.

Олаф, обычно широко улыбающийся своим «голливудским смайлом» по поводу и без, не ответил на улыбку женщины.

— Вы что, следователь? Ну, я учился у Ветрова на высших режиссерских курсах. Потом женился на шведке и уехал на родину предков. Эдуард Николаевич мой учитель. Был… Вообще-то он — гений.

—Я смотрела его «Историю дуба».

-И как?

— Волшебно. Согласна с вами.

—Значит, вы понимаете, что учиться у гения — это награда и редкая удача.

— Скажите, вы знали, что его фильм получит Гран-При?

Боссарт немного отодвинулся.

— Простите, — враждебно взглянул он на Лученко. — А вам какая разница? — Он сдержался и попытался стать любезнее: — Хорошо, как джентльмен отвечу: знал. Был уверен, точнее. Вас интересует, завидовал ли я? — Олаф криво усмехнулся. — Конечно, как и все. Но пытался быть объективным.

—Хотя вам хотелось, чтобы главный приз получила ваша «Снежная королева», — заметила Лученко. И резко свернула разговор в сторону: — Олаф, как вы думаете, почему убийца использовал ваш кинжал? У вас есть тайные недоброжелатели? Хотя ведь вы и сами могли. Именно с целью отвести от себя подозрения: дескать, это меня хотят подставить…

— Что?! Да как вы… — Белокурый гигант вскочил. — Столько лет меня не было здесь, и вот! Стоило приехать, заняться творчеством — сразу подсылают ко мне своих агентов! Эти, как они сейчас… кагэбэ… Эсбеушники! Я буду жаловаться послу!

Он ринулся по коридору к выходу. Сквозняк от его стремительного движения пошевелил Верину прическу.

— Спасибо, что уделили время! — крикнула она вслед удаляющейся широкой спине.

И улыбнулась…

Потом достала из сумочки визитную карточку полковника Бабия, набрала его номер. Что-то он не спешит делиться с ней никакой информацией, пропал, не звонит. Неужели Сердюк его не убедил?

— Здравствуйте, Орест Иваныч.

— А-а, это вы… Легки на помине! Я недавно снова разговаривал с вашим киевским покровителем.

—Другом, а не покровителем, — поправила Лученко, представив себе, что и в каких тонах мог о ней рассказать Федор Афанасьевич.

—Да какая разница! — сердито сказал полковник, и Лученко мгновенно перестроилась.

—Орест Иванович, что? Опять? Кого на этот раз?

— Тьфу! Откуда вы… Ах да, я же забыл, что вы медиум… — Он пытался иронизировать, но озабоченность мешала. — Угадали. Опять. Новое убийство. Ночью. Снова артерия разорвана! И снова книга!.. Жертву пока не опознали. Мужчина лет тридцати… Да что я вам все выбалтываю, это же секретная оперативная информация.

— А что, разве Сердюк не поручился за меня? — Лученко тоже слегка рассердилась. — Разве не просил, чтобы меня подключили?

Бабий помолчал немного.

— Хорошо… Мы за вами заедем. Поговорим…

Вера сказала, откуда ее можно забрать. Не спеша направилась в гардероб, где вышколенный служитель подал ей серую короткую дубленку. Она вышла из дверей, как раз когда перед гостиницей остановился автомобиль полковника.

В машине Бабий представил гостью своему заму, майору Полякову, и всю дорогу, пока они ехали, молчал, вспоминая. Действительно, второй звонок генерала Сердюка из столичного министерского кабинета несколько озадачил Ореста Ивановича Бабия. Да, Лученко — приятная бабенка и протеже Федора Афанасьевича. Но со всеми своими, пусть даже и незаурядными способностями она совершенно не нужна начальнику отдела особо тяжких преступлений. Но как сказать об этом генералу так, чтобы не обидеть? Это был вопрос.

Для порядка они с Сердюком поговорили о мерзкой погоде. Поругали дороги, коммунальные службы, не успевавшие расчищать от снежных заносов городские артерии и в Киеве, и во Львове. Затем Сердюк аккуратно поинтересовался, помогла ли как-то психотерапевт Лученко львовской милиции? Бабий очень мягко дал понять генералу, что в этом пока нет острой необходимости. Отдел вполне справляется собственными силами. В общих чертах рассказал Федору Афанасьевичу о ходе следствия. После чего, как полагал полковник милиции, можно было дежурно поинтересоваться здоровьем жен, детей и внуков и на том разговор закончить. Однако Сердюк удивил полковника.

— Орест Иванович! Ты пойми меня правильно. Я тебя не неволю. Справляешься сам — хорошо! Но все-таки, на всякий случай… Приведу несколько примеров из практики доктора Лученко. Ты просто выслушай. Выводы, ясное дело, за тобой.

И он рассказал такое!.. Никогда бы в это не поверил Бабий, если бы услышал от кого-то другого, а не от такого авторитетного человека, как генерал Сердюк. Первая история касалась банкира, который пытался «наехать» на близкую подругу Веры Алексеевны, хозяйку рекламного агентства Сотникову. Банкир этот собирался отобрать у нее бизнес, да еще заставить работать на себя в качестве наемной рабочей силы практически бесплатно. Такие вещи случались сплошь и рядом, и оба собеседника знали о подобной практике не понаслышке, а из криминальных дел. Часто эти истории заканчивались убийствами или другими, не столь тяжкими преступлениями. А доктор Лученко не только отстояла бизнес, честь и достоинство своей подруги, но и предсказала день смерти этого самого банкира.

— Вернее, не так, — поправил сам себя генерал. — Вера Алексеевна предостерегла банкира, чтоб он не ехал в Нью-Йорк в некий определенный день. Она объяснила ему, что это может быть очень для него опасно.

— Речь идет про одиннадцатое сентября? — Мурашки пробежали по спине полковника, когда он переспросил своего собеседника.

—Догадлив ты, Орест Иванович! Именно про этот день она его предупредила. А он не послушался, полетел в Америку на какие-то переговоры. И погиб под обломками. Так-то.

Бабий вытер мокрый от пота лоб и заодно тщательно, по своей обычной привычке, протер лысину и шею. Рассказ этот его, видавшего виды мента, удивил. Но в запасе у генерала был еще один, про ограбление в Екатеринбурге, Сердюк «сосватал» доктору Лученко поездку на международный симпозиум психиатров. Там она оказалась случайной свидетельницей ограбления ювелирного магазина «Уральские самоцветы». По словам генерала выходило так, что никогда уральской милиции не раскрыть бы преступления, если бы не Лученко. Благодаря ей был найден заказчик ограбления, драгоценности возвращены государству.

— На какую сумму грабанули? — поинтересовался дотошный полковник.

— В те дни в «Уральских самоцветах» проходила выставка редчайших драгоценных камней Урала: изумрудов, сапфиров, аквамаринов, бриллиантов. Считай, она вернула соседнему государству камней на пару миллионов долларов. «Всего лишь».

—Ого!.. Как же ей это удалось?

—Как? Это вопрос не ко мне. Спроси у нее. Если захочет — расскажет, — хмыкнул Сердюк. — На ее счету несколько раскрытых убийств, имей это в виду, Орест Иваныч! Последнее вообще уникальное. Преступление было совершено десять лет назад, причем запутанное семейное дело. Никто бы не то что не взялся — даже в ту сторону не посмотрел. Тем более в таких делах, когда в каждой семье свои скелеты по шкафам сидят — сам знаешь, каждый может оказаться убийцей… Так что подумай. Подключение такого специалиста никогда не помешает. Будь здоров, — закончил разговор генерал Сердюк и положил трубку.

Бабий искоса посматривал на пассажирку и гадал, что же с ней все-таки делать. С этим навязанным сотрудничеством. Допустим, поможет. Так ведь потом все министерство будет издеваться — вот, Бабий уже и к расследованию своих баб привлекает!.. Не хочется становиться посмешищем.

Справа от снежной трассы показался ресторан «Колыба». Они подъехали к нему. Вера огляделась, вдохнула свежайший лесной воздух. На опушке леса — озеро. Даже поздней осенью, практически зимой — здесь красиво, как в сказке «Двенадцать месяцев». Ровное ледяное блюдце замерзшего озерца, а вокруг толпятся сосны — лесной народец с тяжелыми снежными шапками и муфтами на зеленых ветках.

Внутри ресторана под очагом горел открытый огонь. Мужчины заказали шашлыки, себе взяли водку, а даме, по ее просьбе, — красное сухое вино. «Колыба» выглядела как настоящая карпатская хата. Вера мимолетно подумала, как было бы хорошо оказаться в такой хате вдвоем с Андреем, где-нибудь высоко в горах. А что, может, когда-нибудь… Скоро он приедет. От этой мысли у нее сделалось тепло на душе.

Отдав должное шашлыкам и выпив для согрева, мужчины повели неторопливую беседу. Бабий, не желая обидеть генерала невниманием к его протеже, решил просто свозить Лученко в загородный ресторан. Проявление галицкой галантности еще никого не оставляло равнодушным. И если потом генерал ее спросит, как львовяне к ней отнеслись, она вынуждена будет сказать: радушно. Таким нехитрым образом полковник выполнял долг гостеприимства и одновременно ненавязчиво давал понять: мы тут и без столичных психотерапевтов справляемся. В глубине души он продолжал считать, что она ничем не поможет следствию. Эти ее способности, конечно, производят впечатление… Но в расследовании преступлений они ни к чему. Не бабское это дело — в грязи человеческой копаться. У милиционеров и без нее уже сложилась нужная картина по всем делам. Есть что начальству предъявить. Правда, маньяк продолжает убивать, но ведь главное — доложить, что делаешь все от тебя зависящее, что максимум сил задействовано и так далее. А потом преступник сам попадется, так уже бывало. Кстати, по убийству московского режиссера. Сегодня утром его вдова так прямо и заявила: «Хотите считать меня виноватой — полный вперед! Я и сама думаю, что это я убила Эдика…» И подписала признательное показание.

За деревянным столом «Колыбы» двое мужчин угощали гостью свежайшими, из молодой баранины шашлыками. Поднимали рюмки в ее честь, провозглашая тосты, больше похожие на комплименты. Милициянты вели себя с ней так, словно она была проверяющей из столицы, которую нужно ублажить, при этом не давая сунуть нос в местные дела. Лученко прекрасно понимала, какую игру ведет с ней полковник со своим замом майором, но делала вид, будто накрытая «поляна» вполне удовлетворяет ее самолюбие.

Наконец, Вера сочла нужным поинтересоваться, как движется следствие по делу Ветрова. Начальник кивнул Полякову, и тот достал из кожаной папки листок. Положил его перед гостьей. Это была ксерокопия показаний Кармен Ветровой. На Верином лице, к разочарованию Бабия, ничего не отразилось. Она спросила:

—А какие еще преступления произошли во Львове одновременно с убийством Ветрова?

Озадаченный полковник кашлянул. Вот неугомонная!.. Все-таки с женщинами нельзя расслабляться.

—Э-э… Вы думаете, эти преступления могут быть как-то связаны между собой?

— Вы когда-нибудь складывали картинку из пазлов, Орест Иванович? — вместо ответа спросила Лученко.

—С внуком баловался, — буркнул Бабий.

В разговор вмешался Поляков. В тонкости игры, которую вел с приезжей его начальник, он не был посвящен. Знал только, что женщина — близкая приятельница генерала Сердюка, возглавляющего одно из подразделений МВД. Поэтому интерес незнакомки к львовским преступлениям майор воспринял крайне скептически и про себя приклеил ей ярлык «любительницы частного сыска», как назывались подобные дамочки в сериалах.

— Не сочтите меня неотесанным мужланом, — приложил руку к левому борту пиджака Поляков, — но я ума не приложу, зачем такой красавице нужны наши грубые мужские дела?

— Ценю вашу львовскую шляхетность, господин Поляков. Но я ведь никоим образом не навязываюсь. Вы — профессионалы. Я просто врач. И все же мне казалось, что вам уже объяснили, чем я могла бы быть полезна.

Вера испытывала странную смесь благодарности за щедрый прием в «Колыбе» и досады из-за явных стараний милиционеров отделаться. Поэтому она неожиданно предложила им: — Хотите пари? Если я сейчас, не сходя с места, расскажу вам, пан Поляков, что с вами произошло несколько месяцев назад, — вы делитесь со мной информацией по делам, которые у вас сейчас в разработке.

Мужчины переглянулись. Поляков усмехнулся и принял нарочито расслабленную позу. Начальник пожал плечами, потом кивнул головой. А что еще было делать? Не принять пари — значит явно отказать. Бабия забавляло желание этой столичной штучки непременно получить нужные сведения. И все же очень интересно, как она проявит свои неординарные способности на его заместителе.

Она первая протянула свою маленькую ладонь в сторону Полякова и произнесла певуче:

—Орест Иванович, разбейте!

Полковник разделил их руки. Вере не надо было особенно напрягаться, но она, чтобы пошалить, протянула и вторую ладонь в сторону майора и посидела так несколько секунд, прикрыв глаза. Затем распахнула ресницы. Мужчин омыла свежая чистая вода ее синего взгляда.

— Вообще-то вы очень здоровый человек, господин Поляков. Но даже у абсолютно здоровых людей случаются непредвиденные ситуации. Вам недавно удаляли аппендицит. В больницу вы попали по скорой помощи. Само пребывание в больничных условиях было для вас стрессом. Поэтому вы сбежали раньше времени. А зря. Шов разошелся, и пришлось возвращаться в ненавистную хирургию, чтобы вам заново ставили скобки. У вас и до сих пор бывает легкое такое покалывание в этом месте. Все.

— Мама моя родная! — расхохотался Бабий, глядя, как у Полякова изумленно отвисает челюсть.

—Ничего себе! — воскликнул Поляков, таращась на Веру. — Вам с такими способностями…

—Знаю. Выступать в цирке или со сцены. — Женщина усмехнулась уголком рта. Подобные сентенции она слышала часто. — Пари я выиграла. Теперь дело за вами, господа милициянты. — Лученко смотрела на своих собеседников уже без всякого лукавства, просто и строго.

Майор вопросительно взглянул на полковника. Тот сам принялся рассказывать настырной гостье основные сведения о происходящих в городе преступлениях. Поляков время от времени уточнял некоторые детали, дополняя своего начальника. Плавный рассказ женщина прервала неожиданным вопросом:

— Почему вы не хотите рассказать мне о том, что из Загорской колонии сбежал убийца? Тот самый маньяк, о котором несколько лет назад писали все газеты, отечественный Чикатило. Как его фамилия? Он кто по профессии?

Милицейским чинам стало неловко. После паузы с явной неохотой заговорил полковник. Слова он произносил медленно, с остановками, словно каждое ему приходилось выдавливать из себя.

— Самохвалов Вадим Геннадиевич. Закончил какое- то пищевое учебное заведение… Кажется, работал поваром. А почему вы о профессии спрашиваете? Это имеет значение?

—Пока не могу сказать. А что там с «проклятыми книгами», и при чем тут вампир?

Бабий только закряхтел. Быстро она берет быка за рога!.. Слишком быстро. Он подумал секунду и принял решение.

—Знаете что, Вера Алексеевна… Вы уже и так слишком в курсе. Такая информация засекречена не только от посторонних — гражданских лиц, но даже и от сотрудников других отделов. Ничего больше вам не могу сказать, ни слова. А с вас буду вынужден взять подписку о неразглашении. И пусть простит меня Федор Афанасьевич…

—Он-то простит, — неожиданно резко сказала Лученко. — А жертвы и их родственники — они простят?

Она встала. Мужчины засуетились, Бабий хотел подать ей дубленку, но она сама ее взяла.

— Никакой помощи, как видно, я от вас не получу. Ну что ж. Тогда и вы от меня ничего не получите. Давайте, сообщайте начальству, что все люди круглосуточно на ногах, что маньяка ловят и вот-вот поймают. А если не поймают, получите втык. Дадите втык заму. — Она кивнула на Полякова, у которого вновь отвисла челюсть. — Он пропесочит оперов, те своих агентов. Работа хорошо налаженного и бесполезного, никому не нужного механизма. А убийца будет убивать.

Она вышла наружу и решительно, увязая сапожками в снегу, зашагала к трассе — голосовать. Милиционеры побежали вслед за ней, потом остановились, выкрикивая что-то возмущенное. Если бы Лученко оглянулась, она бы увидела, как покраснели щеки полковника и майора — то ли от стыда, то ли от спиртного.

Но она не оглянулась.

14

Лученко вернулась в город на попутной машине. Вышла в центре, расплатилась и остановилась посреди тротуара.

Куда идти? Что делать?

Никто и ничто не хочет ей помочь. Она обещала… Черный Абдулла, наверное, в бешенстве. У него сейчас должен быть очередной приступ активности после депрессивного состояния. Ведь может натворить дел… Правда, он дал ей двое суток, а прошел только один день. Но главное, убийца продолжает убивать. Время идет, а она по- прежнему ничего не понимает.

Хотя были у нее какие-то мысли о книгах. Что-то, связанное с книгами… Но до чего мало реальной информации!.. Сплошные догадки, эмоции. И сны. Конечно, ее поле деятельности — не всякие там алиби и вешдоки, а как раз именно эмоции. Человеческое, внутреннее, закрытое для всех. Но ведь любая деталь, которой не хотят поделиться с ней эти упрямые менты, черт бы их побрал, могла бы навести ее именно на нужное, закрытое…

Верин телефон снова ожил звонком. Она с подозрением уставилась на серебристую коробочку. Но неожиданные звонки, к счастью, не всегда несут неприятности. Мониторчик показал: это Даша Сотникова, подруга номер один.

— Здравствуй, эскулапушка, — ласково проворковала подруга.

— Дашка! Как я рада тебя слышать! — повеселела Вера и сразу задала главный вопрос: — Ты где?

— Ты не поверишь. Во Львове, — сообщила та ошеломительную новость.

—Не может быть! Ты меня разыгрываешь?

—Крест на пузе. Гадой буду! — веселилась Даша.

—И каким же ветром тебя надуло?

— Меня не надувало. Я сама принеслась на всех парах, как Мэри Поппинс. С самой шо ни на есть Нью- Йоркщины.

—Но что ты делаешь во Львове?

—Да, эт самое… Прилетела заключать договор на рекламное обслуживание с коньячным заводом, — сказала Сотникова веско, как ей казалось.

Вера своим чутким ухом сразу уловила что-то не то.

— Так, — сказала она. — Признавайся, быстро!..

Даша захихикала.

— Никогда не привыкну, что ты все про всех узнаешь с первой секунды! Я Лидке так и сказала: она все равно догадается, зачем врать?

— Лидке? Что за интриги подруг против маленького бедненького доктора? Слушай, рекламная моя, мало мне местных загадок, еще и ты…

— Ну не сердись, все-все. Признаюсь, раскалываюсь, проваливаю явки и пароли. Завьялова переполошила весь мой киевский офис, заставила офис-менеджера связаться со мной в Нью-Йорке и потребовала, чтоб я ей позвонила. Прям не актриса, а террористка! Я уж думала, то ли с ней беда, то ли с тобой. Звоню, она рассказывает, что у тебя Андрей пропал, что вы поссорились навсегда и все такое, что ты в полном ауте и депрессняке. И что если я немедленно не брошу на фиг свою Америчку и не примчусь на помощь, то она мне не подруга и больше никогда не даст контрамарку в свой театр.

Вера рассмеялась своим музыкальным смехом.

—И ты, конечно, испугалась! Театр стало жалко?

—Иди ты, — ласково ответила Сотникова. — Я все равно уже заканчивала дела, у Дениски и Игоря своя жизнь, я им только мешала своей беспокойной персоной… Короче, на два дня раньше вылетела, только и всего.

—Это прекрасно, — облегченно вздохнула Вера.

—Между прочим, рекламные дела у меня во Львове действительно имеются. А что за местные загадки? — спросила Даша. — Про остальное не спрашиваю, по голосу слышу — наладилось.

—Видишь, и ты стала догадливой, от меня заразилась… Про загадки после.

— Ну так когда и где? — деловито спросила рекла- миссис.

— Где и когда тебе удобно.

— Тогда через час в кофейне «Дзига», — предложила Даша, не раз уже бывавшая во Львове. — Это такое славненькое арт-кафе на Армянской. Оно рядом с костелом. Найдешь?

— Найду. В крайнем случае спрошу. До встречи!

Не спеша Лученко стала двигаться в нужном направлении. Возле памятника Федорову она остановилась, вспомнив буккроссеров. Здесь на импровизированном базарчике продавались книги. Любители литературы, а их было немало, рассматривали антикварные раритеты и комиссионные издания. Вера с интересом присмотрелась к книжным развалам. Вот книга, о которой много раз она слышала от Андрея. Он как-то взял ее почитать у приятеля и потом захотел иметь собственную, но все руки не доходили купить. Это были записки английского ветеринара Джеймса Хэрриота «О всех созданиях, больших и малых». Вера купила книгу. Вот он обрадуется завтра, когда получит не только любимую женщину после разлуки, но и книгу, о которой так долго мечтал!.. На сердце сделалось тепло.

Рядом с ней остановилась машина. Вера увидела полковника Бабия и нахмурилась. Он вышел и, увязая в снежном сугробе, подошел к ней.

— Как вы меня нашли? Следили?

Орест Иванович криво улыбнулся.

—У нас в разных точках города есть наблюдательные пункты. Здесь, где много книг, — особенно. Я спросил, где вы, и мне доложили.

—Зачем?

Она по лицу полковника видела зачем. Подумал, прикинул и все-таки не захотел ссориться с киевским генералитетом. Конечно, они ему не указ, но мало ли, куда повернется карьера. Может, и из столицы ему когда-нибудь помогут.

Бабий, видимо, решил на этот раз быть деловым и немногословным.

—Едемте со мной. Будете с Кармен Ветровой разговаривать.

Ну что ж… Лучше поздно, чем никогда.

—Так что? — Полковник опасался, что она заупрямится, и чувствовал себя неловко.

—Только у меня через час встреча. Побыстрее, пожалуйста, — сухо согласилась Лученко и села в машину.

В своем кабинете полковник попросил ее пять минут подождать и вышел. Вскоре вошла Кармен, бледная, без косметики. Вдова режиссера нисколько не удивилась тому, что в кабинете начальника отдела оказалась малознакомая женщина, случайная зрительница фестиваля. Видимо, она вообще утратила способность удивляться.

Едва войдя и присев на стул, она буднично спросила:

—Когда мне отдадут Эдика?

Ничего себе! Как будто Лученко должностное лицо… Вера огляделась. Дверь Бабий оставил полуоткрытой, но в коридоре никого не было. Она бы почуяла. Он действительно решил дать ей возможность побеседовать наедине, без дураков…

Она вгляделась в лицо Кармен и ответила:

—Как только найдут убийцу.

Услышав эти слова, женщина почему-то успокоилась. Словно ей пообещали, что буквально завтра обнаружат убийцу ее мужа. И, само собой, отдадут тело для захоронения.

Лученко не сомневалась, что хозяева фестиваля организуют похороны как положено. И она немного поговорила с Кармен на эту тему, понимая, что ее следует успокоить. А затем перевела разговор на нужные ей рельсы. Хотя Ветрова и сама, без наводящих вопросов, охотно рассказывала о муже. Она припомнила его особенную манеру рисовать людей. Художник видел и зарисовывал всех людей в виде мультипликационных стилизаций. Как будто хотел сделать их героями своих фильмов. Например, ее, Кармен, он изображал с глазами-линзами, как у бинокля.

—Понимаете почему? — спросила она Веру без улыбки.

— Вы его постоянно высматривали и выглядывали. Верно? — мягко спросила Лученко.

— Плохо я за ним следила. Недоглядела! — всхлипнула женщина.

— Так вот почему вы подписали признание в убийстве мужа… Чтобы себя наказать?

Кармен кивнула и сморщила лицо. Лученко смотрела на вдову, и та казалась ей похожей на засушенный фрукт. Такой сухофрукт, какой на зиму заготавливают для компотов. Сморщенная, маленькая, словно все ее соки и жизненные силы ушли вместе со смертью мужа. Но стоило ей заговорить о Ветрове и его рисунках, как сушеный фрукт будто помещали в воду. Она оживала.

—А как он изображал себя самого?

— В виде каштана, у которого под зеленой кактусиной кожей, внутри — коричневый блестящий любопытный глаз, — сказала вдова надтреснутым голосом. — Он таким и был. Мужчина с душой ребенка… Знаете, как трудно быть женой гения?

—Конечно. А кого еще? Помните других людей? Как он их изображал?

— Он каждый день рисовал. Вообще постоянно и много рисовал. Здесь, на фестивале, за день отрисовывал несколько альбомных страниц. Ну вот хоть взять Мамсурова. Его он изображал в виде горного орла, который сидит на вершине утеса и смотрит на такой здоровенный экран, натянутый, как большая простыня, между горами.

—А мою подругу Лиду?

Ветрова с неожиданной злобой глянула на посетительницу. Ясно, она Ветрова ревновала и мертвого.

— Мадам Завьялову он изображал в виде роскошного бюстгальтера. Знаете, такой специальный, секси, с кружевом и силиконовым наполнителем.

Тут Вера задумалась: «А меня?..» Кармен, угадывая вопрос, сказала:

—А вас он рисовал так. — Она взяла ручку и квадратик бумаги со стола, набросала домик. Красивый домик под крышей. Как в мультике.

—Что это значит? — спросила Лученко.

—Это дом, — ответила Кармен.

— Вижу, но…

Вера хотела сказать, что не понимает. Но тут же поняла. И еще вспомнила! Ведь тогда утром, когда она вошла в номер Завьяловой, где лежал убитый Ветров, на полу лежал блокнот. Неподалеку, в углу, что ли… Она краем глаза видела!.. Но не обратила внимания. Где уж тут обращать внимание на блокнот, если на полу лежит мертвый человек, с которым ты недавно дружески трепалась!..

—Я тоже не понимаю. А Эдик не стал мне объяснять, — сказала Кармен.

Ее увели. Зашел Бабий, устроился за своим столом, спросил деловито:

—Есть успехи? Она рассказала что-то, заслуживающее внимания?

—Она не убивала.

—Это вы интуитивно почувствовали? — Бабий посмотрел на нее с иронической улыбкой, но и с легким опасением. Кто ее знает, эту отечественную Вангу. А вдруг и вправду все уже просекла?

—У меня к вам просьба, Орест Иванович, — задумчиво произнесла Лученко.

—Как, опять?! — деланно возмутился полковник.

— Опять и опять. Для вас же стараюсь. Причем даже не прошу молоко за вашу вредность, — серьезно сказала Лученко.

—Что на этот раз? — Бабий тоже стал серьезен.

—Мне нужен блокнот для рисования. Тот, найденный на месте преступления. Убитый в нем всякие почеркушки делал.

— Зачем он вам? Мои эксперты сто раз его смотрели. В хвост и в гриву изучали. Результат — ноль…

Вера молча смотрела ему в глаза. Полковник занервничал, принялся перекладывать предметы на своем столе. Затем позвонил по телефону и велел принести вещ- док номер такой-то.

Через минуту принесли блокнот режиссера. Вера внимательно просмотрела его, потом пролистала снова и снова. Удивилась, как точно Ветров изображал всех, кто его заинтересовал. Шарж на Веру, домик, симпатичный такой домишка, словно кадр из мультика. Потом идет рисунок Мамсурова, потом Лиды. Еще рисунки… Так. На внутренней стороне обложки написано: «36 стр». Вера пересчитала страницы, их оказалось тридцать пять. Вот он, обрывок бумаги на пружинке альбома…

—Да, листок вырван, — буркнул внимательно наблюдающий за ней полковник. — Изучали. Эксперт говорит, что слабые вдавлины на нижнем листе образуют рисунок чашки. Просто маленькая чашка. Кофе, наверное.

— Такая же, как эта? — Вера внимательно рассмотрела нарисованную кровью чашку на самой последней странице. Рисунок порыжел и выглядел, будто выполненный темноватой сепией.

—Да. — Полковник сидел с таким видом, словно сделал все от него зависящее. И теперь снимает с себя всякую ответственность.

Вера подумала: «Образное мышление — это прекрасно. Но что же это значит? Что за чашка кофе, которую нарисовал перед смертью Ветров? Кого он видел в образе чашки с кофе?»

Ее отвезли на Армянскую. Справа, в тупичке, находились известный во Львове элитарный клуб и кафе «Дзига», где постоянно выставляли экстравагантные произведения искусства. Лученко зашла в кнайпу в точно назначенное время. И сразу поняла, что это не рядовое кафе. Это был явно клуб творческой интеллигенции, собиравшейся здесь с постоянством завсегдатаев. На стенах — авангардистская живопись. Картины, абстрактные по форме и непонятные по содержанию, даже просто как декоративные пятна друг с другом не гармонировали.

Цветовые пятна напомнили Вере не столько живопись, сколько ирландское рагу из книги Джерома, когда в общий котел идет все, что под руку попадется. Однако Вера не считала себя выдающимся знатоком и лишь пожала плечами: может, так выглядит современное искусство.

Она приняла от официантки кофейную карту и пропутешествовала по ней, плывя по десяткам видов кофе, делая остановки на островах закусок — всевозможных канапок, изысканных десертов и пирожных. Потом сделала заказ для себя и для подруги, поскольку ее вкус за много лет узнала как свой собственный. Принесли кофе. Кофе… Вера вновь задумалась о рисунке убитого Ветрова. Какая- то мысль у нее была плодотворная… Догадка какая-то…

Но тут в кафе впорхнула высокая стройная Сотникова, и догадка нырнула обратно в подсознание, показав лишь свой краешек, подразнив и исчезнув. Подруги расцеловались. Даша сбросила на стул куртку-выворотку, снаружи изумрудно-зеленую из переливающегося нейлона, внутри отороченную мехом. За время разлуки Сотникова нисколько не утратила своего смуглого обаяния. Ее скулы и глаза наводили на мысль о японской крови. Черные прямые блестящие волосы, светло-карие янтарные бусины глаз и густые ресницы, рисунок скул и нежная матовая кожа делали ее похожей на героиню индийских мифов.

Дарья Сотникова была самой близкой Вериной подругой. Казалось, что бизнес-леди успешна и вполне благополучна. Однако у внешне спокойной, красивой, уверенной в себе Даши была своя, скрытая от посторонних глаз драма. Жизнь Сотниковой отнюдь не была так уж безоблачна.

Несколько лет назад Дашиному мужу, способному хирургу, трудившемуся с Верой в одной клинике, предложили поработать по контракту в Америке. Сотников ни секунды не колебался, да и кто бы колебался, окажись на его месте? Семья тоже могла приезжать со специалистом: условия контракта предусматривали такой вариант. Но тут выяснилось обстоятельство, шокировавшее многих. Дарья Николаевна никуда ехать не хотела и не собиралась. Тому было несколько причин. Причина первая: она окончила институт иностранных языков и несколько лет работала в «Интуристе», поездила по миру, посмотрела разные страны. Бывала в том числе и в Америке и не испытывала от этой страны никакого восторга. Причина вторая: она любила свой Киев и, посмотрев многие столицы мира, не желала менять его ни на какой другой город. Причина третья: у Даши было свое дело, рекламное агентство. Она вкладывала в него всю душу, знания и весь молодой энтузиазм; может, поэтому бизнес ее шел успешно. У нее была хорошая команда, ставшая чем-то вроде семьи. С ними ей было не только интересно работать, им она могла доверять.

Всех этих причин вместе и каждой по отдельности было достаточно, чтоб Дарья Николаевна Сотникова не стремилась уехать из родного города в чужую страну на несколько лет. Но была еще одна, главная. Вера знала о ней, этой простой и вечной причине… Любовь — собственно, основание всего нашего мира. Даша любила своего сотрудника, коллегу, подчиненного — глубоко женатого мужчину с двумя детьми. И эта любовь более всего влияла на ее решение никуда не ехать…

Через год она приехала в США повидаться с мужем и сыном. И с изумлением увидела, что ее сын американизировался. Даше было неприятно это сознавать, но… Дружба в Штатах совершенно иное понятие, нежели у нас. От друга многого не ждут, претензий не имеют, особой верности не хранят. Друзья часто меняются без всяких трагедий. Это отношение сын невольно переносил и на отношения с матерью. Она стала чем-то необязательным в его жизни… С этой болью и с этим состоявшимся фактом она и вернулась в Киев. В ее душе поселилось чувство острого одиночества и пустоты. Связи с сыном стали расплывчатыми и неопределенными…

Даша никому не показывала, как мучительна для нее разлука с ребенком. И как непроста ее личная жизнь. Лучшим средством от всех этих переживаний она считала работу.

Вера дала подруге возможность пожурчать на свои темы. Она слушала рассказ о подписании договора с всемирно известным светилом рекламного бизнеса Мишелем Ру, который предложил Сотниковой заняться продвижением бренда «Водка Столичная» в Украине, но продолжала думать о своем. Думала и чувствовала, как ей становится все более некомфортно. Она очнулась от раздумий и поняла: слишком накурено и очень уж громко гремит музыка. Дашку почти не слышно.

Вера подозвала официанта, попросила убрать музыку или сделать тише. И еще включить кондиционер.

—Это не я решаю, а администратор, — ответил официант.

— Позовите, — спокойно велела Лученко.

Вскоре к их столику подошла крупная, ярко накрашенная женщина.

— Всем завсегдатаям нашего кафе такая музыка нравится, — безапелляционно заявила она двум красоткам, явно случайным посетителям.

— Вы в этом уверены? — иронически усмехнулась одна из них, при этом в ее темно-синих глазах будто вспыхнули озорные искорки.

Тут произошло странное. Внезапно со всех сторон послышались возгласы, посетители «Дзиги», точно по команде, принялись нервно требовать:

—Уберите эту какофонию!

—Что за отстой!

—Эй, выключите эту гадость!

— Кто-то может включить кондиционер?! Нечем же дышать!

Перепуганная женщина-администратор умчалась в служебные помещения, официант растерянно заметался среди столиков. Через несколько секунд музыка замолчала. Заработал кондиционер. В кнайпе стало тихо, улетучились сизые табачные полосы.

—Другое ж совсем дело, — сказала Вера и подумала: «Вот хорошо, когда тихо. И хорошо, что я не сожгла колонки. Кафе неплохое, кофе вкусный. Бог с ними, пусть живут».

Даша, не в первый раз наблюдавшая необычные способности своей подруги, все же изумилась.

—Слушай, ты прямо волшебница из сказки. Есть что- то, чего ты не можешь?

— Есть, и предостаточно. А это никакое не волшебство, а гипноз. Причем массовый, то есть самый легкий. К нам подошла администраторша, значит, мы уже привлекли внимание посетителей. Все смотрели на меня. Когда людей много, среди них обязательно окажутся один-два с повышенной внушаемостью. Моя головная боль от громкой музыки мгновенно им передается, они даже сильнее сами себя гипнотизируют — я лишь немного «помогаю». А дальше совсем просто: такой человек работает как проводник, идет цепная реакция внушаемости… Это как на концертах звезд. Пара нанятых закричали «браво», и тысячный зал сходит с ума от возбуждения.

Даша отреагировала веселым смехом и хлопаньем в ладоши.

—Ничего себе «просто»! Верунь! Ты — это нечто особенное!

—Да ладно, — отмахнулась Вера. Ей тоже было весело. Все складывалось так хорошо! Завтра приедет Андрей. Сегодня объявилась Даша. Чувство одиночества, чужеродности в этом городе и на этом фестивале, помахав на прощанье своей мохнатой когтистой лапой, отлетело в чужие края. Она спросила: — Дашка! Почему ты к этой стильной курточке не прикупила такую же сумку? Ходишь с чем попало.

— Слушай, правда… — Сотникова критически оглядела свой женский коричневый дипломат. — Но у меня совсем нет времени гонять савраской в поисках чего-то приличного, — пожаловалась она.

Вера посмотрела на часы, секунду подумала и решилась:

— Эх! Гулять так гулять. Полчаса времени ничего не решают. А я должна же тебя как-то наградить за героическую готовность лететь из-за океана на спасение подруги… Ты с Эльзой-сумочницей знакома?

— Это которая известная и модная дизайнерша? Нет, к сожалению. Но я слышала, что она жутко талантливая.

— Идем со мной, я тебя познакомлю. У нее тут новый бутик. Купим тебе сумку, только быстро, у меня куча дел.

— Ура! Я давно хотела прикупить у этой Эльзы что-то стильненькое. А это далеко? Я вызову такси?

— Близко. Здесь все близко.

В бутике подруги оказались в царстве женских «пустячков», которые на самом деле вовсе не пустяки, а очень важные вещи. Пространство разделяли японские ширмы из черного дерева с инкрустацией перламутром. Веера разных размеров, как птицы или причудливые бабочки, сидели на стенах и красовались своими крыльями из шелка, кружева, кожи ягненка, слоновой кости и перламутра. С потолка, словно люстры, свисали невероятные кружевные и вышитые зонты.

Но более всего удивляли сумки. Если бы в этот маленький женский мир заглянул мужчина, он бы наверняка удивился, как способна слабая половина рода человеческого уместить в маленькой сумочке такое количество всякой всячины. А ведь женская сумка — не просто аксессуар, не только удобная форма хранения под рукой важных мелочей, а еще и часть домашнего мира. Здесь улеглись на отдых маленькие сумочки-кисеты величиной с ладонь, небольшие плетеные сумочки для выезда на уик-энд. Висели на специальных стендах вышитые мельчайшим разноцветным бисером, шелком, золотыми и серебряными нитями, синелью яркие и заметные бальные сумки, экстравагантные южные в виде тропических фруктов и цветов, сумочки-кольчужки из серебра, украшенные разноцветной эмалью; кожаные, замшевые и тканевые «ридикюли» всех оттенков и форм…

Только вот странно тихо и пусто в этом сумочном раю. Что такое? Женщины переглянулись. Тонкий Верин слух уловил какой-то неясный звук. Они отправились на этот звук в дальний угол за швейные машинки и увидели всхлипывающую Эльзу. Она сидела на кипе тканей, накрывшись какой-то попоной из искусственного рыжего меха. Появление Веры с незнакомкой подействовало на дизайнершу как сигнал к усилению звука и добавлению воды в рыдания. Сквозь слезы она что-то неразборчиво и гундосо лепетала.

—Что случилось? — спросила Лученко, вглядываясь в Эльзу профессиональным взглядом. Ну вот, опять истерика. Что-то уж слишком часто она устраивает сцены у фонтана.

— Верочка! Это просто напасть какая-то! Такое страшное убийство! Моя лучшая клиентка! Я отпустила весь персонал… Вот только мы с Рудиком… — Она принялась истово сморкаться в батистовый вышитый платок. Даже в таких мелочах Эльза была эстеткой.

Рядом с ней на полу сидел арт-директор Рудольф Миркин. Слезы на его лице были не видны, но казалось, будто мускулы свело невозможной судорогой боли. Он стал открывать рот, как рыба, видимо, собираясь сообщить Лученко то, что она давно знала: о смерти Вероники Абдуловой.

Даша деликатно отошла в сторонку, понимая, что они не вовремя. А Вера подыскивала в уме слова утешения. Про остальных клиентов, про творчество и все такое. Как-то она не ожидала, что Эльза станет сильно горевать по Абдуловой. Впечатлительная слишком…

И тут произошло непредвиденное.

Дверь распахнулась, в бутик ворвались несколько парней. Ничего не говоря, они схватили в охапку Эльзу, Дашу и стремительно потащили их в черный джип.

Когда Вера и Рудольф выскочили из бутика, огромный «крайслер» уже отъезжал от магазина, из-под его колес били снежные фонтаны. Миркин закричал, замахал руками. За первым джипом эскортом пристроился было второй БМВ, но, видимо, его пассажиры увидели кричавшего вслед похитителям. Джип резко затормозил, из него выскочил один здоровенный водитель, сгреб обеими руками мужчину с женщиной и стал запихивать их в салон.

На грубые прикосновения к себе Лученко реагировала быстро и отработанно, как тогда, на сумочном показе с охранниками. Один лишь взгляд на верзилу, схватившего ее за локоть, — и он ее отпустил, растерялся, ничего не понимая. Но ведь забрали Дашу… Вера приняла мгновенное решение и сама села в джип. Рядом с ней в неудобной позе застыл Миркин с лицом, искаженным от страха. Ну и пусть его, некогда…

— Ну? Почему не едем? — спросила Лученко требовательно.

— Руки замерзли! — гаркнул водитель. Он пытался отогреть заледеневшие конечности, дул на них, тер одну ладонь о другую. Но напрасно.

— Повернись ко мне! — властно приказала Лученко, зная, что его рукам бесполезно делать растирания. Парень покорно обернулся. — Поехали! — произнесла она, глядя в глубину его зрачков.

Водитель взялся за руль, и послушные руки привычно задвигались. Они вскоре догнали «крайслер», оторвавшийся уже на приличное расстояние. Какое-то время кружили по лабиринту улиц, но вскоре выехали на прямую дорогу. Вдоль нее стояли особняки и хаты. Пригород… Оба автомобиля набирали скорость, будто нисколько не опасались слететь со скользкой заснеженной трассы. Кончилась жилая зона, начался лес. Вслед за головным джипом они свернули на проселочную дорогу, углубились в лесную чащу.

Окаменевший Миркин, видимо, начал оттаивать и пытался что-то прошептать замороженными губами. Но Вера сказала: «Расслабься», и он, словно из него выпустили воздух, привалился спиной к сиденью. А ей нужно было сосредоточиться и услышать подсказки своей интуиции. Именно в такие минуты, когда разум отказывался объяснить очередной зигзаг судьбы, она замирала, вслушиваясь во внутренний невнятный шепот подсознания. Но интуиция на сей раз молчала — может, уснула? Внутри ни страха, ни тревоги. Одна пустота. «Что ж, — рассудила Вера, — если непонятно, чего ждать, будем действовать по ситуации». Из глубин ее души возник легкий кураж, предвестник нестандартных поступков. Единственная мысль билась тонкой жилкой: «Никто и ничто не помешает мне встретиться с Андреем!» И от этой мысли силы ее словно удесятерились.

Между тем положение заложников было очень неопределенным и, вполне возможно, крайне опасным. Машины выехали на опушку, посреди которой горел костер. Двое сидевших у костра мужчин подошли к автомобилям. Пленников вывели на поляну. И тут началось нечто совершенно дикое и несусветное. Двое бандитов схватили Рудольфа с Эльзой и подвели к третьему. Он стал угрожать им пистолетом.

Даша стояла у джипа ни жива ни мертва. Она искала глазами Веру, но ту заслонял пассажир «бээмвэшки». Только теперь Лученко заметила, что все похитители вооружены. Она поднялась на цыпочки и шепнула водителю что-то на ухо. Тот подошел к джипу, сказал Сотниковой: «Вас зовет подруга», вернулся вместе с ней к своей машине и застыл неподвижно. Перемещения пленниц никто не заметил.

Бледное Дашино лицо, перепуганные глаза и приоткрытый от страха рот без слов говорили о стрессовом состоянии. Вера одними губами прошептала ей: «Садись в машину!» Сотникова села на водительское место, Вера опустилась на сиденье рядом с ней. «Быстро! Поехали!» — произнесла она. Дважды повторять не понадобилось.

Дарья научилась водить машину, еще учась в институте, и была заядлой автолюбительницей. Она дала задний ход, затем резко развернулась и рванула с проселка на шоссе. Сзади послышались выстрелы. Женщины невольно пригнулись. БМВ вылетела на широкую дорогу и помчалась, набирая скорость.

Поглядывая в зеркало заднего вида, Дарья не видела ничего подозрительного, загородное шоссе было пустынно. Она перевела дух. В чужой машине она чувствовала себя не так уверенно и легко, как в собственном «фольксвагене», похожем на божью коровку и цветом и формой. Он был удобен и привычен, как перчатка на руке. Тем не менее сказывался опыт вождения — автомобиль, пусть и непривычно просторный, все же слушался ее. Мощно и ровно работал двигатель. Судя по указателям на дороге, они удалялись от Львова. Даша, уже собралась сообщить подруге, что они в безопасности, но оказалось — преждевременно… Сзади показался «крайслер» преследователей.

Сотникова вжала педаль в пол, уходя в отрыв от джипа с бандитами. Мысли метались в голове спутанными обрывками. «Слава богу, на их "бээмвэшке" стоит зимняя резина! Иначе мы бы на скользкой дороге…» Дорога действительно была очень скользкой. Накануне ночью мокрую кашу из снега и воды подморозило, и она превратилась в ледяной наст. Обе машины летели друг за другом на большой скорости. Между ними сохранялось устойчивое расстояние.

— Пристегнись! — скомандовала гонщица своей пассажирке.

Лученко пристегнула ремень безопасности. Она обдумывала ситуацию, не мешая подруге вести машину. «Эльзу и Рудика вывезли в лес намеренно. Нас прихватили случайно, просто потому, что мы оказались не в том месте и не в то время. Кому нужна дизайнерша и ее арт-директор? Когда мы вошли в бутик, Эльза и Рудик были ужасно расстроены. Чем? Эльза что-то лепетала про свою лучшую клиентку. Кто ее лучшая клиентка? Вероника Абдулова. Значит, убили именно ее. Вот почему впечатлительная дизайнерша была в таком состоянии. А чего ей бояться? И отчего Миркин был сам не свой? Кого они до судорог боялись еще в той истории с пропажей сумки? Мужа Абдуловой. Кто может среди белого дня вывезти людей в лес, не опасаясь ни милиции, ни гаишников? Черный Абдулла, больше некому. Вот кто у нас в анамнезе».

Подведя итог, Вера посмотрела на Дашу. Та вела машину, напряженно поглядывая в зеркало, где черной точкой маячил джип преследователей.

—Разворачивайся, возвращаемся в город! — решительно скомандовала Лученко. Знать, кто противник — этого уже достаточно для принятия решения.

— Ты уверена? — спросила Сотникова, оторвав взгляд от дороги.

—Абсолютно.

—Слушаюсь, мой штурман! — сказала Дарья, повеселев.

Не снижая скорости, она развернула БМВ, и его слегка занесло. Автомобиль на секунду завис на двух колесах, затем опустился на все четыре и рванул по другой полосе навстречу «крайслеру». Сидящие в джипе люди не ожидали такого маневра. Водитель джипа притормозил, чертыхаясь, автомобиль развернуло и вынесло на встречную. К счастью, на шоссе в это время никого не было.

Пока тяжелый внедорожник разворачивался и выезжал на ведущую во Львов дорогу, автомобиль с беглянками успел умчаться на приличное расстояние. Въехав в город, Даша немного попетляла по улицам и переулкам, чтобы люди из джипа их потеряли.

—Куда теперь? — Возбуждение Даши еще не улеглось, и голос ее звучал прерывисто.

Лученко назвала место.

Отличительной чертой Даши Сотниковой было очень редкое в наши дни свойство — безоговорочно выполнять требующееся здесь и сейчас. При этом она не высказывала своего мнения, если его не спрашивали. Это не значило, что она была обделена любопытством. Как любая женщина, могла и посплетничать, и объявить свое мне- ниє по всем происходящим событиям. Просто умела отодвинуть вопросы на дальний план, терпеливо дожидаясь удобного момента. Поэтому она привела БМВ на стоянку гостиницы. Там яблоку некуда было упасть, но Сотникова все же протиснулась между двумя иномарками и умудрилась вставить в эту щель чужую машину. Выполнив свою задачу, она вышла из авто вслед за Верой.

Та легко взошла по лестнице фойе к ресепшену и непринужденно велела портье:

— Напомните номер господина Мамсурова.

Внимательный работник гостиницы, оглядев двух молодых дам, послушно назвал номер и счел нужным прибавить: «Авраам Тембулатович у себя».

Но женщины, к удивлению портье, направились не к лифту, а, не сговариваясь, твердым шагом пошли в ресторан. Уже войдя, подруги расхохотались такому точному и мгновенному совпадению желаний… Они сели у барной стойки. Даша заказала себе сто граммов лучшего коньяка Мартель, а Вере — бокал мартини. И лишь глотнув бархатного Мартеля, подруга произнесла то, что не давало ей покоя:

— Мы сбежали, но ведь Эльзу и этого… Ты слышала выстрелы, когда мы удирали? А что, если это стреляли не в нас? Может, их расстреливали?..

—Не думаю. Наоборот, скорее всего своим бегством мы спасли им жизнь. Они переключились на погоню за нами, — твердо проговорила Лученко.

Она понимала, что сейчас ее подруга испытывает постшок, называемый в народе «отходняк» или страх «задним числом», когда по-настоящему понимаешь, что могло случиться. Прямая явная угроза их жизням миновала, и женщине требовалось выговориться. Другая, окажись на Дашином месте, возможно, вообще закатила бы истерику.

— Как ты думаешь, чего эти бандюганы от них хотели? Рэкет? Как в девяностые годы? Они отказались платить?

— Нет, это совсем другое. Я знаю, кто нас похитил и даже почему, — заверила ее подруга. — Ты тоже узнаешь через несколько минут. Допивай и пойдем. У нас мало времени. — Она дождалась, пока Сотникова допьет, рассчитается, поднялась с высокого стула и направилась к лифту.

Дашу нисколько не удивило, что Вера уже все просчитала. Она знала — ее подруга женщина необычных способностей. Как говорил Верин зять Кирилл в таких случаях: «У мамы Веры в голове мощнейший навороченный компьютер, порядка трех гигабайтов операционки, с тактовой частотой до фига герц. А у обычных пиплов в сто раз меньше». Если бы ей сказали, что Лученко достала луну с неба, она и то не удивилась бы. Несколько лет назад на рекламное агентство Сотниковой «наехал» один крупный коммерческий банк, точнее, его руководитель. Дело для рекламистки могло закончиться потерей бизнеса, а может, и здоровья. Но когда к этим неприятностям подключилась подруга, тучи над Дашиной головой рассеялись. Чудесным образом справедливость восторжествовала, Сотникову вместе с ее драгоценной командой оставили в покое. Вспоминая те жуткие для себя дни, Дарья называла Веру своей спасительницей и волшебницей. Та же, вопреки восторгам подруги, не видела в своих действиях никакого чародейства, а только здравый смысл и психологическую опытность. После той истории в их отношениях установилось абсолютное доверие, что даже между очень близкими людьми бывает нечасто.

Они поднялись в апартаменты спонсора фестиваля. Мамсуров открыл дверь и сразу приветливо улыбнулся:

— Какая приятная неожиданность!

— Авраам Тембулатович, у меня к вам неотложное дело, — решительно сказала Лученко.

— Слушаю вас. Только сначала долг гостеприимства — чай, кофе?

—Нет времени. Срочный и важный разговор.

—Присаживайтесь, — указал на удобные кресла хозяин люкса. — Но хотя бы познакомьте меня с вашей красивой спутницей!

— Дарья Николаевна Сотникова, моя близкая подруга. Авраам Тембулатович Мамсуров, спонсор фестиваля… Ладно, хватит церемоний. Только что, приблизительно час назад, нас похитили и вывезли в лес.

—Что? Вы шутите? — Густые брови Мамсурова поднялись на высшую точку лба.

—Авраам Тембулатович! Не перебивайте меня, пожалуйста! Время не терпит. А мне нужно вам многое объяснить! Это очень важно!

—Хорошо, хорошо.

Мамсуров легко поднялся, открыл дверцу бара-холодильника, достал бутылку красного вина и три фужера. Извлек из-за какой-то дверцы большое блюдо с мандаринами, конфетами и орехами. Как гостеприимный хозяин, он не мог оставить своих посетительниц без угощения. Пододвинув вино женщинам, он сказал:

— Прошу!

—Я повторяю: нас похитили. Я знаю, кто это сделал и почему. И теперь требуется ваша помощь.

— Кто этот негодяй?! — воскликнул Мамсуров, демонстрируя восточную горячность, хотя проблемы этих двух женщин его мало трогали. — Что я могу сделать для вас?

—Защитить. Воспользоваться вашими связями. Организовал похищение некто Абдулов. Его еще называют бумажным королем. Вы с ним знакомы, Авраам Тембулатович?

—Черный Абдулла!.. — Подлинные чувства вырвались наружу, и брови «горного орла» поползли к началу вспотевшей лысины.

Вера чуть ли не физически ощутила, как под блестящей кожей его черепа бьются и пульсируют мысли-догадки, мысли-прикидки, мысли-комбинации. Она могла поспорить на свою годовую докторскую зарплату, впрочем, не очень большую, что он ищет возможность в первую очередь не поссориться с всемогущим Черным Абдуллой. А уж во вторую — сохранить лицо перед подругами его возлюбленной актрисы Завьяловой.

—Вы, дорогая Верочка, наверняка обознались. Я хорошо знаю господина Абдулова. Он никогда не стал бы…

Спонсор не успел закончить свою речь. В номер без стука вломились люди, и тот, о ком только что шла речь, встал на пороге. За его спиной толпились молодчики. Вера узнала тех, кто был в лесу и в машине.

Лученко смело встала перед Абдуловым. Он обогнул Веру, вошел в номер как к себе домой и сел на краешек стула. Мамсуров еще больше вспотел и невольно отодвинулся. Охранники бумажного короля неподвижно встали у двери, как бультерьеры, только не белого, как эти бойцовые собаки, а черного цвета.

Вера подвинула себе другой стул, села и, удерживая в поле зрения охранников, сказала Абдулову:

—Все-таки вы, бизнесмены, не умеете держать слово. Сказали «двое суток», а сами…

—Я ничего не обещал. — Удивительным было уже то, что Черный Абдулла с ней разговаривает, возражает. — Сказал: «Даю двое суток». Но не говорил, что буду сидеть на скамейке запасных.

—Так вы ведете собственное расследование, — утвердительно кивнула головой Лученко.

—У меня есть возможности. — Он положил на стол руки с огромными кулаками и вытянул эти орудия уничтожения перед собой.

—Видели мы ваши возможности. — Лученко иронично усмехнулась.

С трепетом душевным Сотникова наблюдала за развитием событий. Она восхищалась подругой. Как точно та вычислила похитителей! Откуда-то узнала, что это именно Абдулов! И точно рассчитала, что он непременно придет в «Гранд-отель», увидев на стоянке свою БМВ. Умение Веры просчитать ситуацию на несколько ходов вперед всегда вызывало у бизнес-леди белую зависть. Вот бы ей такое предзнание в рекламной сфере! Но, с другой стороны, глядя на Черного Абдуллу, она не на шутку тревожилась. То есть она испытывала ужас при одном взгляде на этого человека. Высмеивать его прилюдно! Такие шуточки могут плохо кончиться даже для ее невероятной Веры Лученко.

Мамсуров был вообще в затруднении. Разборки происходили в его гостиничном номере, а ему совсем не хотелось усложнять отношения с бумажным королем. Ссориться с всесильным Черным Абдуллой мог только идиот. Правда, эта Лученко… Лида рассказывала о ней такие вещи, что трудно было поверить. Просто смесь мисс Марпл и Ванги! Только ему, Аврааму Мамсурову, не сильно верилось, чтоб эта миниатюрная, слишком женственная и какая-то слишком хрупкая на вид особа могла что-то сделать. Он был убежден — этот мир вращается мужчинами. А женщины служат совсем для другого. Поэтому спонсор фестиваля смотрел на назревающий конфликт с опаской.

Между тем Вера, сидя между растерянной Сотниковой, озадаченным Мамсуровым и разъяренным Абдуловым, испытывала веселый кураж. Она была в прекрасном настроении. Скорый приезд Андрея ее вдохновлял. Эта просторная комната представлялась ей рингом, где сошлись в схватке два боксера. Пока нанесены лишь осторожные, разведочные удары: чтобы проверить реакцию противника, как он защищается, как двигается, как отвечает на удар.

— Похищение безобидных студентов — это ваши возможности? — Вера решила нанести серию ударов в корпус. — Детей, которые заняты книжными делами, почти что благотворительностью — буккроссингом… Похищение дизайнерши и ее арт-директора, а заодно и нас — это ваше расследование?

Бизнесмен дернул плечом, прищурил свои глубоко посаженные глазки. Взгляд этих буравчиков не предвещал ничего хорошего. Он мог разнести здесь все двумя ударами. Он мог сделать со всеми все, что хочет. Любого отправить искать пятый угол! Даже не сам, только глазом бы своим ребятам моргнул, и… Но эта маленькая женщина его завораживала. Он даже не вполне понимал, почему не может раздавить ее походя, как всех остальных, кто становился у него на пути.

—Некогда мне ждать, пока вы выполните свое обещание. Я их отпустил с поля, и вас не уронил, так скажите спасибо. А ребята вас с подругой случайно прихватили. Меня там не было… — Слабенький ответ, неконкретный. Надо поскорее закрепить успех, нанести парочку затрещин в голову, справа и слева.

—Ой, спасибо, что меня не трогали. Вас там не было, говорите? Откуда мне знать? К тому же стреляете, пугаете… Чего уж церемониться, хватай всех, кто под руку попадется! Очень действенная методика выявления преступника, ничего не скажешь! Как мальчишка, право слово.

Абдулов набычился, рявкнул:

— Подумаешь, от выстрелов они обделались! Никто никого убивать пока что не собирается. Пока я не скомандую. Живы — и ладно. — Он обернулся к охранникам. — Кто стрелял?

Трое парней стояли с застывшими лицами, не реагируя на вопрос хозяина.

—Я вас спрашиваю!!! — Черный Абдулла привстал, сжал кулачищи.

Никакой реакции.

—Опаньки… — невольно прошептала Сотникова и тут же зажала себе ладонью рот. Она уже однажды видела такой Верин фокус и все поняла. Охранники в трансе, они ничего не слышат и потом ничего не будут помнить.

— Не трогайте ребят. Они отдыхают, — сказала Лученко. — А вы не кричите. Такой сильный человек, как вы, никогда не должен повышать голос. Это ни к чему. Сильный грозит пальцем, а не кулаком.

Абдулов посмотрел на Лученко, моргая. Кажется, противник «поплыл», как после нокдауна. Даже заговорил почти по-человечески:

—Я не кричу. Я не… Они все не так поняли. Мне захотелось спросить у них, о чем они говорили с Вероничкой перед… Да кто вы такая, чтобы так со мной разговаривать?! Устанавливать свои правила?!

Удары, беспорядочно наносимые ошеломленным противником, только сквозняк способны создать.

— Кто я? — переспросила Вера и впилась взглядом в самые черные глубины его зрачков. Ему показалось, что внутри его охваченной пожаром ненависти души разливается прохладный сиреневый свет. — Я — Вера. У вас была Вероника. Вера плюс Ника — богиня победы, соединение победы и веры. Устраивает такой расклад: Вероничка была вашей жизненной победой? И еще любовью, я знаю… — Лученко заговорила тише. — Она была для вас смыслом. Самым главным достижением. И тем горизонтом, к которому вы, Дмитрий Петрович, стремились всем своим большим, но таким нежным сердцем.

Единственный точный удар — и нокаут. Убедительная победа!..

Сотникова и Мамсуров с изумлением увидели, как железный на вид человек, умевший держать любые удары в спорте и в бизнесе, не выдержал и сломался. По его изуродованной физиономии потекли два тонких ручейка. Он достал небольшой женский белый платок с вышитой монограммой «В. А.» и зарылся в него лицом. Повисла тишина. Зрители боялись проронить хоть звук и молчали, отвернувшись из деликатности от плачущего Абдулова.

Очнулся и засуетился хозяин гостиничного люкса. Он что-то прошептал на ухо Абдулову, тот, ни на кого не глядя, поднялся и направился вслед за Мамсуровым в глубину апартаментов.

— Куда они? — спросила потрясенная Даша. — И что теперь будет?

— В ванную. Он умоется. Потом Авраам ему что-нибудь расскажет, из Лидкиного альбома впечатлений. У нее целая коллекция из наших общих приключений, серия «Удивительное рядом». — Вера хихикнула, как школьница. — Потом мальчики вернутся и как следует выпьют. Абдулов скажет, чтобы я себе ничего не воображала, счетчик тикает, и он ждет: либо я «установлю рекорд», либо он «удалит меня с поля»… Мамсуров спросит, как продвигается мое расследование убийства Ветрова, скажет, что он тоже ждет, и все аниматоры ждут. Я ему ничего не отвечу, потому что… Почти уверена: найти убийцу Пирата — значит найти убийцу Веронички… Вместо этого я попрошу у господина Абдулова помощи в сооружении некоей ловушки.

Сотникова смотрела на Веру в явном обалдении. Легко управилась с неуправляемым авторитетом (видела она таких) и, более того, за несколько минут смогла перепрограммировать его из опасного смерча, сметающего все на своем пути, из врага — в почти что партнера. То, что будет именно так, как сказала ее подруга, Дарья не сомневалась. Неоднократные примеры из жизни научили ее не сомневаться. Но более всего поражало, как сама Вера относилась к происходящему, к своему уникальному дару влиять на людей: с легкой самоиронией. Словно не воспринимая это слишком всерьез. Вот что Даша Сотникова особенно любила в своей непредсказуемой подружке — эту ее способность оставаться одновременно и взрослым профессионалом, и шаловливой девочкой, которая каждый раз радуется, что у нее и на этот раз снова получился «фокус», и мысленно хлопает в ладоши. Будто не перестает благодарить кого-то, кто наделил ее этим даром.

А Вера продолжала:

— Потом они опять крепко выпьют, и я разбужу бультерьеров, — она кивнула на охранников, — потому что их хозяин вновь войдет в свою роль. Так он не потеряет перед ними лицо. И за это он мне будет благодарен ровно пять минут, а потом забудет. — Вера подошла к окну. За ним, в темном холодном небе, месяц одиноко висел, как серебряная серьга в ухе, и звонко сверкал на синем бархате вечера. — Напуганные Эльза и Рудольф попытаются обратиться в органы, но их жалобу всерьез не воспримут, а Дмитрий Петрович компенсирует им причиненные неудобства. Что касается ловушки, то я уже знаю, что она понадобится, хотя еще сутки буду думать, как поставить ее и кому… И знаю, что Абдулов мне поможет… Но того, что будет дальше, я не знаю. И, признаться, боюсь узнать.

15

За минуту до того, как Даша с Верой рванули на БМВ с заснеженной лесной поляны, на другом ее конце, у костра, Эльза и Рудольф Миркин безжизненно поникли в руках у абдуловских бойцов, как два опавших листа. Сам Черный Абдулла не показывался, но им хватило и вида оружия, чтобы испугаться до спазмов в кишечнике. Потому что один из мужчин достал пистолет и продемонстрировал похищенным. Дал вдоволь полюбоваться оружием, мерно покачивая его перед бледными лицами, и задал вопрос:

— Кто из вас разговаривал с Вероникой последним?

Насмерть перепуганные дизайнерша и ее сотрудник не смогли ответить на такой простой и понятный вопрос. Казалось: если вот сейчас произнести «Мы все вместе разговаривали, разыскивая спрятанную Рудиком сумку» — их тут же пристрелят. Поэтому они молчали, болтаясь на морозном ветру двумя тряпичными куклами.

— Кто из вас разговаривал с Вероникой последним? — повторил охранник Абдулова, как магнитофон.

Видимо, ему велели именно так и спросить. Возможно даже, что ему велели последнего разговаривающего просто доставить к хозяину. Чтобы тот мог послушать ее последние реплики, вспоминая свою ненаглядную. Кто знает… Но такая простая мысль не могла прийти в голову ни Эльзе, ни Рудику по той причине, что в сжатые судорожным страхом мозги вообще никакая мысль не протиснулась бы.

Человек у костра задал им в третий раз один и тот же вопрос. Потом с жутким звуком снял пистолет с предохранителя. В эти страшные секунды заложники остро, точно два зверька, почуяли, как что-то меняется в лесном воздухе. Что-то, притаившееся в оврагах и лощинах, стало уверенно выбираться из потаенных уголков. Это был ветер. Сила и направление его менялись, крадущаяся походка ненастья то убыстрялась, то замедлялась. Вначале, когда пленников вытащили из машины, это было пиано неуверенного певца, пробующего силу голоса среди сосен. А через несколько минут, во время допроса, ненастье перешло в неистовое крещендо. Синий вечер нахмурился, резко потемнело, хотя все было ясно видно благодаря перламутру укрытой снегом земли. Огромные сосны вокруг Эльзы и Рудольфа потрескивали и постанывали под натиском приближающейся непогоды. В тихом лесу назревала буря.

Человеку Абдулова наскучило упорное молчание мужчины и женщины, и он выстрелил над самым ухом у Эльзы. Та повалилась в снег, а Рудик решил, что ее уже убили, и вжал голову в плечи. Тут оказалось, что Эльза вовсе не лишилась чувств.

— С ней доктор Вера разговаривала последней! — вдруг заорала она прямо в лицо стрелявшему.

Мужчины оглянулись на «бээмвэшку», где остались две женщины, и с изумлением увидели свой автомобиль выезжающим с лесной опушки. Водитель тупо стоял посреди разрыхленной колесами снежной каши. Охранники бросились следом, кто-то еще несколько раз выстрелил, матерясь, после чего вся команда запрыгнула в «крайслер». Какое-то время они преследовали беглянок на шоссе, но когда Дарья развернула машину в сторону города, водитель «крайслера» растерялся. Время было упущено, хотя погоня не закончилась, а перешла в поиски хотя бы украденной машины. «Хозяин голову оторвет», — уныло думали молодчики, петляя по Львову, но тут, к их радости, БМВ нашелся на стоянке у «Гранд-отеля»…

Эльза и ее арт-директор несколько минут еще стояли у гаснущего в темноте костра, будто не верили, что их оставили в покое. Но радость избавления от мучений придала похищенным новые силы. Они кинулись по проселку в сторону главной дороги и почти сразу сумели остановить направлявшийся в город грузовик.

Вскоре тихие коридоры городской прокуратуры заполнили Эльзины причитания, стенания и всхлипы. Дежурные долго не могли понять, чего хотят от них эти двое без верхней одежды. В конце концов прибыл какой-то милиционер, назвался дежурным по городу и попросил изложить.

Эльза опустилась на стул и осипшим голосом произнесла:

— Нас вывезли в лес и чудом не убили!

И рассказала о случившемся в сочных выражениях. Миркин дополнял ее повествование подробностями, которые она, как ему казалось, упустила. Им выдали бумагу, ручки и попросили записать суть жалобы. Пока они описывали свои злоключения, милиционер звонил кому- то и тихо разговаривал, непрерывно кивая. Принесли горячего чаю для пострадавших, дежурный заверил Эльзу и Миркина, что разберется с их делом, и попрощался.

К счастью, он успел распорядиться, чтобы им дали что-нибудь теплое и отвезли домой. От благодарности к родным правоохранительным органам у них даже слезы выступили на глазах.

Утром в сумочный бутик Эльзы позвонил следователь прокуратуры и сообщил, что им отказано в возбуждении уголовного дела.

— Вы утверждаете, будто вас вывезли в лес и там пытались расстрелять. Но подтверждений вашим словам нет. Свидетелей нет. Господин Абдулов говорит, что ничего подобного не было. Тем более вы сами признались, что не видели его в лесу, а лишь незнакомых вам мужчин. На указанное вами время у Дмитрия Петровича были назначены переговоры, где он присутствовал вместе со своими охранниками. Его деловые партнеры это подтверждают.

— Подождите! Как это нет свидетелей? У нас есть два свидетеля. Моя знакомая доктор и ее подруга. Их тоже вывезли в лес! — закричала дизайнерша.

—Не факт, — спокойно возразили в трубке. — Ваши свидетели обознались, ошиблись. Им показалось.

—Что вы такое говорите?! — В голосе Эльзы уже нарастала обычная истерика. — Нас чуть не убили!

— Но ведь не убили же, — сказал следователь со скукой. — Вот если бы убили, тогда другое дело… И вообще, мой вам совет. Не нужно ссорится с теми, кто намного сильнее и влиятельнее вас. Дмитрий Петрович Абдулов — уважаемый предприниматель и законопослушный гражданин. Рекомендую вам, пани Эльза, помириться с ним. Если, конечно, вы хотите спокойно жить и работать в нашем городе. Будьте здоровы.

И собеседник отключился. Сумочница смотрела на трубку, и в глазах ее собиралась нерешительная влага, не определившаяся пока, пролиться ли ей горючими потоками или высохнуть.

Рудик слышал разговор по громкой связи. Он покачал головой, страдальчески закатил глаза и нервно прикурил очередную сигарету. Жалобщики молча курили, потому что любое просящееся на язык слово нельзя было употреблять в приличном обществе.

Открылась с мелодичным звоном и захлопнулась входная дверь. В сизое от дыма помещение бутика вошел незнакомец в дорогом кашемировом пальто. Он аккуратно положил на ломберный столик перед Эльзой прозрачный полиэтиленовый пакет, где покоилась пачка зеленых дензнаков со знакомым любому человеку портретом. Президент Франклин издевательски ухмылялся.

—Дмитрий Петрович просил извинить за доставленные неудобства. — Проговорив ясно и четко одну эту фразу, посланец развернулся и вышел из помещения.

Вновь хрустально взыграли и затихли металлические висюльки у двери. Они сидели и смотрели на пакет. Наконец Миркин достал пачку долларов, положил ее на стол и пробормотал:

— У меня странное ощущение. Будто меня сперва изо всех сил пнули в зад… А потом поцеловали. В то же самое место.

—Рудик, — вздохнула Эльза. — В каком мире мы живем?!

* * *

Ночью тикающие часы напоминали Вере звук шуршащего маленького скребка. Должно быть, домовой чистит окна, подоконники и балкон от снега. Шур-шур, шур- шур — шурует он в ее сонном ухе. Домовичок днем спит, а по ночам трудится. Его ночная работа нужна, чтобы днем в окна можно было смотреть. Чтобы в них хотелось заглянуть солнцу.

Часы тикали, домовичок шуршал, Вера не могла заснуть. Теперь уже не только от страха, что ей приснится очередное убийство. Рисунки в блокноте… Они все время стояли у нее перед глазами. Ветров мучил ее своими рисунками-шарадами. Нет, только одним рисунком, последним — чашкой кофе. Кофе… Ну какая тут может быть отгадка? Ведь она есть где-то рядом…

Она не заметила, как уснула. А спросонок не разобралась, отчего проснулась. От щекотавшего щеку солнечного зайчика? Или от тихого стука? Она вскочила, крутанула ключ, распахнула дверь и увидела Андрея Двинятина. Он стоял на пороге, такой знакомый — и в то же время новый, полузнакомый. От него пахло заснеженным лесом и огнем вечернего костра. Кусочек пластыря над глазом… У Веры заныло в груди. Они обнялись и долго стояли так, впечатываясь друг в друга. В ее плечо стучался барабанчик его сердца.

Едва захлопнулась дверь, как он стал сбрасывать с себя одежду — синюю куртку-аляску с песцовым капюшоном, стильно протертые джинсы и высокие черные ботинки на толстой подошве. Веру эта торопливость почему-то очень развеселила. А он уже старался поскорее снять с нее байковую пижамку, чей верх словно нарочно был застегнут на целую кучу пуговиц. Его холодные пальцы щекотали Верину горячую со сна кожу, и она рассмеялась. Ни в чем не повинная пижама уже трещала от Андреева нетерпения, когда послышался стук.

—Ты кого-то ждешь в такую рань? — удивился Двинятин.

Вера пожала плечами и спросила:

— Кто там?

За дверью забубнили, Вера прислушалась, сморщив нос, потом хлопнула себя по лбу:

—Господи! Совсем забыла… Это курьер с ксерокопией Ветровского альбома. Я просила сделать и прислать. Оденься, пожалуйста, милый.

—Ты тоже, — недовольно буркнул распаленный мужчина. — Что еще за альбомы?..

Он схватил в охапку свою одежду, скрылся в ванной комнате. Вера попросила пришедшего подождать, накинула халат, причесалась и открыла.

Когда одетый возлюбленный зашел в номер, Вера сидела на кровати и рассматривала какие-то листики с рисунками.

—Слушай, я соскучился, — сказал он. — Не боишься, что я тебя съем?

—Да… — рассеянно сказала Вера. — То есть нет. Сейчас…

Она рассеянно поцеловала Андрея, не отводя взгляда от последнего рисунка, чашки, нарисованной точными размашистыми линиями. Невозможно было поверить, что этот рисунок сделал умирающий с кинжалом в груди.

— Написал бы имя, и все, — недовольно пробормотала Вера. — И никаких загадок…

—Так, — Андрей взял ее за плечи, развернул к себе. — Что происходит? Ты мне не рада?

— Ну что ты! — Она опять поцеловала его, улыбнулась. — Рада и ждала тебя. Знал бы ты, как мне нужен… Просто…

—Что просто?

—Тут такая ситуация, в двух словах не скажешь… Но благодаря твоему приезду я теперь всех победю!

— Ага. Ну-ка, подробно. Давай, рассказывай, моя детективщица.

Лученко уже очнулась, отвлеклась от рисунка и стала самой собой.

—Сначала расскажешь ты о своих приключениях. Для затравки. Тем временем мы пойдем куда-нибудь поесть, и я тебе тоже все расскажу.

Андрей откинулся на широкую спинку кровати.

—Ну, если ты больше ничего не хочешь…

Ему показалось, что Вера непривычно холодна. Ведь всегда после разлуки изголодавшиеся любовники набрасывались друг на друга, спеша утолить первый сексуальный голод. Потом отдыхали и занимались любовью уже долго, вдумчиво… А сейчас она занята чем-то своим и не обращает на него внимания. Очередное «дело»? Прекрасно, он не возражает и даже готов помогать. Но это никогда не мешало… Двинятин помрачнел. Вспомнил, как они расставались. Уезжал он, надо признаться, почти в состоянии ссоры с Верой. Как она ему тогда сказала? «Уезжай уже». Или нет… «Давай ты уже поедешь, хватит рассиживаться». Как-то так. Обиделась… Но и он тогда обижался, правда, сейчас уже не вспомнить на что. А не появился ли у нее кто-нибудь? Он помрачнел еще сильнее.

Вера улыбнулась при виде насупленного любимого, шутливо потрепала его по щекам.

—Эй, не скисать! Я тоже соскучилась, и я тебя люблю, — ласково сказала она. — Просто сейчас совершенно нет времени. По многим причинам. К вечеру все решится… А я должна подумать, ухватить ускользающее, сплести все нити в одну, организовать все и всех. Ты же меня знаешь. Да, милый?

— Эх, — вздохнул Двинятин. — Поведешься с психотерапевтом-спасителем — научишься длительному воздержанию.

—Ага, — фыркнула Вера. — Будучи в состоянии воздержания длительностью в целую неделю, безвременно загрустил один выдающийся ветеринар… Ой! — Андрей схватил ее голую ногу и принялся целовать. — Щекотно. Усы щекочутся…

Андрей энергично вскочил и заявил, что готов идти за ней куда угодно и ловить каких угодно преступников, но пусть она учтет… Он не сказал, что именно, но по его шаловливому взгляду было и так ясно.

Пока она слегка подкрашивала ресницы и наносила на губы жидкую помаду из красивого итальянского длинного флакона, Андрей побрился. Из отеля они отправились в «Венское кафе». Там она заказала себе и ему блинчики с красной икрой. А Двинятин вдобавок объявил, что ему давно хочется шоколаду и что без шоколадных трюфелей он не согласен существовать на свете. Особенно такой холодной осенью, которую правильнее назвать зимой… Подошедший официант улыбнулся и принес кофе с шоколадными трюфелями.

— Милый, ты шокоголик, — подтрунивая, сказала Вера.

— И горжусь этим! — заявил Андрей. Видимо, он твердо решил всячески шалить. Раз уж ему не дают самого главного.

— Если верить дедушке Фрейду, — нравоучительно сказала Вера, — корни шоколадной зависимости нужно искать в твоем детстве. У тебя шоколад ассоциируется с праздниками… С приятными воспоминаниями, чувством защищенного от напастей внешнего мира ребенка…

Она продолжала думать о своем. Андрей возразил:

— Ничего подобного. Если хочешь знать, шоколад у меня ассоциируется с тобой. Цвет волос, аппетитность форм — вкусно! Какая же ты вкусная, шоколадная моя, — подкручивая усы донжуанским жестом, развлекался Андрей.

—Ты хулиган, — деланно возмутилась Вера.

—Ни в коем случае! Просто слишком радуюсь, что мы наконец встретились.

Вера решила увести разговор из рискованной плоскости.

—Ну, как там птицы? Укротили птичий грипп?

— Работа продолжается. Укротим. Знаешь, даже анекдот появился, такой черноватый: «Пап, а что это по телевизору показывают? — Это, сынок, птичек убивают. — А зачем? — Чтобы не болели…» Примерно так в основном выглядела наша работа. Как лечить — неизвестно, поэтому проще уничтожать… Давай не будем на эту тему. Расскажи лучше про укрощение преступников. Много их у тебя тут во Львове скопилось?

Вера вздохнула, прикоснулась пальцем к шраму над его глазом. Попросила вначале его рассказать о полученной травме. Оказалось, в замерзшей бухте плавали два лебедя. Один из них был заражен, с почерневшей шеей. Он умирал. Другая птица, лебедушка, беспокойно хлопала крыльями возле умирающего друга. Когда сотрудники МЧС и Андрей стали отлавливать зараженного лебедя, его подруга взлетела и набросилась на Двинятина. Он не успел закрыться, и птица рассекла ему бровь клювом. Чудом не "выклевала глаз. Ну, его отвезли в сельскую больницу, наложили шесть швов. Больница находится в ложбине среди гор, и там не работал мобильный телефон… Вернувшись, Андрей узнал, что его коллеги спрятались от разъяренной птицы под навесом кафе. И там упаковали умершего лебедя в черный полиэтиленовый мешок. Лебедушка долго парила высоко над морем, а потом бросилась на обледеневшие скалы у берега… И разбилась.

Двинятин вздохнул:

— Я-то думал, что все эти песни про лебединую верность — просто поэтические метафоры. Здоровый скептицизм ветеринарной профессии подсказывал. Оказывается, жизнь намного сложнее и разнообразнее. Вот тебе и метафора… Теперь твоя очередь. Рассказывай, наконец, — добавил он с улыбкой, желая немного снизить пафос лебединой истории.

Они шли по заснеженному центру Львова, по проспекту Свободы, на радость приезжим в воскресенье превращенного в пешеходную зону. Прошли мимо музея этнографии, часовни Боимов, по Галицкой вышли на площадь Рынок. Обошли площадь со всех сторон и присмотрелись к домам — все они, словно застывшие в архитектуре портреты давних времен, рассказывали о вкусах и стилях своих владельцев. И только тут Вера решила познакомить Андрея со львовскими событиями.

Она рассказывала ему и о вампирофобии, и об убийствах, и о включенных в эти странные события людях. О загадочных снах тоже рассказала, и о Ветровской «Истории дуба»…

Двинятин слушал, не задавая лишних вопросов и не мешая ей выговориться. А Вера рассказывала и вновь, в который раз, так и эдак прикидывала, примеряла картинки последних событий друг к другу. Казалось, еще один, последний пазл — и… Почему книги так возбуждают убийцу? Ведь это не случайно. Маньяки всегда кладут на тело жертвы именно то, что их задевает, волнует, к чему они имеют особые претензии в своем искаженном восприятии. Что такого в книгах для убийцы плохого? Известны, правда, случаи убийств за книги. Но только убийцей оказывался, как правило, коллекционер-собиратель, чья собирательская страсть переросла в болезнь. Грустно, если коллекционер в ослеплении страстью становится сеятелем зла, и совсем непонятно, как любитель книг, то есть духа самой гуманности, может лишить ближнего жизни. Но бывало, бывало. Однако здесь другой случай…

Лученко пыталась поставить себя на место человека, который ненавидит книгу. Не получалось. Тогда… Наверное, легче ненавидеть человека. Проще и привычнее.

Человека с книгой? А за что его можно ненавидеть? Можно ненавидеть ближнего с полным денег кошельком, если у тебя пустые карманы. Можно его даже убить. Но тогда ты у него кошелек заберешь. Иначе какой смысл? Ведь ты убил, чтобы завладеть деньгами, а не наказать за богатство… Стоп!..

Теплее, теплее…

Наказание?.. Вера изо всех сил старалась перевоплотиться в маньяка. А если он за что-то наказывает людей с книгами? Так-так… Неужели? Он мстит. За что можно мстить? Если тебя били в детстве, ты вырос и стал сильным, но отомстить умершему обидчику уже нельзя, ты будешь избивать других, кого сможешь. Если ты маниакален, конечно. Если тебя изнасиловали, возможно, и ты станешь насиловать. Если у тебя что-то отняли… Не кормили… Будешь мучить голодом других? Начнешь убивать тех, у кого в руках увидишь еду?..

— Ух ты, — сказал Андрей и спугнул догадку. — Вот это да! Ты была здесь?

Они, оказывается, вышли к витрине Эльзиного бутика. За стеклом красовался яркий сумочный парад, он и привлек Андрея. Или он просто хотел заполнить паузу? Ведь она уже молчит некоторое время, слишком увлеклась своими размышлениями…

Вера не стала приглашать Андрея в гости к экстравагантной дизайнерше, рассказала про Абдулова, про похищение их с Дашей, Эльзой и Рудольфом. Тут уж Двинятин не сдержался. Он потребовал, чтоб Вера ему немедленно дала адрес Абдулова, и готов был уже отправиться разбираться с похитителем любимой женщины.

Ничуть не стесняясь прохожих, Вера кинулась к нему на шею и страстно поцеловала. Ей ужасно нравилась эта его юношеская готовность вступаться за нее в любую секунду.

— Берем такси — и в гостиницу! — потребовал обрадованный возлюбленный.

— Непременно. Только здесь все близко. Пройдемся пешком? — Она взяла его под руку и повела в нужную сторону. — Знаешь, Андрюша… У меня в голове какая- то каша. Картинка из пазлов не складывается…

—Это ты об убийстве режиссера? — Андрей попытался сосредоточиться.

— Не только. Вероника Абдулова — еще одна жертва «вампира» и жена того самого похитителя, Черного Абдуллы. Он ведь нас украл совсем не для того, чтоб причинить вред. Это я очень скоро сообразила. Он таким пещерным способом пытался выйти на след убийцы жены.

— Пещерные способы не одобряю. Так что у тебя не складывается? Ведь ты только что так складно объяснила мне про всех этих богемных тусовщиков. Они ради Гран-При маму родную порешат! И твоя версия «Моцарт — Сальери», по-моему, достаточно убедительна. Даже мне, никакому не сыщику, понятно: Ветрова убили из-за главного приза фестиваля и денег. Все-таки пятьдесят тысяч «условно дохлых енотов» на улице не валяются. А жена Абдулова… Говоришь, менты сочли это бизнес-разборками? Готов согласиться.

— Ох, Андрей! На этот раз все совсем не так просто, как всем вам кажется.

—Это мне и ментам, что ли? — усмехнулся Двинятин.

— Понимаешь, у меня есть такое чувство, что кто-то очень хитрый все нарочно так нам подставляет… Чтобы самое очевидное казалось самым правильным. А на самом деле все совсем не так…

—А как?

— Ну… Я чувствую как, только сказать не могу. Это все равно что рассказать сон: щелкаешь пальцами, а слов нет. Только времени, чтоб разобраться, понять, сложить все картинки, почти не осталось. Фестиваль заканчивается.

Двинятин помолчал, осторожно шагая и бережно придерживая Веру на скользком снегу.

— Есть у меня одно соображение, как тебе помочь понять, — нерешительно сказал он. — Только ты не смейся, это одна идея из восточной философии. Называется коан.

—А что такое коан?

—Давай ускорим шаг, а то у меня ноги замерзли… Две ладони, ударяя друг о друга, производят звук. А каков звук хлопка одной ладони? Вот один из коанов. Если ты скажешь, что такого звука нет, то откажешься от неповторимой возможности… Или лучше другое. Я задам странный вопрос: как, не разрезая яблока, достать из него семечки?

Лученко с интересом заглянула в синие глаза Двинятина, на несколько секунд задумалась. Неуверенно предложила:

— Сварить яблочное варенье? Какое-то из яблочек разварится. И косточки сами повылазиют.

— О! Какая ты все-таки у меня умница. Будем считать, что это и есть решение коана. Хотя классический ответ в случае с яблоком — оставить его лежать на земле. Через некоторое время мы увидим эти семечки и сможем их взять без проблем. Но твой вариант мне нравится даже больше. Особенно момент, когда семечки «сами повылазиют»! — Андрей чмокнул ее в нос.

—А еще? — явно заинтересовалась Вера.

—Ты про поцелуй или про коан?

— И то и другое. — Ее глаза озорно заблестели. — «И можно без хлеба»… Только учти, мне некогда ждать это твое «некоторое время», пока яблоко сгниет.

— В том-то и дело. Здесь не оговаривалось, через какое время можно взять семечки. Обычно подразумевается, что сразу же, но в данном случае это не так. Для работы над коаном с точки зрения дзен необходимо, чтобы ты изо всех сил старалась разрешить его, но так, чтобы просто рассматривать задачу, не размышляя о ее решении.

— Наверно, для тех, кто далек от дзен, коан кажется просто бредом.

—Ты тоже далека. Но тебе же нравится?

—Разве что как интеллектуальная гимнастика. Чтобы заставлять работать мозги и воображение. Погоди… В сущности, это тоже, что действующий образ события у Леви!..

— Я так и думал, что тебе подойдет. Это как раз о картинке с пазлами. Когда задача неразрешима в обычной форме мышления… Вообрази, на бумаге нарисована окружность с точкой в центре. Как переместить точку за пределы окружности, не пересекая линии? На плоскости — невозможно. А если поднять точку над плоскостью, перенести куда надо и опять опустить на плоскость — это уже решение для незашоренного сознания. Выход за рамки, понимаешь?

—Да-да, за рамки… — рассеянно покивала Вера. — Для выхода за обычные, прямолинейные способы решения задач…

—Я тебе помог? — Андрей поцеловал ее руку. — Ты опять думаешь о своем?

— Ага. — Она постучала пальцем по виску. — Что-то тут варится. Посмотрим.

—Я тебя так хочу, что у меня аж голова кружится, — прошептал он ей на ухо.

—Тогда пошли быстрей.

Входя в Верин номер, Двинятин предусмотрительно повесил на ручку двери табличку «Don't disturb!», что означало «Не беспокоить!». Они вошли — и замерли. Оба почувствовали постороннее присутствие, но не успели даже насторожиться — из-за угла просторною номера в холл, нисколько не скрываясь, вышел мужчина.

—День добрый, Вера Алексеевна и Андрей Владимирович, — любезно сказал мужчина. На сгибе локтя он держал кашемировое пальто.

Двинятин нахмурился, сделал шаг вперед и заслонил собой женщину. Он мгновенно, без всякого видимого перехода сделался собран и сосредоточен для отражения любого выпада. Пальто на руке ему не понравилось. Что под ним прячется?

Вера все поняла и хотела успокоить Андрея, но не успела.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся кашемировый. — Видите, господин Двинятин, я не делаю никаких резких движений. Наслышан о вашем мастерстве. Я только посланец. Мне велено сказать: «Срок истекает сегодня вечером». Вот и все. Разрешите откланяться?

—Пропусти его, милый, — спокойно сказала Вера. Когда тот вышел, она пояснила: — Абдуловский курьер, видимо. Чтобы не забыла. Хотя я и так помню.

Она села к столу, потерла пальцами виски. Информированы хорошо. Опасные люди, надо поторопиться…

—Прости, Андрюша. Мне нужно подготовиться к такому экзамену, от которого зависит не оценка, а жизнь.

Андрей вздохнул. Надо же, им никак не дают побыть вместе! Долго это будет продолжаться?.. Пока всех маньяков не переловят?

—Дай тогда почитать что-нибудь, — сказал он с некоторой обидой.

— О, я же тебе приготовила сюрприз! — вдруг вспомнила она о своем подарке. Книга английского ветеринара Джеймса Хэрриота лежала в прикроватной тумбочке. Лученко достала ее и протянула Двинятину.

— Как давно я искал эту книжку! — воскликнул он, пролистывая ее. — Веруня, где тебе удалось раздобыть такой клад?

— Места надо знать, — гордо вскинула носик его подруга и откинулась на спинку дивана, очень довольная тем, что смогла угодить. Натянувшаяся ткань тонкого джемпера обрисовала ее выпуклые формы.

— Прекрати немедленно принимать такие позы! Это меня возбуждает! — зарычал Андрей.

— Слушай, а есть такие позы, которые я могу принимать без риска для… Ну, когда ты при этом не возбуждаешься? Ладно-ладно, все! Я — само целомудрие! — Она шутливо прикрылась халатом. Но уже через минуту стала очень серьезной.

Андрей читал, утонув во втором мягком кресле, Вера замерла в своем. Коан, коан… Войти в ткань обстоятельств, но забыть о них, раствориться — и решение придет само. Ярко и во всех деталях представить нужный результат — но забыть о нем. Думать не словами, а образами. Вообще не думать. А что делать? Во всяком случае, не дзенькать звонкими восточными терминами. Применять свои собственные, доморощенные коаны… Конечно, шить!

Недавно она здесь, во Львове, попала в «Бляхарню», где в полумраке крохотного помещения мерцали и переливались на стенах, прилавках и в витрине сотни, а может, тысячи всевозможных пуговиц. Целая лавка этих, на первый взгляд, невинных вещиц. Лежат себе милые плутовочки и строят глазки женщине, вдруг остро возжелавшей сшить платье с застежкой на спине — целым рядом меленьких, очень меленьких пуговок, скользящих под пальцами нетерпеливого Двинятина… Мысленно представила цвет ткани, фактуру. Фасон самый простой должен быть, чтобы легко сшилось руками, без машинки…

Конечно же, в этом кофейном городе ей нужно купить отрез цвета шоколада — не простого, а изнутри золотистого, который сам себе тенденция и стиль. Готовьтесь, знакомые, друзья и пациенты Веры Алексеевны Лученко, принять порцию горького шоколада! Но не бойтесь, все же знают, шоколад — мощный антидепрессант.

Она купила пуговки, похожие на круглые ягоды черники, безупречно темно-коричневые, с золотистым внутренним проблеском. Затем в магазине тканей попросила подобрать к ним тонкого тактеля нужного цвета. Загоревшись идеей сшить новое платье поскорее и надеть его в последний день фестиваля, Вера сразу же раскроила ткань прямо в магазине…

Она достала из пакета скроенные кусочки, коричневые нитки, иглу и ножницы — и принялась шить. А шить она любила. Шитье позволяло не только одеваться модно и выглядеть стильно, оно помогало разгадывать психологические загадки. Толи искусство портнихи помогало ей лучше сосредоточиться, то ли занятые пришиванием, наметкой и другими пошивочными операциями руки были сами по себе, а ее пытливый ум работал сам по себе, лишь с неким внешне невидимым ускорением… Но именно за шитьем приходили в голову Веры наиболее верные решения многих проблем, профессиональных и криминальных загадок, какие подбрасывала ей жизнь.

Известно, что многие герои детективного жанра для решения своих задач пользовались различными методами. Шерлок Холмс играл на скрипке, Мегрэ выкуривал трубку, мисс Марпл вязала, Ниро Вульф шел в оранжерею к своим орхидеям, а Эраст Фандорин занимался каллиграфическими и физическими упражнениями по-японски. Вера Алексеевна Лученко шила. У нее имелся внутренний, никому не известный шитьевой хронометр. Продумывая очередную загадку, она могла сказать сама себе: «Эта история потянет на блузу и брючный костюм». Если же определяла «Здесь только рукав втачать», то в переводе на нормальный язык это значило, что в проблеме можно разобраться достаточно быстро.

Сейчас Вера решила, что львовские преступления потянут на полноценное вечернее платье с застежкой на спине из десяти мелких пуговиц. Объяснить читателям- мужчинам, почему к вечернему платью необходима такая замысловатая застежка с немыслимыми мелкими петельками для каждой крохотной пуговки — даже нам, авторам, не под силу. Героиня живет своей собственной жизнью и делает что хочет!

…Андрей незаметно задремал в мягком кресле. Вера несколько раз искоса поглядывала на него и замечала хмурую складку между бровей. Недоволен… Даже он, такой понятливый — раздражен ситуацией. Сколько раз ей помогал, сколько раз именно от него зависел важный исход — и все-таки… И в этот раз, чувствовала Вера, от него многое будет зависеть. Что ж… Ей все ясно. Еще несколько штрихов, еще пара стежков — и на все вопросы будут ответы.

Мысли текли сами, куда хотели, не направляемые волей. Сейчас они заплыли в город, обволокли его. Львов… Здесь красиво. Но уже понятно, что надо приехать сюда еще раз. Когда он не будет в ее сознании окрашен смертью… Мысли перескочили на каменных городских львов. Уважают в этом европейском городе символы власти. Львы здесь перед парадными входами в разные здания сидят, лежат и стоят.

В воображении Веры, клавшей ручную строчку стежок за стежком, словно в рисованном анимационном фильме смонтировались три фазы: лев лежит — лев сидит — лев встает. И снова, но в уже ускоренном темпе. И еще раз. И еще… Получилось — лев вскакивает. А теперь город зарычал… «Лев готовится к прыжку», — подумала она.

Вера закончила шитье. К этому моменту из ее подсознания, как из куколки-шелкопряда, вытянулась тонкая ниточка, ведущая к разгадке. Она развесила готовое платье на вешалке в шкафу, погрузилась в кресло и почувствовала, что тоже хочет спать. Спать днем, когда так мало времени осталось до решительной развязки? Ну и что. Сон укрепляет силы.

Она велела себе проснуться через полчаса. И стала смотреть сон — зная во сне, что спит. С высоты птичьего полета Вера видела Львов и узнавала полюбившиеся его уголки. Она спала, но во сне чувствовала этот промозглый хмурый день с мелким сеющим снегом — ранним зимним приветом в ноябре. Снегопад усиливался, словно бесконечная белая кисея накрывала город. Спящая Вера ощущала каждый выстуженный дом, пронизанный сыростью и полузимней стужей.

Над старыми львовскими домами, над разноцветными черепичными крышами летело существо в плаще. Никто, кроме нее, не замечал человека — летучую мышь. Он пролетел подворотню, увидел освещенную дверь кнайпы… Она узнала помещение и поняла, что сейчас произойдет. Ей стало грустно, но она не испугалась, как тогда, в первый раз. Сейчас это только кино, сказала она себе. «Все уже давно случилось, — сказала она парню за барной стойкой, — это только реконструкция. Образ. И нет страха, есть только аромат кофе — естественный первый утренний запах…»

Бармен пил кофе и читал. Увидел первого посетителя, угостил его кофе. Не просыпаясь, Вера напряженно вглядывалась в лицо вошедшего. И стертые до этого черты послушно проявились, будто неизвестный оператор протер объектив видеокамеры. Теперь она могла вдоволь изучать обыкновенное голубовато-бледное безбровое лицо с такими глубоко посаженными глазами, будто их и не было вовсе. Знакомое.

Вот посетитель выпил горячую ароматную филижанку, оглядел пустой в этот ранний час зал кнайпы и коренастую фигуру бармена неприятно скользящим, ощупывающим взглядом. Все так же молча человек — летучая мышь направился к служебному входу в глубине кофейни. «Постой! Не иди за ним!» — подала свою реплику Вера. Но крика ее бармен не услышал, а услышал тот, другой. Он на секунду обернулся… Пустой взгляд, точно окончательный приговор, обжалованию не подлежал.

Гигантская летучая мышь словно обволокла свою жертву. Ножа Вера не видела. Ей захотелось рассмотреть оружие, и сцена послушно замедлилась, развернулась, ракурс поменялся, рука убийцы приблизилась… Она узнала этот инструмент. «Как все просто», — горестно вздохнула она. И почему-то махнула рукой, сказала: «Можно». Кому? Она не знала… Вдруг налетели люди, человек- мышь забился беззвучно в их руках. И это уже было другое помещение, и не было никакого бармена, мелькали руки, ноги, неподвижным было только лицо убийцы — он смотрел на Веру не отрываясь, спокойным страшным взглядом, и у ног его лежал…

—Андрей!!! — вскрикнула Вера и проснулась.

16

Вот уже несколько дней, как он познакомился со своей смертью. Она время от времени заходит сюда, где он так удачно спрятался. Заходит, пьет кофе и ищет его. Вовсе не стереотипная курносая старуха с косой и в черном балахоне… Нет, нормальная женщина. Красивая даже. Синеглазая.

Приходит за ним. Сидит, разговаривает, но больше слушает. А потом уходит. Почему? Может быть, еще не пришло его время… Или она чувствует, что ему не страшно, и значит, еще рано? Ведь не передумала же?

Он ее тоже искал. Долго, несколько лет. И тогда, когда сидел один. И потом, когда его перевели ко всем остальным. Напрасно его тогда поместили вместе со всеми. Ничего хорошего из этого не получилось. Для них, конечно, для остальных. Ему-то по барабану. Он всегда был безразличен почти ко всему. Только почитать хотелось, а нечего. Нехватка еды, питья, удобств — для него дело привычное. Но сосало в мозгу без книг, как в желудке без еды… В одиночке ему хоть и редко, но давали почитать. А здесь это тупое большинство устанавливало свои законы.

Законы они устанавливать могли. Но все равно боялись. Его. Они к нему не подходили, они его избегали, как прокаженного. И он понимал почему. Даже гордился. Еще бы. Некоторые из них тоже убивали, но не стольких. И потом, они опасались, что кто-нибудь там, снаружи, узнает: они были рядом с ним и не убили. А им запретили его трогать!.. Ведь он теперь знаменитость. Других таких во всей стране нет.

Впрочем, они все равно несколько раз пробовали его убить. Чтобы оправдаться перед теми, кто снаружи. Чтобы к ним присоединиться. Дураки. Он хоть и искал свою смерть, но не такую. Убить его обычному человеку очень трудно, практически невозможно. У него ведь это не первая ходка, есть опыт… Еще в юности он в совершенстве освоил гасилку, особые приемы бойцового тюремного искусства. Хотя и не искусство это никакое, просто способ выживания. Как в лесу.

Перед гасил кой все эти «бои без правил», карате и прочие — детский лепет на лужайке, размахивание слабыми ручонками. Ни одна система рукопашного боя, кроме гасилки, не нацелена на убийство или увечье противника. Он это понял еще в малолетке, беспредельной зоне, много лет назад. Приходилось бороться за жизнь с первого до последнего дня срока. Каждый день. Каждый час. В любую секунду тебя могли пробить на вшивость. Ежедневные подставы — норма для выявления слабого звена. Если не ответить или ответить плохо, ты приговорен.

Он научился, улыбаясь и сближаясь вплотную с сокамерником, резко, внезапно и глядя в сторону бить его в солнечное сплетение. В пах, в глаз, в нос, по коленной чашечке, по пальцам руки или ноги, в горло. Особенно ему удавались короткие свистящие удары в горло. Заточенной ложкой, острым краем тарелки, электродом, бритвой — чем угодно, что сумел пронести в жилую часть зоны из рабочей. Если ничего не сумел — можно убить и зубной щеткой. Просто руками, в конце концов. Только надо знать, куда бить. А бить надо неожиданно и один раз, второй попытки не будет.

Он освоил ударную технику на поражение. Научился бить кровожадно и результативно, максимально сильно, внезапно. Решительно бить, почти с безумием — по единственной точке, которая гарантирует болевой шок и отключение противника. Научился выглядеть безобидно и тихо, скрывать свои агрессивные намерения до сближения на ударную дистанцию. Обучился добивать, не раздумывая. Никакого спорта — убийство. Если ты не убьешь, то тебя. Там не шутили и не играли. Там отбывали срок не люди, а загнанные в угол животные.

Освоить гасилку ему помогло и то, что он не боялся умереть и что боли почти не чувствовал. Научился в детстве подавлять болевые центры — когда отец избивал. И поэтому те внезапные удары, которые наносили ему, не достигали цели. Он успевал ответить, истекая кровью, добивал изумленного сокамерника и выживал. Постепенно его оставили в покое.

И в этой колонии его тоже постепенно оставили в покое. Когда он быстро, ловко и спокойно убил нескольких добровольцев. Несколькими жертвами больше для приговоренного к пожизненному — ерунда. Сами виноваты. Надо было вовремя привести приговор в исполнение.

Ведь он так ждал. Никто не знает, что это за невыносимое страдание — носить в себе Того, который командует. Ведь потому ему и в местах заключения, в колониях всегда было лучше, чем дома. Тюрьма живет своей страшной особой жизнью в море жизни обычной, считающейся свободной, благополучной… И в нем самом, внутри, живет особый, страшный.

Да, ему легко было выживать в этом особом страшном мире. Двойственность колонии с ее порядками легко сопрягалась с его собственной двойственностью.

Но внутри ли живет Тот? Ведь он так часто управляет, что уже не поймешь, какой ты снаружи, какой внутри. Надо и его убить, как он убивал всех. Чтобы не командовал. И себя вместе с ним, да… но это все равно. Как было бы хорошо — перестать жить. Спать.

Он подавал прошение на имя президента. Раз, другой, третий… Нет ответа. Наверное, ему не передали. Конечно, удивились: все просят о помиловании, а этот — о казни. Вместо того, чтобы радоваться ее отмене. Странно, нестандартно. К чему чиновникам нестандартные вопросы? И они не передавали.

А ему говорили, что президент отказал. Они все врут. Всегда. И он не верил никогда и никому. Постепенно перестал верить даже себе. Когда ему хотелось чего-нибудь — он не верил. И отказывался.

Только когда в нем просыпался Тот, он уже ни от чего не отказывался. От того самого, запретного, Тот не позволял отказываться…

Лишь книги заглушали внутреннего диктатора. Единственное, что имеет смысл в этой жизни, — книги. Чтение. Какое удовольствие видеть эти буквы, печатные знаки! Он с детства испытывал перед ними уважение, трепетал перед непонятным. Потом постепенно научился читать, понимать знаки-буквы. Но трепет перед напечатанным на бумаге сохранился. Уважение к книге — это навсегда. А люди — случайный, надоедливый мусор.

Он был способен проглатывать в день по книге. Ему было все равно, что читать, лишь бы читать. Прочитанное не трогало его. Иногда удивляло, но очень скоро забывалось, утекало сквозь пальцы, исчезало. Книга не открывалась ему. Только сам процесс чтения захватывал. Читать было сладостно. Это был его наркотик.

А сами книги он никогда не собирал. Перед каждым новым случайным томиком он даже испытывал некоторый страх, робость, чувствуя, что ничего не поймет в написанном. Но стискивал зубы, преодолевал нерешительность и читал. Умные слова шли наркотиком прямо в вену.

Он так часто воображал себя персонажем книги, что даже поверил в это. А порой и чувствовал себя собственно книгой. С текстом, а может, даже с картинками. Контурными, которые можно раскрашивать. И тогда люди вокруг — картинки-раскраски. Он мог их либо раскрашивать, либо зачеркивать. И его самого вроде бы кто-то раскрашивал, но только черным фломастером. Других красок у того, кто читает его как книгу, нет. Тогда и у него для других книг будет только черная краска.

А ведь могли бы хоть одну картинку в нем раскрасить красным, зеленым, ярко-желтым, небесно-синим. Чтобы можно было листать и улыбаться. Нет. Не захотели. Так не жалуйтесь теперь, что на его страницах сплошная чернота.

Они тогда, в колонии, оставили его в покое, когда поняли, что он не боится боли и смерти. Когда он наказал нескольких самых смелых. Оставили в покое, но книг не давали. Сами читали, а ему — нет. Его крючило, ломало, высасывало внутренности. Хоть он и не подавал виду. Он терпел и ждал. Ждать и терпеть он умел. И дождался. Эти дураки устроили бунт — хотели, чтобы его от них убрали. Тогда он сам убрался. Ведь без чтения он уже совсем не мог. Любой ценой надо было выбраться наружу.

Он спрятался под носилками в автомобиле «скорой помощи». Во время переполоха никто не догадался заглянуть вниз. Кроме одного доктора, уже после, когда бригада вышла по вызову у какого-то дома. Даже водитель вышел покурить, а доктор все искал инструмент среди бесчисленных ящичков. И нашел — и инструмент, и его.

Он убил его этим самым инструментом. Использовать для убийства любые, самые странные предметы, что попадутся под руку, — для него было делом привычным. Молниеносно защелкнул на шее и вырвал артерию. Прочитал потом бирку: «корнцанг двузубый акушерский». Посмотрел на доктора, истекшего кровью. Хорошая мысль. Они резали себе вены, потому что не хотели его. Истекали кровью, протестуя против маньяка. Теперь не захочет он: будет рвать их вот этим двузубым инструментом. Будет протестовать против них. Истекайте кровью.

Они не давали ему читать. Не давали единственного, глупцы, что могло их защитить от него. И теперь он наказывает их. Тех или этих — неважно, нет никакой разницы. Наказывает людей. Не книги, а читающих — за то, что ему не давали читать. Если ему нельзя, то и им.

Он хорошо устроился, ловко спрятался. Никто никогда не станет искать его здесь. Даже в голову не придет. А он днем наблюдает за читающими, ночью наказывает.

Иногда людей собирается слишком много, но это его не беспокоит. Он привык быть в одиночестве посреди толпы. Они все вокруг какие-то ненастоящие. Как перила или ребра батареи отопления. Так и хочется провести по этим персонажам рукой, как по батареям или перилам. Рукой с зажатым в ней корнцангом. Чтобы они звенели и падали, падали…

Неужели скоро это закончится? Ведь она все-таки нашла его, пришла за ним. Его смерть. Они оба чувствуют друг друга. И знают, что чувствуют. Все ясно.

Почему же она сидит, пьет кофе и уходит? Неужели даже она не может до него добраться? Ведь никому так и не удалось до него добраться.

Даже ему самому.

* * *

Вера очнулась от дневного сна с тяжелой головой и колотящимся сердцем. Ведь Андрею там, во сне, угрожала опасность. Но и сейчас, когда она встала и тихонько, чтобы не разбудить дремлющего в кресле ветеринара, пошла в ванную и умылась холодной водой — тревога не исчезала. Голова наливалась тупой болью. И что-то нехорошее было впереди.

Надо скорее что-то делать! Действовать, расставить всех по нужным местам для последнего эпизода!.. Хватит раздумий.

Она набрала номер и тихо сказала:

—Орест Иванович, здравствуйте. Простите, что в выходной беспокою. Это Лученко. Узнали? Тогда к делу. У меня к вам срочный вопрос…

В трубке, судя по Вериному выражению лица, что-то говорили, спрашивали и сомневались. Подождав полминуты, Вера прервала собеседника.

— Одна экскурсантка громко восхищалась окрестностями, а потом возмущенно спросила, почему ей ничего не слышно. Ей ответили: «Если вы хоть на секунду замолчите, то услышите шум Ниагарского водопада». Так вот, если вы хоть на секунду замолчите, то услышите мой вопрос. Существует ли в Загорской колонии библиотека для осужденных? И если существует, то кто в ней работает библиотекарем? Меня не интересует его фамилия и имя-отчество. Только статус в иерархии зоны. Понимаете? Например, он вор в законе… Нет, только

это, больше ничего. И поскорее, Орест Иваныч, миленький!.. Жду.

— Кто это миленький, а?! — Двинятин неслышно подошел сзади. Он был тоже хмур после сна и не скрывал своего настроения. — Что у тебя общего с колонией и какими-то заключенными, читающими книжки? И при чем тут воры в законе?

Она могла бы развеселиться от его ревности. Пошалить, поластиться и поцеловать. Он бы, конечно, растаял. Но Вера просто и буднично посвятила ревнивца в некоторые свои размышления. В кое-что, пришедшее ей в голову во время шитья. Только сон не рассказывала. Он выслушал ее внимательно.

—Доверься мне, Андрюша, — попросила она. — Мне сейчас нужно твое полное и безоговорочное доверие. Тогда все получится.

— Если так… Считай, я твой инструмент для утверждения всемирной справедливости. Что нужно делать?

—После. Вначале сделаю несколько звонков.

—А что полковник сказал?

—Ничего не обещал. Попробует узнать.

Она позвонила Абдулову, предчувствуя, что разговор будет непростым. Он сразу спросил, нашла ли Лученко убийцу его жены. Вера объяснила, что рассчитывает сделать это сегодня поздним вечером и что ей требуется помощь его охранников, самых профессиональных и тренированных.

— У меня вся команда такая, — буркнул Абдулов. — Но есть одно условие.

—Догадываюсь…

— Я хочу получить его. Сразу.

—И потом вы его милиции не отдадите?

—Нет.

Разговаривать с Абдуловым было и просто, и трудно. Он не произносил ни одного лишнего слова, строил фразы с минимумом прилагательных. Но переубедить его, если он что-то решил, никто не мог.

—А если я в таком случае откажусь от вашей помощи? — рискнула сказать Вера. — Ведь только милиция имеет право задавать вопросы, арестовывать, назначать меру наказания и тому подобное.

—Отказывайтесь, — сухо сказал Абдулов.

Неужели понял, что она блефует? Никакие менты не могли помочь ей осуществить задуманное. Слишком неповоротливая у них система, слишком много будет посвященных в операцию, слишком много потребуется согласований. К тому же на роль подсадной утки захотят поставить своего человека. А человек возьмет и не сыграет, как нужно. Убийца почувствует. У него звериное чутье. Вере казалось, что между ним и нею протянулась тонкая паутинная нить и он даже сейчас может чуять ее намерения.

Да и Абдулов ничего не теряет. Ну не отдаст она ему убийцу, ловушка не сработает. Что тогда? Тогда он вправе сказать, что она не выполнила данное ему слово. И уже сам превратится в неуправляемого маньяка. Ведь действительно, может начать косить людей направо и налево. Он же чудовище. Нельзя этого допустить…

—Ладно, Дмитрий Петрович, Вы его получите. Но у меня тоже есть одно условие.

—Какое? — В голосе ни малейшего любопытства. Просто робот, а не человек!..

—Вначале я сама с ним побеседую.

—Хорошо. — Никакой паузы, никаких колебаний. — Побеседуйте. Но тогда узнайте, почему он убил Вероничку. Вы же профи? Это единственное, что меня интересует перед последним гонгом. В любом случае вы знаете, чем закончится матч. Но если он вам не ответит на этот вопрос, я перестану играть в поддавки. Вам и вашему другу будет плохо. Это все. Ждите звонка моего начальника охраны. Он поступит в ваше распоряжение. — Не попрощавшись, Абдулов отключил связь.

Вера вздохнула. Абдулов — это еще не вся беда. Если она не сумеет поймать убийцу и аниматоры от нее отвернутся, если подруги разочаруются в ее способностях — это не самое страшное. Он будет продолжать убивать, вот что главное. Вот та болевая точка, которая ее вообще держит на этом «деле».

Теперь поскорее, пока в кураже, нужно утрясти остальные вопросы. Лученко набрала еще один номер.

— Здравствуйте, Авраам Тембулатович… Спасибо, хорошо. Да, могу порадовать. Но требуется ваша помощь. Отлично…

Ей нужно было узнать, какое мероприятие планируется на закрытии анимационного фестиваля. Ага, карнавал… Замечательно. Он будет проходить именно в полюбившейся аниматорам кофейне «Смачна филижанка». Мест хватит, потому что народу осталось мало, многие участники разъехались по своим странам. Мамсуров подпустил в голос легкой укоризны, будто Лученко Вера Алексеевна была виновата. Ну не захотели люди находиться в атмосфере допросов, которые милиция регулярно проводила, и вообще в опасном нынче Львове. В городе, где орудует вампир.

—Я хочу, — начала Вера, — с вашей помощью организовать торжественное объявление о карнавале…

—Да оно уже заготовлено, — перебил ее Мамсуров.

— Нет, будет такое, как я скажу, — твердо заявила Лученко. — Итак, объявление о карнавале, посвященном

закрытию фестиваля. Через пару часов, там же, в кофейне. Ваша задача — чтобы в кнайпе присутствовали все: и Боссарт, и Завьялова, и Батюк, и другие аниматоры, и даже Кармен. Вы внесете за нее залог, денег у вас, уверена, хватит.

— Э-э, уважаемая, — сказал Мамсуров, — денег совсем не осталось…

—Найдете. Меня это не касается.

— Так вы хотите расставить ловушку убийце? И они все у вас подозреваемые?

— Да-да, — ответила Вера рассеянно.

-И я?

Вера усмехнулась.

— Вы ведь тоже обязательно будете там. А если не сможете прийти — ничего страшного.

Мамсуров с облегчением перевел дух.

— А теперь самое важное, — сказала Вера.

—Я весь внимание.

— Объявление о карнавале сделаю я. Мне нужен текст как можно более длинный, многословный. Минут на пятнадцать как минимум. Если у вас уже заготовлен короткий — пусть, досочиню. Вообще, что бы я ни делала, никто не должен удивляться, мешать мне. Так и передайте своим помощникам: пусть не мешают!..

-Хорошо-хорошо, как скажете…

— А вас предупреждаю все-таки: читать текст объявления я буду с книгой в руках. Не знаю пока с какой. Найду… Собственно, в книгу будет вложен лист бумаги.

— Я понял, Вера Алексеевна, — сказал Мамсуров деловито. — Вы будете командовать парадом!

—Вот именно, — ответила Вера.

Она отключила телефон и посмотрела на Андрея. Так и знала. Хмурится.

— Верочка! Ты хорошо все продумала? Ведь если ты ошиблась… Я так понял, что это не просто опасно, а смертельно опасно.

Она пожала плечами. Что ему сказать, чтобы не боялся за нее?

— Знаешь, — сказал Андрей, и Вера увидела на его лице хорошо ей знакомое упрямое выражение. — Не нравится мне все это. Я же не полный кретин и отлично понял, что ты затеяла. Предполагаешь, что убийца клюнет на чтение книги. И выступаешь в роли живца.

—Умный ты у меня, — сказала Вера.

Андрей сел на диван по-турецки, скрестив ноги.

— Вспомнил, — сказал он. — Я когда недавно из Киева уезжал, мы с тобой поспорили. Ты хотела ехать со мной, я не разрешал. Потому что ты мне дорога. И я никогда бы себе не простил, что рискую тобой. Это табу — рисковать тобой, понимаешь? И что же? Неужели я для того с тобой разлучался, чтобы здесь, во Львове, позволить тебе совать голову в пасть льва?

—Во Львове логично ее совать именно в пасть льва… — Вера попыталась свести дело к шутке.

—Давай рассуждать серьезно. Риск, что ловушка не сработает, велик. Он всегда есть, этот риск. Но еще больше риск погибнуть.

— Меня будут страховать профессиональные бойцы.

— Знаю. Ты могла бы добавить, что и я тоже буду. А это кое-что значит. Но если существует хоть доля вероятности негативного развития событий… Ну пусть ты многое о нем знаешь. Но ведь не все. А если он всех перехитрит? А если он не один?

Вера молчала.

— Нет, — Андрей покачал головой. — Я не могу позволить тебе такой риск. Ни за что.

Вера поняла, что разговор с любимым по своей сложности заткнет за пояс все остальные ее переговоры.

—Андрюшечка, — умоляюще сказала Вера, — я так хорошо уже все продумала…

—А обо мне ты подумала? — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Если с тобой что-нибудь случится, как ты думаешь, что случится со мной? Что я могу натворить?

—Это шантаж.

—Да? А сама? Ведь ты готова пожертвовать собой, лишь бы поймать убийцу!

Они некоторое время молчали, не глядя друг на друга. В глубине души она понимала, что точно так же говорила бы на его месте.

—Слушай, — оживился Двинятин, — помнишь, ты мне про журналистку со смешной фамилией рассказывала? Такую, эпатажную. Она еще задумала что-то про вампиров написать.

—Рина Ересь.

—Точно! Вот она пусть и будет подсадной уткой. Это же гораздо естественнее прозвучит! Не какой-то малоизвестный психотерапевт…

— Ну, спасибо тебе большое, — иронично поклонилась Вера.

—Пожалуйста. А всем известная газетная писака. Она ж гораздо качественнее привлечет внимание нашего дорогого вам пирушки! А? — Андрей радостно улыбнулся такой удачной мысли и даже руки потер.

— Как ты не понимаешь, — с досадой возразила Вера, — что за нее я буду бояться еще больше, чем за саму себя. Ответственность за жизнь другого выше!

—Ну и ладно, — не унимался Андрей. — Зато я не буду за нее бояться. И хочешь, возьму на себя ответственность за ее драгоценную жизнь? Буду рядом, буду охранять. Как пес.

Вера задумалась. Надо бы любимого чем-то отвлечь. Задобрить бы его как-то, чтобы он все-таки разрешил ей строить ловушку по-своему. Чтобы… Ага!.. Есть единственный и стопроцентный способ его обезвредить.

Она легла на кровать, сладко потянулась.

— Ох, что-то меня утомляют такие серьезные разговоры. Давай после продолжим…

Андрей поднял бровь и замер. Сделал стойку, как охотничий пес. Но еще не верил в свое счастье.

—Ну? — улыбнулась Вера. — Иди ко мне, глупый.

Он перелетел на кровать, принялся целовать ее лицо, шею, руки. А она стаскивала с него рубашку. Рубашка плохо стаскивалась, и ею занялся мужчина. Тогда она занялась его джинсами. Андрей тихонько зарычал и принялся расстегивать Верин халат. Его джинсы под ее пальцами расстегивались как-то очень легко, играючи. Джинсы играли на Вериной стороне. Да и остальная его одежда с готовностью слетала с тела. Вот только носки далеко, не дотянуться…

Наконец и ее халат, и его носки, и остальные интимные детали одежды птицами разлетелись по сторонам. Они сплелись обнаженными телами. Откуда-то явился любовный ритм, будто и не отсутствовал вовсе, а сидел в каждом из них, где-то в груди и животе, и ждал своего часа. Крещендо послушно нарастало, и казалось — это и есть сама жизнь, ее горячий пульсирующий смысл, а проблемы и работа, расследования и фестивали, люди и звери — это мелочи. Пустяки, крохотные далекие точки-звезды где-то очень далеко в космическом пространстве…

Они так истосковались, что первый сексуальный голод утолили очень быстро.

— Учти… — Андрей часто дышал. — Это только разминка…

— Учла, — промурчала Вера, положив голову ему на грудь. Она тоже немного задыхалась. — А откуда ты знаешь, что мне хочется продолжения?..

«Потому что мы бежали, но еще не прибежали», — подумал Андрей. Он лежал с закрытыми глазами и улыбался.

Вера встала, направилась в ванную. Он открыл глаза, чтобы полюбоваться ею, но она накинула халат. Сейчас, когда Андрей уже не так сходил с ума от желания, ее тело казалось ему освещенным изнутри прозрачным яблочным светом. Все в ней волновало его: как она села на пуфик перед трюмо, причесать свои медно-каштановые волосы; как накинула халат — от природы стеснительная, она не любила раздеваться при свете; как вышла, закутанная в длинное махровое полотенце, но с открытыми плечами; как благоухала ее кожа.

Она прижалась к нему, отбросила полотенце. Желание вновь охватило их и повело за собой в такие дали, где никого нет, кроме двоих, на всей планете.

Вера всегда думала, что способность любить — такой же талант, как музыкальный слух. Как различение художником сотен цветовых оттенков или кулинаром — десятков вкусов… О себе она знала, что любовь для нее — главная ценность. До встречи с Андреем она находилась в межсезонье, как фруктовое деревце под снегом. Андрей согрел ее своим чувством, и она расцвела…

Они отдыхали. «Интересно, — лениво думала Вера, — он уже достаточно размяк и подобрел, чтобы теперь разрешить мне все делать по-моему?..» Она не успела додумать: Андрей рывком встал.

— Как я мог забыть! У меня для тебя тоже сюрприз, — ложась поперек кровати и роясь в сумке, сообщил он.

— И ты молчал? — Заинтригованная возлюбленная стала щекотать его пятки.

—А-а-а! Я ведь так никакого подарка не смогу достать!

—Ну если подарок того стоит… — Она с самым невинным видом улеглась перед ним на бок во всей своей первозданной красе.

— Соблазнительница! Ах так? Все. Никаких подарков, никаких ловушек. Я тебя никуда не выпущу из кровати, — грозно сказал Двинятин, делая страшное лицо. — Ты разбудила во мне сексуального маньяка!..

— Ой! — Она натянула одеяло до подбородка, пряча свое тело. — Маньяков не боюсь, боюсь остаться без подарка.

—Вот. — Андрей положил перед ней жемчужные бусы.

— Какая прелесть! — Вера взяла перламутровые шарики, приложила к коже. Посмотрелась в зеркало. — Натуральный жемчуг… Я так давно о нем мечтала! Андрюшка! Ты мой самый лучший на свете! Но ведь оно, наверное, стоит кучу денег? — Вера знала толк в настоящих вещах и безошибочно определила, что ожерелье из дорогих.

— Как говорят здесь, во Львове, не переймайся. Нам дали приличные подъемные от МЧС. Я решил потратить их на тебя. И вообще, кто сказал, что ветеринары бывают бедными?

— И любимый, и красивый, и богатый… Ужас!

— И заботливый. Покормить тебя?

—О, — Вера откинулась на подушку, — такого совершенства я не вынесу.

Он быстро и ловко открыл банку кофе, включил стоящий на столике электрический самовар. Достал из холодильника сыр и копченый балык, коробку конфет «Тирамису».

Затем принес на подносе наполненные чашки и тарелку с бутербродами, установив все это прямо перед ней на уголке постели.

— Андрюшка, ты решил меня совсем разбаловать! — проворковала она.

—Да. Баловать тебя — самое приятное занятие, чтоб ты знала.

— Тогда я, как порядочная женщина, должна быть послушной? И не лезть головой в пасть льва?

—Вот за догадливость я люблю тебя еще больше.

—Хорошо, — неожиданно для самой себя согласилась

Вера. — Придется задействовать Рину Ересь. Может, оно и к лучшему. — «Убийца может мне не поверить так, как журналистке. И не попадется на провокацию», — подумала она, а вслух сказала: — Есть некоторые детали… Ты, милый, и бесчувственное бревно уговоришь. А я ж не бесчувственная.

Он переставил поднос с едой на тумбочку. Объятия, поцелуи и нежные ласки отвлекли их на какое-то время. Первым вернулся к реальности мужчина:

—Кофе остынет! — предупредил он.

«Все будет хорошо, — думала Вера. — Все будет хорошо…»

Пусть будет так. Хотела подставить себя, а не получилось. Это потому, что с Андреем там, во сне, было плохо. И она надеялась — если пожертвовать чудовищу себя, то с ним ничего не случится.

Не получилось.

Она чувствовала тяжесть на сердце.

И даже любовные утехи, которые разгоняют все тревоги и лечат любые недомогания, этой тяжести не превозмогли.

17

Карнавал на закрытии фестиваля международной анимации шумел, звенел, искрился и веселился. Собственно, никакой особой организации не было. Каждый делал почти все, что хотел. Не смолкал хохот вокруг Романа Батюка: он буквально рассыпал шутки и анекдоты. Иностранные режиссеры и художники аккомпанировали танцующим кто на чем: на балалайке, саксофоне, гитаре, даже на фаготе.

Состоящее из мэтров анимации жюри наградило лучшие фильмы. Победителем стал фильм Эдуарда Ветрова «История дуба» — Гран-при, пятьдесят тысяч долларов и оглушительные аплодисменты. Поощрительные призы получили «Ручей» под патронатом Мамсурова и «Снежная королева» Олафа Боссарта.

Пока в излюбленной фестивалыциками кофейне «Смачна филижанка» шла церемония вручения призов и подарков, пока по импровизированному подиуму ходили аниматоры в разнообразных костюмах и масках — за маленькими окнами кнайпы разыгралась настоящая снежная буря. В который раз прохожие удивлялись такой ранней зиме в конце ноября и прятались по домам. По

узким улочкам и переулкам ураганные ветры неслись, словно равнодушно-бездумная банда скинхедов. Нелюбимые дети старухи Зимы швыряли в водосточные трубы ледяные глыбы, и те грохотали и стонали, грозя разорваться от немыслимого давления. Они же срывали с крыш настилы из синего в сумерках снега и обрушивали его вниз. С треском отламывали украшавшие карнизы сосульки и забрасывали их куда придется — хорошо, если не в случайных прохожих. Город, как испорченный орган, стонал, выл и хрипел невнятную мелодию вьюги.

В такую погоду, когда хороший хозяин плохую собаку во двор не выпустит, маленькие желтые оконца кнайпы светились теплом и уютом. Тут веселились аниматоры. Тут царствовали кремовые тона и изящные линии, неслышными тенями скользили официантки, разнося десерты, горячие и горячительные напитки. Соблазнительно сверкала витрина с кокетливо уложенными шоколадными фигурными изделиями. Дразнили взгляд и нюх шоколадные пасхальные яйца а-ля Фаберже, плетенная из белого шоколада корзина для бутылок, труба, рожок, флейта, трубочист, клоун, два паяца, велосипедист, младенец в кресле-качалке, девочка и мальчик на качелях, гномы, заяц, конь в сбруе, кабриолет, паровозик с вагончиками…

По случаю стужи и плохой погоды больше всего заказов было на горячий шоколад, чай с лимоном в больших керамических чашках и, конечно же, кофе — фирменный кофе из медной джезвы, взошедший ароматно-горькой пенкой из раскаленного песка.

Вера с Андреем устроились за отдельным столиком. Рядом с ними с аппетитом наслаждалась кофе и ликером Даша Сотникова. Лученко, казалось, тоже веселилась, отвечала на все вопросы и приветствия, махала рукой Лиде Завьяловой, кивала Кармен, которая получила приз вместо мужа… И при этом она умудрялась все замечать, фиксировать передвижения каждого — и ждать.

Все вышло именно так, как она хотела. Рину Ересь, не пришлось уговаривать, не понадобилось ей ничего объяснять. Еще час назад она с удовольствием объявила конец фестиваля и начало карнавала, после чего повела речь о своей книге «Я — женщина-вампир!». Она-де скоро появится на прилавках, а пока я вам зачитаю отрывок. И зачитала. Аниматоры ее почти не слушали. Никого не удивил этот неожиданный пиар: если Мамсурову так надо, значит надо.

Андрей в третий раз спросил шепотом:

—Да здесь ли он, этот маньяк?

Вера молча двинула его локтем под ребра. Ишь, чего захотел! Нельзя Андрею этого знать. Боец он, может, и хороший, а вот актер никудышный.

—Ты в засаде когда-нибудь сидел, а? — спросила она его, мило улыбаясь, будто речь шла о погоде. — Ты же бывший десантник.

—Десантников бывших не бывает, — ответил он, потирая ребра. — Сиживал.

—Тогда не суетись. Выпей кофейку. Я скажу, когда начнется.

— Слушаю и повинуюсь, о госпожа. Хочешь анекдот про засаду? А ты, Даш? — Сотникова кивнула и закурила. — Тогда слушайте. Есть такой зверек, ленивец. Вроде медлителен, но никто его не может поймать. Почему? Да потому что когда на него устраивают засаду, он не приходит: ленится.

Даша засмеялась, закашлялась.

«Это не тот случай, — подумала Вера. — Он здесь».

Она все время чувствовала убийцу. Среди многих ее необычных способностей была такая: в любой толпе, куда бы ни повернулась, она чуяла, где находится нужный ей человек. Даже если он закрыт. Даже если он далеко. Лученко как бы ставила на нем радиомаячок, психологическую метку. И могла уже спокойно потерять из виду. Зрению помогали остальные чувства. Спиной, боком, щекой она чувствовала направление к намеченному человеку. Как тепло в лесу от костра чувствуешь на расстоянии.

Вот так и сейчас. Она, не глядя, знала, где находится убийца. Только не теплом веяло с его стороны, а струей холода. Будто летом открыли дверцу холодильника. Или забыли закрыть форточку в теплой комнате во время зимней метели.

И еще чуяла — уже совсем непонятно как, — что он наблюдает не только за журналисткой, но и за Верой. Вот почему не разделяла шутливого Андреева настроения.

Они ведь и так выделялись на общем фоне. Все аниматоры в разнообразных карнавальных костюмах и масках, а они — нет. И к киносообществу не имеют никакого отношения. Достаточно для привлечения внимания. Правда, их по умолчанию воспринимали как гостей спонсора Мамсурова. Даже поглядывали с интересом. Мужчины на Веру и Дашу, женщины — на Андрея.

Кстати, выделялись они еще и хоть не карнавальной, но изысканной одеждой по сравнению с аниматорами, наряженными кто как и с артистической небрежностью. Смуглые сильные руки Двинятина подчеркивал светлый, сливочного цвета джемпер крупной вязки без ворота. Черные джинсы сидели на ногах идеально, словно вторая кожа, черные кожаные сапоги облегали ступни.

Дарья Сотникова подобрала для вечернего выхода сногсшибательную блузку «Этро» оливкового цвета, в фольклорном стиле. Тщательная ручная вышивка блузки и серебряные серьги с кулоном сразу были замечены модницами-киношницами. А еще брюки-шальвары из темно-зеленого велюра с золотой каймой, сумка и шарф, украшенные азиатским орнаментом… Словом, Сотникова казалась публике гламурной восточноевропейской леди, которая имеет собственную конюшню и трехэтажный загородный замок.

Яркую красоту Даши оттеняла Вера Лученко. Сшитое за несколько часов новое платье шоколадного цвета с высоким воротом сидело на ней как влитое. Пуговицы на спине переливались множеством сложных оттенков шоколада. Женственная фигура, облитая коричневой тонкой тканью, словно предлагала принять порцию горького шоколада.

К их столу то и дело подходили, подсаживались, разговаривали, Мамсуров произносил длинные тосты, но глаза его смотрели тревожно и вопросительно. Лида Завьялова не была посвящена в тонкости Вериной игры, однако и она звучала почему-то на полтона тише, чем обычно. Кармен Ветрова и Олаф Боссарт обращались только к спонсору, а Лученко игнорировали. Как, впрочем, и Роман Батюк.

К столику подошла и без приглашения уселась Рина Ересь. Заказала «Кровавую Мэри». Принялась атаковать Двинятина вопросами о фестивале, мультфильмах и его отношении к решению жюри. Узнав, что он ничего не видел и только что приехал, потеряла к нему интерес.

—Скажите, зачем вам понадобилось затевать всю эту вампирщину вокруг своей персоны? — спросила Вера, отвлекая журналистский огонь на себя.

—А вам-то что? — резко взбрыкнула пиранья пера. Но тут же вспомнила, что перед ней гости всесильного Мамсурова, и сменила тон. — Это пиар. Просто пиар. Всем же ясно, пиара много не бывает.

—А вы не опасаетесь за свою жизнь? Ведь в городе, по слухам, были случаи самосуда над похожими на вампиров людьми.

— Подумаешь! Моя профессия вообще опасна. Вампиров боятся только люди, в чьих жилах течет не кровь, а вода! Хи-хи! — Она, видимо, процитировала очередную сентенцию из своей книги.

— Или чернила, — негромко добавил Двинятин.

Но Ересь уже переключилась на Сотникову.

— О! Мы с вами знакомы, если не ошибаюсь! Я писала по вашему заказу обзор… М-мм… рынка коммерческой медицины, кажется.

— Да, — вежливо ответила Даша.

— Вы директор рекламного агентства? Какое-то такое оригинальное, в центре города. Там у вас дерево посреди офиса растет, если не ошибаюсь.

— Есть такой грех.

— И что вы здесь делаете? — с жадным интересом спросила журналистка.

— Командировка, понимаете ли. Дела… — Даша увидела, что Вера подает условный знак — кивает головой, — и произнесла заранее заготовленное: — А вы тут наверняка все знаете, Рина, не покажете, где находится дамская комната?

— Пойдемте, провожу. Здесь как в замке — переходы, проходы. Я сама запомнила только на третий день…

—Не забудьте вашу рукопись, — сказала Лученко.

—Ах да. — Журналистка взяла со столика толстую тетрадь, оформленную как книгу. Не расставаться с ней ей велел Мамсуров, а ему не отказывают. Мамсурова же попросила об этом Вера.

Женщины поднялись и ушли вглубь кафе.

—Давай, — сказала она вопросительному взгляду Двинятина. — Глаз не своди.

Андрей отошел от столика.

«Началось, — подумала Вера. — Наконец-то». Очень долго она ждала… И дождалась.

Она почуяла, что убийца переместился из своего обычного места в сторону. Набрала номер Абдуловского охранника и сказала одно только слово: «Началось». Обернулась к залу кафе вполоборота и отметила в разных углах помещения нескольких ребят крепкого телосложения. Она их и раньше отличила от остальных, а сейчас просто хотела убедиться, что они на месте.

Коренастые ребята, как по команде, двинулись в сторону коридора. Никто этого не заметил. Аниматоры были уже в приличном подпитии, спорили о своих творческих делах, тараторили в разных уголках кафе на разных языках. Громкий немецкий смешивался с мелодичным итальянским, убеждающий русский спорил с вальяжным английским, польский иронизировал, ласкал ухо украинский. Многоголосье звучало на фоне музыки, которая сейчас показалась Вере громче обычной. Ее нервы напряглись до предела. Высокий стакан с соком манго покрылся трещинами под ее взглядом. К счастью, никто этого не заметил, поскольку публика была увлечена беседами о высоком.

В это время в тыльной части кофейни, где располагался небольшой VIP-зал на два столика, Рина Ересь увидела приоткрытую дверь. Она уже отвела Дарью в дамский туалет и рыскала в помещениях со своим обычным любопытством. В предыдущие дни этот вход в таинственный мир высших персон был заперт. Дверь либо была закрыта на ключ изнутри, либо у входа стоял бритоголовый охранник. Конечно, Ересь немедленно зашла в гостеприимно открытую дверь. В зале никого не было. Зато обстановка стоила проявленного любопытства.

Ересь-вампирша принялась вполголоса наговаривать в диктофон, что темно-коричневые стены небольшого зала укрывают ветви цветущей яблони. На потолке тоже бело-розовые цветы, рядом с переливающейся хрустальными гранями люстрой-каскадом. У одной из стен — удобный диван с золоченой спинкой и ножками. Обивка и подушки украшены вышивкой цветущих магнолий и ярких бабочек. Со всех сторон зал декорирован цветами в вазах, кашпо и просто в вазонах: белыми, лиловыми и розовыми орхидеями. Орхидеи повторяются в росписях и витражах, в рисунке посуды на журнальном столике. Небольшой зальчик кажется наполненным светом и воздухом, щебетом птиц и ароматом цветов. «Словом, умеют жить господа», — сказала Ересь и услышала, как за ее спиной щелкнул замок.

Она обернулась.

У дверей стоял высокий мужчина в куртке или плаще. Из-за низко надвинутого капюшона лица не было видно. Ну прямо злодей из комиксов. Карнавал продолжается? Кто-то вознамерился разыграть ее?

Но в следующую секунду она почувствовала всей кожей такую мощную волну ненависти, что сразу поняла — это не шутка. Страх скрючил журналистку, она хотела закричать, но ее горло стиснула железная рука. Почти теряя сознание, не чувствуя своего тела, она опустилась на пол.

Человек в капюшоне молча что-то делал. Сквозь тошнотворный туман, парализованная запредельным ужасом, она не видела, но чувствовала, как он зашуршал одеждой, доставая что-то из кармана. И в тот момент, когда он протянул это страшное нечто к ней, а неверующая журналистка Ересь, зажмурившись, подумала: «Господи помилуй!» — что-то произошло.

Звуки ударов, хриплое дыхание, мат и снова удары. Рычание, от которого каждый волосок на теле встал дыбом, а кожа покрылась пупырышками. Так рычать мог лишь попавший в ловушку зверь, стреноженное животное. Так рычать мог только он.

—Вставай, корова, чего разлеглась! — грубо сказал кто-то.

Она слабо улыбнулась. Никогда в своей жизни она не слышала ничего более восхитительного! Чьи-то сильные руки подняли ее с пола и усадили на диван. Сунули в руки холодную бутылку. Властный голос приказал: «Пей!»

Рина, по-прежнему не открывая глаз, сделала большой глоток. Горло и грудь обожгло, но тут же начало согревать. Холодные клещи отпустили.

Ересь открыла глаза. Она сидела в комнате одна, зажав в руке бутылку водки «Смирнофф»…

В основном зале Вера, не силах уже сидеть одна, вскочила. Но тут возле нее оказался Андрей и шепнул на ухо долгожданное: «Кончено. Его взяли».

— С Риной все в порядке? — торопливо спросила Лученко.

—Жива и здорова. Только сильно напугана. Мы ворвались на последней секунде. Он чуть было не воткнул ей в шею акушерские щипцы, представляешь? Двузубый корнцанг. Где он его раздобыл, садюга… — Андрей поморщился. Даже ему, многоопытному ветеринару, привыкшему к крови и смерти, было не по себе.

—О господи!.. Где Даша?

—Здесь я, не нервничай! — Сотникова порывисто прижалась к Вере. — Как ты?

Даша смотрела на бледную как полотно подругу. А что, если именно теперь у нее начнется откат всех страхов и эмоций? Вера похлопала ее по плечу: она в порядке. Но сказать ничего не успела. К ним подошел человек Абдулова — тот самый, уже знакомый им, в кашемировом пальто, — и сообщил, обращаясь к одной Лученко:

—Дмитрий Петрович спрашивает, намерены ли вы все еще побеседовать с…

—Намерена, намерена. Где он?

—Тогда Дмитрий Петрович предлагает подъехать к нему в загородную резиденцию.

И тут действительно наступил откат, но весьма своеобразный.

—Ой, я не могу! В резиденцию!.. — Вера всплеснула руками. — Я сейчас описаюсь, держите меня! — Она согнулась от неудержимого хохота. По щекам потекли слезы, стало легко. Напряжение улетучилось.

Она смеялась так весело и заразительно, что Андрей и Даша тоже закатились от хохота. От неожиданности, от напряжения последних часов, от того, что и им слово «резиденция» показалось ужасно искусственным.

Только посланец Абдулова оставался серьезным и спокойным. По его лицу невозможно было понять, что он думает об этих, смешливых. И думает ли вообще. Он просто ждал.

— Поедем, Верочка. Нужно закончить все это. — Двинятин подал дубленку своей любимой, а Дарья сама набросила куртку. И они вышли следом за посланцем в черноту ночи.

В просторном салоне джипа свободно поместилось пятеро. Андрей, Дарья и Вера устроились на заднем сиденье, водитель и Черный Абдулла впереди. Андрей видел, что перед их машиной ехала БМВ со схваченным убийцей и людьми бизнесмена.

Все молчали. Тишину нарушила мелодия Вериного мобильного. «Вальс цветов» в этой обстановке и после всего пережитого прозвучал очень странно, словно инопланетная музыка.

—Вера Алексеевна, Бабий беспокоит. Я узнал то, о чем вы просили. Извините, что звоню так поздно. Днем нужный человек был на охоте, не мог связаться… В общем, в колонии есть библиотека, и заведующий библиотекой — вор в законе. Очень большой авторитет в преступной среде. Вас интересуют его данные?

— Нет. Спасибо, Орест Иванович…

Она понимала, что теперь уже не ей, а Абдулову придется объясняться с милицией. У него это лучше получится, а ей, признаться, и не хотелось разговаривать с ментами. Вместо того чтобы помочь, они только мешали, тянули, блокнот показали вообще в последнюю очередь. Хотя с него надо было начинать. Нет, совсем недовольна была Вера львовской милицией. Но и оставить полковника в полной неизвестности?.. Неудобно как-то. Она сказала:

— Завтра с вами свяжется Дмитрий Петрович Абдулов. — Бывший боксер на переднем сиденье дернул плечом. — Он предоставит вам исчерпывающую информацию по всем делам, с которыми вы меня любезно знакомили. А я прощаюсь.

—Абдулов? Почему он? Вера Алексеевна, я чего-то не понял… — Полковник попытался качать права.

— Извините, Орест Иванович! Я забыла зарядить телефон, ничего не слышу. Аккумулятор садится… — Женщина нажала отбой.

— Вер, я сам сегодня ставил твой мобильник на подзарядку, — заметил простодушный Двинятин.

— Но ведь полковник этого не знает, — ответила она, представляя, как матерится сейчас милиционер.

Особняк Абдулова вырос посреди метели огнями фонарей на основательной бетонной ограде. Распахнулись ворота, казавшиеся неприступными и тяжелыми, как крепостные, и оба автомобиля въехали во двор. Прибывшие поднялись на выложенное шершавой терракотовой плиткой крыльцо, наверное, с подогревом: снег на нем таял.

В холле под мощной деревянной винтовой лестницей, уходящей вверх, Вера приметила конуру с двумя отверстиями. Обе собаки тут же выскочили. Виляя хвостами, но молча, они встретили хозяина. Двух обаятельных английских бульдогов мало интересовали гости, они должны были прежде всего показать вожаку стаи, как по нему соскучились. Впервые лицо Абдулова смягчилось. Он потрепал домашних питомцев по спинам своей здоровенной ручищей — рядом с ним они казались не собаками, а маленькими белками — и кивнул вошедшим в сторону гостиной.

В другое время гости, наверное, со вкусом осмотрели бы этот вполне буржуазный интерьер бумажного магната. Оценили бы и инкрустированный змеевиком и яшмой камин, и мозаичный пол у камина, переходящий в дворцовый паркет остального помещения. Заметили бы белые с золотом диваны а-ля дворцовая мебель русских царей. Обратили бы специальное внимание на картины- подлинники, фарфоровые китайские вазы средних веков и современное итальянское стекло. Но сейчас вся эта роскошь скользила мимо сознания, не запечатлеваясь в нем. Слишком занят был каждый из них своими мыслями и ожиданиями, вопросами и поисками ответов на них.

Хозяин, не присаживаясь сам и не предлагая сесть никому, подошел к камину и встал у огня. Он держал руки в карманах, а правое его плечо подергивалось. Кашемировый помощник забрал у гостей снятые куртки и дубленку, жестом показал на золоченые диваны. Одежду у него из рук тут же взял кто-то незаметный и отнес в гардеробную.

— Кофе, чай, соки? — негромко спросил кашемировый.

—Просто воду, — попросила Вера. — А им зеленого чаю.

Лученко посмотрела на спину Абдулова. Не оглядываясь, он сказал:

—Он в подвале с моими ребятами. Когда будете говорить?

—У меня к нему только один вопрос. К убийству вашей жены это не имеет отношения.

Внезапный громкий бой больших напольных часов резанул по натянутым нервам. Сотникова решительно отодвинула чашку.

— Вера! Прости, возможно, это женская истерика, но я могу наконец узнать, что происходит? Кто этот… человек, которого скрутили доблестные бойцы господина Абдулова? И вообще, зачем ты попросила меня забивать баки этой журналюге Ересь? Я тебя всегда беспрекословно слушаюсь, но и мое китайское терпение не беспредельно! И потом… Даже не это самое неприятное. Я ничего не понимаю! Вы все время говорите «он», «с ним»… Это тот самый «львовский вампир»? Это из-за него весь город дрожит от страха?! Кто это — он?!

Вера могла бы, конечно, хоть сейчас рассказать все подробности запутанного дела. Но не время сейчас для объяснялок. И главное, не место. Ничего еще не закончено. Почему? Она не знала, но об этом ей говорила даже не напряженная спина Черного Абдуллы, а собственная «ощущалка». Ныла об этом голова, давила об этом тяжесть в груди.

Она сказала коротко:

—Убийца — бармен той самой кнайпы, где мы в дни фестиваля постоянно пили кофе. Он и есть «львовский вампир». Он и есть убийца Ветрова. И Вероники Абдуловой.

— С ума сойти… — Сотникова нервно закурила. — Так он же делал для нас кофе! Мы из его рук пили?!

Тут их прервал Абдулов. Он сел к столу, положил на него свои огромные руки ладонями вниз. И спросил охрипшим голосом:

— Почему Вероника?

—Дмитрий Петрович, чтоб ответить на ваш вопрос, возможно, следует рассказать все с самого начала…

— Нет! — рявкнул он. — Никаких рассказов. Только ответ. Я сам. — Абдулов стремительно выскочил из гостиной.

Гости переглянулись. Вера пожала плечами. Его не интересует расследование, ему неинтересны ответы на вопросы. Лишь не терпится самому, лицом к лицу встретиться с убийцей своей жены.

—Подождем его здесь, — сказала она.

— Слушай, — хмуро заметил Андрей, — мне не нравится, как он с тобой разговаривает. Давай уйдем, потому что… Я не собираюсь никому позволять рявкать на тебя. А он к тому же мой должник за твое похищение.

—Милый, спокойнее… — Она погладила его руку. Не хватало еще, чтобы они начали выяснять отношения!.. — Не надо этих мальчишеских бойцовских вопросов, кто кому чего должен. Пожалуйста…

Вдруг она подумала: «А не уйти ли, действительно?» Что они тут сидят? Стоит ли ее разговор с маньяком и убийцей Самохваловым того предчувствия, что сидит тяжестью в груди? Пусть Черный Абдулла делает что хочет: спрашивает или не спрашивает, мстит по своему разумению о мести, убивает убийцу, делает с ним то же, что тот сделал с его женой…

—Хорошо, давай уйдем.

Они не успели подняться из-за стола. В гостиную вошел мрачный Абдулов, остановился у барной стойки, плеснул себе четверть бокала из высокой черной бутылки, выпил. Потом в упор посмотрел на Лученко:

— Вступайте в игру! Это по вашей части.

—Что именно?

—То, что этот подонок косит под ненормального!

—Стало быть, требуется мой профессиональный взгляд.

— Вот именно! — с вызовом выкрикнул бизнесмен. — Вы и так мне обязаны. Вопрос, почему Вероника…

Андрей не выдержал.

—Уважаемый, а повежливее можно?

— Что?! — Абдулов всем корпусом повернулся к Двинятину.

—Сочувствую вам, конечно, и все такое, — сказал Андрей, глядя в его смуглое лицо с изуродованным носом. — Но держите себя в руках. Повышать голос на женщину — это не по-мужски. — Он посмотрел на Веру, которая изо всех сил вцепилась в его руку. — Ничего, не волнуйся. Мы разберемся.

Вера почувствовала, что теряет контроль над ситуацией. Уже потеряла. Надо было уходить. Сразу, как только эта мысль пришла ей в голову. Промедление — так непохоже на нее!.. Слишком много всего навалилось. И предощущение плохого мешало, запутывало, вносило смятение в ее ясный ум…

—Разберемся, — ответил Двинятину Абдулов.

Он даже обрадовался. Тронуть Лученко было нельзя, невозможно. Причинить вред женщине по имени Вера… почти Вероника… Любой другой, только не этой. А теперь рядом с ней появился мужчина. Мужчина всегда отвечает за женщину. И этот легковес, эта муха — ему ответит.

— Пойдемте! — Вера решительно встала. Надо хозяина занять более важным делом, чем выяснение отношений.

— Можете считать меня трусихой, но я останусь здесь, — сказала молча курившая до этого Даша. — Плесните мне, пожалуйста, коньяку! У меня нет ни малейшего желания смотреть на серийного маньяка. Я его боюсь.

Подошел давешний посланец хозяина, ловко налил женщине спиртное и вновь отошел, растворился в углу. Даша одним духом выпила налитую ей порцию, подошла к темному большому окну. Ничего за окном было не разглядеть, кроме смутной непогоды.

Абдулов молча и хмуро, как черная туча, открыл дверь и направился вперед. В подвале будет удобнее выместить на Двинятине всю накопившуюся злость и раздражение. Тогда исчезнет превосходство этой хрупкой женщины.

— Я с тобой, — поднялся Андрей. По его тону было понятно, что этот вопрос не обсуждается.

У Веры вдруг закружилась голова. Не хотелось идти в подвал. Но было поздно… Ну-ка, психотерапевт Лученко!.. Возьмите себя в руки, откройте глаза и сконцентрируйтесь!

Они прошли через весь первый этаж дома. Андрей шел вслед за хозяином, держа Веру за руку, когда они спускались по длинной и крутой лестнице вниз. Абдулов открыл массивную двойную дверь, и они шагнули в знакомый уже Вере винный подвал. Казалось, так давно она была здесь, выручала шалопаев-студентов — целую вечность назад. Но прошла всего пара дней…

Им открылось обширное помещение. Стен почти не было видно, их заслоняли стеллажи с винами. Посреди винного зала в окружении охранников сидел убийца, И хотя руки его сковывали наручники, а ноги вместе со стулом оплетала веревка, чувствовалось, что четверо бойцов сильно напряжены.

При виде вошедших Самохвалов вновь принялся разыгрывать тот же спектакль: почесывался и ловко, несмотря на наручники, искал на себе блох, высунув язык, словно дебил. Над его физиономией поработали основательно: из носа и брови сочилась кровь, одна щека опухла, губы потеряли форму, двух передних зубов недоставало. Но это не мешало ему ломать комедию. «Тянет время, чтобы разобраться и попытаться удрать», — подумала Вера, вглядываясь в то, что осталось от черт лица. Удивлялась тому, как это она раньше, в кафе его не рассмотрела, не поняла, не почувствовала. Хотя ведь на барменов совсем не обращают внимания…

И во сне она видела именно это голубовато-бледное лицо. Теперь уже не бледное, а бурое от побоев, безбровое. Один глубоко посаженный глаз, будто из пещеры, выглядывал из глубокой глазной впадины и цепко наблюдал за окружающим. Второй заплыл багровым отеком. Худой и костистый, словно затянутый в кожу скелет, он казался нескладным из-за огромных ступней и длинных рук.

В эти секунды Лученко ощутила свинцовую тяжесть. От сидевшего исходила черная пустота, словно она оказалась в мертвых горах ночью. Темнота и опасность, каждый шаг грозит гибелью. И нет эха. Нет отзвука. Колодец души черен и затхл. Бесполезно спрашивать — зачем, почему. Бесполезно докапываться до причин. Они и так очевидны. Написаны на его лице теми буквами, которые умеет читать только Лученко. Ненависть к отцу, презрение к матери, зависть к младшим братьям и сестрам, чья жизнь сложилась иначе. Перенос внутрисемейной ненависти на чужих людей. Весь мир у него в долгу, и он мстит этому миру до последнего вздоха. У него отняли беззаботное спокойное детство. Заменили юность тяжкой заботой о выживании. Школа жизни началась в армии, продолжилась в колонии. Там он понял, в чем кроется загадка человеческой натуры. В страхе. И выработал формулу предельной жестокости. Позднее она превратилась в запредельную.

Что ж… Надо поговорить. Раз она уже здесь. Она сказала:

— Вадим Геннадиевич, единственное, что вы делали в своей жизни хорошо, — это кофе.

Она удивила его. Причем и сама не знала, откуда взяла ключ контакта, как отомкнула крохотную щелку в сумрачной душе. То была фраза, продиктованная интуицией, а не рассудком.

Самохвалов перестал чесаться и сосредоточился на женщине. Долго, пристально смотрел. Молчавший до сих пор, избитый, притворяющийся психом, он вдруг почувствовал потребность говорить с ней.

— Вы пришли за мной, — сказал он утвердительно. — Что, уже пора? Пришло время?

Вера не поняла, но сразу ответила: — Да.

—Хорошо… — Он немного расслабился. — Я вас видел там, в кнайпе. Вы были с этим… Художником. Он все время рисовал.

—Вы убили его за то, что он вас нарисовал? — задала Вера давным-давно мучивший ее вопрос.

— Можно сказать и так. Была еще причина…

—За что ты убил Веронику?! — Абдулов надвинулся на убийцу, снова собираясь кулаками выбивать из него признание.

—Дмитрий, — резко и недовольно сказала Лученко. — Вам сейчас лучше уйти.

Черный Абдулла с нескрываемым удивлением посмотрел на хрупкую женщину. Кто она такая, чтоб указывать ему — в его собственном доме? Что она о себе возомнила?! Теперь, когда убийца в его руках, он будет делать с ним все, что захочет! Сейчас он прикажет своим бойцам, они вышвырнут эту докторшу вместе с этим ее худосочным бойфрендом.

—Уберите их отсюда!

Четверо сделали шаг в сторону гостей.

—Эй! Спокойнее! — Андрей молниеносно закрыл собой Веру и приготовился к схватке, хотя заранее понимал: он один, а их вместе с этим монстром-хозяином пятеро. Шансов на победу маловато, даже для опытного айкидошника…

— Отставить. — Абдулов спохватился. Он же хотел взять реванш!

Да, именно так: реванш за проигранные ей, этой Лученко, очки и раунды. Он не потерпит, чтобы кто-то был сильнее. Чтобы кто-то мог сказать: я победил Черного Абдуллу. Пусть даже это красивая женщина… Вот он перед ним, этот парень. Отлично. Он за нее и ответит.

Гнев нарастал в нем, как летящая с гор лавина. Так бывало во время поединков. В какой-то момент он начинал чувствовать предельную ярость — и вымещал ее на противнике. Тогда боксерский спорт превращался в избиение.

Абдулов фыркнул, словно бык, и ринулся на Двинятина с такой силой, что по пути плечом задел одного из своих бойцов. Они еще не успели среагировать на команду хозяина и стояли возле гостей. Задетый парень отлетел к своему коллеге, тот его поймал, и они замерли в изумлении и растерянности. Помогать хозяину? Но он просто не может не справиться сам, с таким превосходством в весе. Еще рассердится на них, сочтет попытку помочь оскорблением. Стоять и смотреть? Что вообще делать?..

В первые секунды Андрею пришлось туго: он слишком сконцентрировался на находившейся чересчур близко Вере, опасался за нее. Внимание его рассеялось. Он сумел уклониться от прямых ударов, зато один мощный боковой удар бывшего боксера пропустил — тот задел правый бок. Дыхание перехватило. А он все наступал и наступал, наносил удар за ударом, не давая опомниться. Даже странно было, как такой крупный человек может двигаться с такой скоростью. Только уникальная реакция спасала Андрея от нокаута, он нырял и резко отклонялся в стороны, но все же пропустил еще несколько ударов по корпусу. Ребра затрещали, заныли.

В этот момент Лученко отошла назад на несколько шагов, освобождая поле для драки. Сейчас, когда она растерялась, больше ничего ей не оставалось делать. Вмешаться? Как?..

Андрей почувствовал, что Вера далеко, и сумел сосредоточиться на своем противнике. Тот все надвигался и молотил ручищами. Привычно для айкидошника предугадывая движения на миг раньше, чем их сделают, Двинятин использовал один из особенно сильных ударов Абдулова, в который тот вложил всю силу и движение огромного корпуса, — и наконец сумел применить самый простой прием: вывел его из равновесия.

Всей стодвадцатикилограммовой тушей Черный Абдулла рухнул на пол. Сила инерции была так велика, что он покатился, как огромная бочка, и врезался в стул с привязанным Самохваловым. Все произошло очень быстро. Удар, нацеленный в голову Двинятина, — уклон в сторону — захват бьющей руки и придание ей ускорения чуть в сторону и вниз — падение — столкновение со скованным убийцей.

Вера ахнула.

Самохвалов вместе со стулом отлетел к ближайшему стеллажу и так врезался в него, что весь подвал загудел. Стул разлетелся в щепки, а человек растянулся на бетонном полу безвольной тряпкой, разбросав руки и ноги.

Бойцы-охранники вышли из оцепенения и начали реагировать на происходящее. Двое бросились к хозяину, другие двое рванули к Самохвалову. Абдулов рычал и мотал ушибленной головой, с нее сыпалась бетонная серая крошка. Убийца лежал неподвижно.

— Кровь, — сказал один из охранников, показывая пальцем вниз.

Самохвалов упал ничком, лица его не было видно, а из-под груди медленно растекалась темно-красная лужица. Одна рука была неестественно вывернута.

— Готов, кажется… — сказал второй. — Тогда нельзя трогать. Пусть Петрович решает.

Абдулов же Дмитрий Петрович в это время пытался встать с колен на ноги, но не мог: подгибалась правая рука.

— Ключицу сломал, — подсказал ему опытный Андрей.

Он стоял в сторонке, массировал ладонями ребра и, морщась, пытался делать дыхательную гимнастику. Дышать было больно. Он посмотрел на Веру: она молчала. Нечего было ей сказать на все это. Только нестерпимо хотелось уйти, и снова кружилась голова.

Абдулов крякнул. Мог бы и сам догадаться: эту ключицу он ломал уже не раз. Потому и плечом дергал, что какой-то нерв там был поврежден. Ярость хозяина вошла в берега. Ни Лученко, ни ее друг больше его не интересовали. Только убийца.

Он сел, привалившись спиной к стеллажу с бутылками, и велел:

— Проверьте, что с ним. Если еще дышит — снова к стулу. Если нет… — Он посмотрел на стоящие в углу канистры с бензином.

Двое охранников склонились над Самохваловым. Один перевернул тело, второй придвинулся к мотнувшейся голове, чтобы послушать дыхание.

Внезапно лежащий на полу окровавленный человек взорвался молниеносными движениями. Короткий взмах рукой — и зажатая в его пальцах металлическая полудужка, обломок наручника, полоснула наклонившегося по шее. Брызнул кровавый веер. Капли еще не долетели до пола, а Самохвалов уже впечатал тяжелый ботинок в коленную чашечку второго охранника, тот обрушился вниз, но еще по пути на пол получил в пах все тот же обломок металла и взвыл высоким голосом.

А убийца уже встал на ноги в полный рост. Страшный, окровавленный, с висящими лохмотьями одежды и содранной кожи, с врезавшимися в грудь осколками стекла, он не ждал ни мгновения, он двигался со звериной немыслимой скоростью. Те двое, что помогали встать упавшему хозяину, только шаг навстречу убийце успели сделать — а он уже был возле них, прыжком оказался рядом. Сделал движение, будто бьет одного из них в солнечное сплетение, а когда тот закрылся — другой рукой резко ударил в глаз. И сразу повернулся ко второму. Единственное, что удалось бедняге охраннику, — вцепиться в обломок наручников и вырвать его у Самохвалова. Но и этот был пойман на обманное движение в пах, а получил удар как раз в солнечное сплетение. Огонь вспыхнул в его груди.

Секунд пять, может, прошло с момента, когда над Самохваловым склонились, а он уже уложил четверых и метнулся в сторону выхода. Но перед ним вырос Двинятин.

— Нет… — прошептала ослабевшая Вера. — Не надо…

Опытный боец айкидо, Андрей допустил одну ошибку: он слишком рассердился. Нужно было сразу «включить» противника в поле взаимодействия, принять в себя без ощущения отдельности, как учит эта практика самозащиты — и тогда можно было бы «вести» его. Контролировать малейшее движение атакующего не умом, а внутренним чувством, опережающей интуицией. В том и смысл айкидо, чтобы становиться с нападающим одним целым, лишать его опоры мягкими, плавными, геометрически точными движениями — и оставаться неуязвимым.

Но больно уж агрессивно он был настроен. Слишком чудовищен, отвратителен был Самохвалов. И Двинятин тут же поплатился: успел перехватить бьющую руку, но получил страшный удар рифленым ботинком по пальцам ноги. Боль пронзила все тело снизу вверх до самого сердца.

Спасло его лишь неожиданное вмешательство Абдулова. Тот сумел встать и левой рукой сзади изо всех сил ударить Самохвалова по почкам. Любой другой человек, наверное, упал бы с переломленным позвоночником. Но маньяк только врезался всем телом в бутылки. Он не чувствовал боли. Обернулся, совсем уже страшный, с торчащими из лица зеленоватыми осколками стекла, ударил Абдулова в нос и снова ударил, не чувствуя, что его тоже бьют. Раздался тошнотворный хруст, Черный Абдулла упал. Он не потерял сознания, с ненавистью глядя снизу вверх на Самохвалова, истекающего кровью, как и он сам.

Убийца выдернул из щеки острый осколок бутылки, зажал его в руке и сделал выпад в сторону шеи Двинятина. Тот перехватил руку, но не смог остановить. Так они и застыли в напряжении. Осколок стекла медленно, с дрожью приближался к пульсирующей на Двинятинской шее артерии.

«Если Андрей сейчас погибнет, — подумала в ужасе Вера, — виновата буду я.

Это я всегда окружена преступлениями и сую в них нос.

Это я его затащила сюда. Ко мне он примчался.

Это меня он защищает. Что ж стою?»

Ее страх за Андрея резко застучал в висках, нестерпимо горячей волной охватил голову. И тут же эта волна выплеснулась из нее, дунула вперед. Стеллаж с винами, у которого схватились в единоборстве двое мужчин, задрожал, как при землетрясении. Бутылки с оглушительными хлопками раскалывались одна задругой. Двинятина какой-то силой оторвало от убийцы и отбросило далеко в сторону, он не устоял на ногах, с удивлением взглянул на свою подругу. Та с прищуром смотрела на Самохвалова. Помост обрушился на него, посыпалось стекло, выдержанное дорогое вино разлилось озером. Казалось, пол винного подвала обагрился реками крови.

Убийца не шевелился, погребенный под обломками. Вера вновь задышала. Получилось…

Она быстро огляделась. Абдулов ошарашенно смотрел на разрушения, устроенные одним взглядом этой женщины, и не мог двинуться с места. Оцепенел и Андрей, он весь подался вперед и не отрывал взгляда от Вериного лица. Единственный оставшийся в живых охранник дрожащей рукой поднес ко рту микрофон и что-то зашептал.

Прихрамывая, подошел Андрей, обнял ее.

—Он успокоился наконец? Этот… Надо узнать, жив убийца или мертв, — сказал он.

Она прислушалась к себе, ответила:

— Жив.

—Ччерт… — плюнул мужчина.

Обращаясь к охраннику, Вера сказала:

—И аптечку пусть принесут. Поскорее!

Тот посмотрел на хозяина. Все еще лежащий, но в сознании, Абдулов кивнул.

В подвал ворвались люди, много людей. Подбежали к Абдулову, подняли, усадили, захлопотали вокруг него с аптечкой и льдом, достали бинты. Тот оттолкнул аптечку, кивнул на Веру и Андрея, себе забрал только лед. Зачерпнул ледяные кубики левой рукой, поднес к носу, зашипел от боли.

Аптечка оказалась у Веры в руках. Упавший стеллаж уже поднимали, груду разбитого стекла убирали. Работники бумажного магната хлопотали, как муравьи. Абдулов что-то сказал кашемировому помощнику, и несколько человек встали вокруг с пистолетами в руках. Тогда Лученко подошла к нему и негромко сказала:

— Еще несколько минут, и он ваш.

— Ладно.

Вытащили убийцу. Вера с аптечкой в руках приблизилась к нему, Андрей тут же оказался рядом и страховал ее, забыв о нестерпимо болевшей ноге.

Самохвалов был весь изранен и не шевелился, но смотрел осмысленно. Вера быстро и ловко перебинтовала несколько самых глубоких порезов. Присмотрелась, сказала: «О господи…»

— Что? — спросил Андрей.

— Вот… — Из раны на шее толчками лилась кровь. Сонная артерия… — Можешь остановить?

Не рассуждая, Андрей схватил пластырь и заклеил порез. Потом еще и еще налепил сверху и сбоку полоски пластыря.

—Ненадолго хватит.

—Подержи его, — попросила Вера.

Андрей и не думал оставлять ее одну с этим выродком. Он приподнял костистое тело, прислонил к упавшему боку стеллажа.

Самохвалов впервые чувствовал себя беспомощным. Руки и ноги его не слушались, в ушах громко звенело, он плохо видел. Жизнь вытекала из его шеи. И внезапно захотелось ее удержать — остро, жадно. Странно, но ему невероятно не хотелось умирать! Губы его задрожали, он заговорил быстро, хрипящим шепотом:

—Сделайте что-нибудь, помогите… Вы же доктор…

— Уже сделали, — ответила Лученко. — Можете говорить?

—Да… — Пока он говорил, ему казалось, что жизнь не вытекает. Ниточка разговора держала его на поверхности.

—Почему кинжал?

Он понял.

— Он же не такой. Тогда и оружие должно быть не таким. Хотя вы все говорили о нем: «Гений, гений»… Делает какие-то немыслимые фильмы. Я отпросился и пошел посмотреть. Ничего в «Истории дуба» такого нет. Скука… А все с ума сходят. Значит, опять сплошное вранье… И никакой он не гений…

— Вам стало завидно. Понимаю. Фильм вас потряс, только вы не поняли чем. Вы даже плакали, как когда- то в детстве. А потом испугались. Вы испугались того маленького Вадика, который, казалось, уже давно умер в вашей душе. А Ветровский фильм его разбудил. И вам стало страшно. Поэтому вы решили убить создателя фильма.

—А вам в детстве когда-нибудь приходилось…

Его отец работал на бойне при мясокомбинате. Убой скота был частью его повседневной жизни. Дома он изощренно издевался над женой и сыном. Однажды он показал сыну, как поступит с ним за непослушание. Отец посадил его любимого котенка в тиски и зажал маленькое тельце. Вопли и дикий вой несчастного существа долго звучали в ушах ребенка. Вид окровавленного куска плоти, только недавно живой, теплой и пушистой, стал непрекращающимся кошмаром всей последующей жизни. Вернувшись из армии, он зарезал сначала отца, мать, а затем всех родственников, живших поблизости. Ведь они не проявляли к нему в детстве ни малейшего сочувствия, хотя знали, что происходило в их семье. Так он восстанавливал справедливость, как он ее понимал…

Либо разговор действительно возвращал его к жизни, либо Двинятину удалось остановить кровотечение, но Самохвалов чувствовал, что ему стало лучше. «Жить, — думал он с удивлением, — странно, почему я раньше не понимал, как это хорошо. Любой ценой — жить!» Того, кто командовал, внутри теперь не было. Отныне он будет другим. С радостью он ощущал, как горят раны, как болит все тело. Чувствовать боль было счастьем.

Абдулов уже стоял, поддерживаемый со всех сторон. Он дал ей несколько минут. Но довольно.

— Хватит. Финиш, — гнусаво сказал он. Нос хозяина был залеплен марлевыми подушками.

К Самохвалову подошли, чтобы забрать, протянули руки. Он поспешил спросить у докторши:

—Есть шанс, что меня признают психом?

—Нет. Опытного психиатра вы не проведете.

—Не все же опытные…

Вера знала, что Самохвалову ни перед какими экспертами не придется демонстрировать свои фокусы. Черный Абдулла не отступится от своего. Кровь за кровь. За глубокое, долгое, беспредельное страдание он отплатит точно такими же муками.

Она поднялась и вместе с хромающим Андреем двинулась к выходу. Ни слова не говоря, прошла мимо Абдулова, вышла из подвала. Тут их догнал дикий вопль Самохвалова, но Андрей поспешил закрыть тяжелую дверь.

В гостиной Дарья бросилась ей навстречу.

— У тебя такое измученное лицо! Ты все узнала, что хотела?

Вера молча кивнула ей. Не было больше ни душевных, ни физических сил.

В гостиницу они доехали на такси. В номере Вера уснула, положив Андрею голову на плечо. Ей ничего не снилось.

18

Лидия Завьялова сидела напротив Веры Лученко у окна. Рядом с ней забралась с ногами на полку Дарья Сотникова. Женщины молчали. Андрей хотел выйти из купе, чтобы попросить у проводника чаю. Но ему сказали, чтобы он перестал суетиться со своей загипсованной ногой. Мужчина с обидой возразил, что он и на костылях прекрасно двигается. И вообще, из-за перелома ступни ему постоянно хочется чаю.

— Хулиганить тебе хочется, а не чаю, — сказала Вера. — Мальчишка. Сиди уже. Вон, морда вся в пластыре… Придет проводник за билетами, тогда попросишь.

Поезд Львов — Киев набирал ход.

Старый город с крышами цвета клюквенного морса, с узкими улочками, древними храмами и наполненными густым ароматом кофе кнайпами остался позади. Старый, интеллигентный, тихий город. Так казалось тем, кто приезжал сюда в поисках исчезнувшей из жизни интеллигентности. И многие находили не то, что искали. Так часто бывает.

Вера Лученко, как всегда, нашла приключения на свою голову. Хотя искала развлечений. Нашла кровь и смерть, которые и в старых интеллигентных городах случаются. Но ей не хотелось думать о том, что уже позади. Да и Львов все-таки не оставил мрачного следа в ее душе. Люди — это одно, они бывают всякие, а город — это другое. Многим городам не везет с людьми, хотя как раз люди порой жалуются на свои города… А город молчит, он пожаловаться не может. Город просто показывает тебе свои картинки и говорит с тобой на своем языке, в надежде, что у тебя хватит воображения его понять.

У Веры воображения хватило. В день накануне отъезда она оставила травмированного Андрея в номере и пошла пройтись по улицам. Думала о своем, а потом спохватывалась и старалась не думать, а только смотрела. Ее воображение разбудили львы, поселившийся в каменных средневековых улочках прайд. Царь зверей господствовал на улицах Львова. Перед входом в ратушу два льва держали щиты с гербом города. При въезде город охраняли львы со строгими лицами, мордами их как-то даже неудобно называть… Возле Музея украинского искусства отдыхал старый-престарый лев. Интересно, сколько знает он львовских легенд? Теперь, наверное, станет рассказывать о «львовском вампире»… На двери дома тоже лев с железным кольцом в пасти и закрытыми глазами. Он спит до тех пор, пока в дом не придет незваный гость и не постучит кольцом в дверь. А вот еще молодой крылатый лев на капители рельефной колонны…

Зверей много: львы-маскароны с похожими на человеческие лицами, львы-кариатиды, поддерживающие балконы, позолоченные музыкальные львы в стиле ампир, украшающие кресла в оперном театре… Можно себе представить, сколько опер услышали они за годы службы. Сколько хрупких балерин проводили сонными глазами.

Она незаметно для себя забрела тогда в один из двориков на улице Пушкина и там тоже увидела льва. Его лицо напоминало актерскую трагическую маску. Этакий львиный король Лир, даже пальцы-лапы у него трагически согнуты, Это был последний из львов, и Вера решила с ним попрощаться, погладила несчастного Левушку по каменной гриве. Жест утешения…

Открылась дверь купе, и вошел проводник. Вера узнала Михаила, Лидиного поклонника. Он с привычным деловито-услужливым выражением лица протиснулся в узкое пространство купе, увидел Завьялову и просиял.

—Снова вы?! Моя ненаглядная актриса! — Он попятился обратно в коридор.

—Снова я! — Завьялова улыбнулась одной из своих улыбок «для поклонников».

— Куда же вы? Мы чаю хотим, — сказал Андрей.

—Да разве ж это чай? У меня для вас есть настоящий. Цейлонский! Я сейчас! Метнусь, одна нога тут, другая там!

Пассажиры переглянулись. Лидия картинно развела руками:

— Восславьте меня, дети мои! Благодаря моей дикой популярности вы сейчас будете пить не мочу молодого поросенка, а настоящий листовой чай из сказочной чайной страны Цейлон.

Им всем хотелось шутить, ерничать — наверное, чтобы вытеснить из памяти пережитое… Подруги с серьезными лицами согласились восславить популярность и дружно постановили, что следует брать с собой Завьялову во все поездки — для повышения комфортности условий. Лида задрала нос. Потом спохватилась:

—Верунь, ты помнишь, этот же проводник пугал нас по дороге во Львов «проклятыми книжками». Да, да! Точно. Я вспомнила! Он тогда нас стращал, что тех, кто берет забытую книжку, обязательно убивают. И статью давал почитать.

Сотникова была не в курсе связанной с книгами предыстории. Она сказала:

—Ничего не поняла. А книжки тут каким боком?

— И что же было в этой статье? — поинтересовался Андрей.

Лида рассказала.

—Но я тоже не поняла, при чем тут книги, — сказала она. — И ты, Веруня, так и не объяснила, как тебе удалось все это распутать. Мамсуров только и успел мне сообщить, что ты выяснила, кто убил Эдика Ветрова. Поэтому менты сняли с Кармен все обвинения и порвали ее признание. Честно говоря, я так толком ничего и не поняла. Может, расскажешь?

—Действительно, — присоединилась Дарья. — Я хоть и была с тобой там, в особняке Абдулова, но тоже не очень поняла… Как ты все это вычислила — ладно, ты вообще уникум. Но как получилось, что бармен той кнайпы, терроризировавший страхом весь город «львовский вампир» и убийца режиссера — это один и тот же человек?

—И еще осужденный, сбежавший из колонии. И еще приговоренный к казни убийца и маньяк. Каким образом ты поняла, что все эти злодейства — дело рук одного? — Двинятин только теперь задал вопрос, не дававший ему покоя с тех пор, как он увидел Самохвалова в винном подвале.

В купе появился нарядный проводник с цейлонским чаем. В каждом стакане лежало по желтому колесику лимона. Лида мило помурлыкала с ним, и поклонник ее таланта и красоты вскоре оставил пассажиров. Все посмотрели на Лученко.

—Между прочим, помог мне раскрыть это дело ты, Андрей, — сказала она Двинятину.

—Я?! — изумился тот.

—Да, ты. А кто мне рассказал о коане, Пушкин, что ли?

— Что такое коан? — Лида удивленно распахнула свои небесно-голубые глаза.

—Объясни ты, у тебя это лучше получится, — попросила Вера своего гуру.

— О, в таком обществе, я не подготовился… Ну ладно. — Андрей усмехнулся в усы. Ему приятно было блеснуть знаниями перед Вериными ушлыми подружками. Он привел им пример про звук хлопка одной ладони.

— Но одной ладонью нельзя сделать хлопок! Такого звука нет. Нельзя хлопать одной ладонью! — поспешила запротестовать Завьялова, считавшая себя знатоком аплодисментов.

—Почему же? Вот! — Даша похлопала ладошкой по столу. — Это хлопок одной ладони.

— Правильно, — похвалил ее Двинятин. — Звук не такой, как при аплодисментах. Но это хлопок одной ладони.

— Какая ты у нас… сообразительная! — буркнула уязвленная Лида. — Для чего вообще нужны эти ваши коаны?

—Для инициации перехода в другую, не повседневную форму сознания. Чтобы решить неразрешимую задачу.

—Хм… Интересно! Можно попробовать использовать коан в рекламе, — размечталась Даша.

— Ничего я не понимаю ни в ваших дзенах, ни в этих высших формах сознания, — сказала недовольная Лида. — Считайте, у меня низшая форма! При чем тут этот коан к «львовскому вампиру»? Как он мог помочь найти убийцу Ветрова? Что вы мне голову морочите?

—Послушайте, — вмешалась Сотникова, — давайте попробуем не отвлекать Веру от ее рассказа, а? Не будем уводить ее в сторону, потерпим! Пусть она нам объяснит главное: как ей удалось докопаться до сути.

—Можно подумать, только я ее отвлекаю! — надулась Завьялова.

—Я тоже отвлекаю, — примирительно заметил Двинятин. — Мы слушаем твои «объяснялки», Веруня.

Вера посмотрела в темное окно, где старуха зима все трусила и перетряхивала свою бесконечную перину. Взгляд ее прозрачных глаз затуманился.

— Знаете, я и сама пытаюсь отыскать то, за что я зацепилась. Сперва я поняла, что убийства не были запланированы. Это единственное, что их объединяло. Все они были спонтанными. Нет, я не с того начала. Это я потом додумалась… А сперва… Сперва была атмосфера. Над городом сгущался страх. Еще в поезде, когда мы ехали во Львов, проводник нам рассказал о каких-то странных убийствах, о «проклятых книгах» и «львовском вампире», убивающем своих жертв из-за книг. Это было нелепо и потому особенно страшно. Приехав в город, я стала чувствовать его слишком настороженно, что ли… Страх, как холодный зимний туман, проникал всюду. Не успели мы поселиться в гостинице — и сразу же горничная рассказала мне о бунте заключенных. Оказывается, во львовской колонии сидел маньяк Вадим Самохвалов, совершивший тридцать семь жестоких убийств.

— Об этом же все газеты писали! — воскликнула Дарья. — Это тот самый Самохвалов, который несколько семей в своем поселке вырезал?

— И по телевизору показывали, — встряла Лидия.

—Да. Там была целая трагическая предыстория. Ловили его долго, никак не могли поймать. Вместо настоящего маньяка несколько раз арестовывали ни в чем не повинных людей. Выбивали из них признательные показания. От побоев и пыток невинные сознавались в том, чего не совершали. Их судили и приводили смертный приговор в исполнение.

— Расстреливали невиновных? — поднял бровь Двинятин.

—Да, Андрей. Прежде чем сумели изловить Самохвалова, троих несчастных расстреляли, поскольку они сами себя оговорили.

— Какой ужас! — Даша высморкалась в батистовый платочек.

— Наконец, несколько лет назад милиции удалось его схватить. Его судили и приговорили к высшей мере. И тут Украина вместе с другими странами подписала конвенцию об отмене смертной казни.

Вера сделала глоток воды. Помолчала.

— Ему изменили меру пресечения на пожизненное, — догадался Андрей.

—Из камеры смертников его перевели в общую камеру. Это сработало как психологический детонатор. Начались массовые волнения. Кстати, еще находясь в камере смертников, он писал прошение на имя президента. Как ни странно, он просил не о помиловании, а о том, чтоб его расстреляли. Хотя я как специалист как раз понимаю почему… Но никто так и не взял на себя смелость что-то решить. В общей камере, куда его перевели, его пытались убить. Но и он был опытным зэком, и тюремное начальство велело его не трогать. Раз он подавал прошение о смертной казни, а его не казнили — значит, кому-то он нужен там, в высших эшелонах… Так рассудили тюремщики. И сглупили. Ведь когда начался бунт, когда люди стали резать себя и всячески истязать в знак протеста, в тюрьму приезжали бригады «скорой помощи». Вот тогда-то для него открылась возможность сбежать. Он воспользовался ситуацией и совершил побег.

— Почему они это скрывали?! — не утерпела Завьялова. Дарья посмотрела на нее с осуждением.

—Видимо, не хотели сеять в городе панику, пугать людей, — вместо Веры выдвинул свою версию Андрей. — Верочка, продолжай, пожалуйста.

— Потом сложилось так, что я случайно познакомилась с двумя будущими жертвами. С Вероникой, женой Абдулова, и с Ветровым. Когда маньяк убил Веронику, он прокололся, поскольку принял сумку за книгу. И потому совершил убийство с особой жестокостью. Не только разорвал ей артерию, но зажарил в солярии…

—Какой ужас! — Лида закрыла лицо.

— А убийство Ветрова случилось практически рядом со мной. В твоем номере, Лидуша.

—К вашему сведению, я потом не могла спать у себя! Мне Эдя мерещился с кинжалом в груди! Пришлось ночевать у Авраама! — Актриса изобразила на лице страдание.

— Бедняжка! — иронично посочувствовала ей Сотникова. Но Лида иронии не уловила.

—Вера, прости, но все-таки: откуда ты это узнала? — Двинятин смотрел на свою подругу не просто с любопытством, а с удивлением и сочувствием, как же она умудрилась вляпаться в такое.

— Я же про горничную говорила. В первый же день здесь, во Львове, горничная Романа рассказала мне о своем брате, отбывающем наказание в колонии. От нее я узнала о волнениях и массовых суицидах. Потом, после убийства Ветрова, об этих же событиях я услышала от начальника отдела особо тяжких преступлений. После убийств в городе, да еще таких жестоких, догадаться о бегстве опасного маньяка Самохвалова было нетрудно. Еще вопросы будут?

— Между всеми этими смертями не было ничего общего. На первый взгляд. Да и на второй тоже, — продолжала Вера. — Кроме их спонтанности… Не за что было зацепиться, пока в милиции мне не показали блокнот Ветрова..

—А книги? — снова не утерпела Лидия.

— Нет. Книги были важной деталью, но не решающей. И ведь на убийстве Ветрова никакой книги не было! Просто умирающий человек нарисовал чашку кофе. Это было странно. И не давало мне покоя.

— Ну, Эдик — он был такой… Непредсказуемый гений, — сочла нужным по-своему объяснить необъяснимое Завьялова,

— Вот в этом ты права. Эдуард Ветров был действительно не просто талантливым режиссером, он был художником с образным мышлением. Постоянно рисуя людей в своем блокноте, он не только делал очень похожие, талантливые шаржи, но и стилизованные мультяшные рисунки-пиктограммы. Они передавали когда характер, когда сферу деятельности человека. А когда и вообще мнение художника. Например, свою жену Кармен он изобразил в виде бинокля.

— Почему? — удивился Двинятин.

— Потому что она за ним всю дорогу подглядывала! — расхохоталась Лида. — Браво, Ветров!

—Веруня, прости, но мы, по-моему, ушли в сторону. Ну нарисовал он чашку кофе, дальше что? — попытался вернуть разговор в нужное русло Двинятин.

—А то, что это было прямое указание на убийцу. На бармена той самой кнайпы, где мы чаще всего тусовались. Убийца не случайно вырвал из Ветровского блокнота рисунок с шаржем на себя. Именно его рисовал Ветров, когда ты, Лида, знакомила нас всех. Помнишь, в кафе вошел Мамсуров, и Эдуард пересел к барной стойке? Тогда-то он стал рисовать бармена.

— Не подозревая, что рисует серийного маньяка… Как вы понимаете, Самохвалову ни в коем случае не хотелось, чтоб его лицо увековечивалось, — подытожила Сотникова. — А почему он не скрылся, не сбежал из города?

— Самохвалов точно знал: на всех вокзалах и аэропортах его будут ждать усиленные наряды милиции. И решил спрятаться в городе. Никому такая наглость не могла прийти в голову. Более того, он и первую свою жертву, бармена, убил именно потому, что решил занять его место. Быть все время на людях — самый лучший вариант для того, кто решил надежно спрятаться.

— Как писали великие мастера детективов: где легче всего спрятать лист? В лесу. Труп — среди трупов. А беглецу, сбежавшему из местной колонии, легче всего раствориться в гуще народу, здесь же! — подал свою реплику Андрей.

—Думаю, он случайно зашел в первое попавшееся кафе. Пока бармен угощал его кофе, он напряженно думал, куда бы ему спрятаться. — Вера не торопясь сделала глоток чаю. — И решил занять его место.

Она не стала рассказывать никому про сны, где видела почти каждое убийство. Ни к чему будоражить подруг и расстраивать Андрея. Тем более что она так и не смогла бы объяснить, почему они ей снились.

— Как это его так легко взяли на работу? — удивилась Даша.

— По-моему, у него какое-то специальное образование. Полковник говорил что-то о кулинарном техникуме. Но на самом деле это просто везение, ведь никаких документов Самохвалов предъявить не мог. Аниматоры наводняли кафе ежедневно, ели ипріли, срочно требовался бармен взамен убитого. Второпях, в стремлении не упустить выгоду взяли того, кто пришел и доказал свое умение орудовать у стойки…

—Но при чем тут вся эта байда с «опасными книгами», будоражившими город слухами и ужасами?

— О! Вот тут ты, Дашка, попала в десятку! Именно этот вопрос не давал мне покоя. Это был последний пазл, без которого не складывалась картинка. Почему был убит бармен, понятно. Самохвалов буквально через несколько дней занял его место в кнайпе. Но рядом с телом бармена была найдена книжка. И рядом со второй жертвой, девушкой-студенткой, тоже была найдена книжка. Наконец, Веронику Абдулову он убил в тот момент, когда она была в солярии с сумочкой, как две капли похожей на книгу в дорогом окладе. Вначале казалось — убийца ненавидит книги. Но я быстро догадалась, что это он так наказывает читающих. Почуяла, что убивает книгоман, книжный наркоман, которому не давали читать. Полковник милиции подтвердил мою смутную догадку. В колонии, где сидели Самохвалов и брат горничной, есть библиотека. А библиотекарем в ней — вор в законе. То есть большой авторитет. Как я сообразила, он своей волей решил не выдавать книг убийце. Если уж физически его не тронешь, то хоть так можно наказать.

—Подумаешь! Тоже мне наказание! — фыркнула Сотникова. — Он что, такой интеллектуал, без книжек прямо жить не может?

—А я понял, в чем тут соль, — вмешался Андрей. — Ты, Даша, не учитываешь ситуации. Масса людей изо дня вдень в замкнутом пространстве. Чем они там заняты? Я не хочу обсуждать распорядок их дня, поскольку не знаю его. Но в одном уверен: для многих зэков книги — это возможность хоть ненадолго очутиться в другой реальности. Понимаешь?

—Ты прав. Книга в тюрьме совсем другая вещь, чем на свободе, — откликнулась Вера. — Я думаю, многим она заменяет беседу со священником.

—Ага, с психотерапевтом! — скептически скривила рот бизнес-леди.

—Скорее всего, именно так. У заключенных есть много времени, чтобы подумать. А книги этому процессу помогают.

—Ладно. Я не буду с тобой спорить. Ты — психотерапевт, тебе видней. Однако мне все же с трудом верится, что, читая Чехова или Гоголя, зэк всерьез начинает задумываться над тем, как он неправильно раньше жил, видите ли.

Вера не стала доказывать Даше свою точку зрения. Но она давно уже была убеждена, и ее убеждение строилось на практической ежедневной работе в клинике: искусство способно врачевать человеческую душу.

— Я понимаю твой скептицизм, Даша. И я не специализировалась на психологии зоны. Но, тем не менее, в деле «львовского вампира» ключевая деталь — это книга. Представь себе, что культура, или духовность, если хочешь, существует в нашем организме на биологическом уровне… Кстати, еще о книгах. Мне помогла такая не очень серьезная игра под названием «люди-книги». Я вообразила, что люди похожи на книги, и каждого из знакомых пыталась охарактеризовать. Решить, какая он книга. Эдик Ветров у меня был детской книгой, Кармен — сентиментальным романом, Олаф — романом историческим.

—А я? — спросила Лида.

— Ну конечно, подружка, ты — любовный роман.

—А я, а я?! — запрыгал на сиденье Андрей.

—Так, спокойно! Не буду больше никого определять, надоело. Вот Абдулов, помнится, у меня был боевик.

Действие с первой секунды, решительность и напор, но и примитивность сюжета…

— Ну а ты сама? — усмехнулся Двинятин. — Хочешь, скажу? Ты — Вера Лученко, человек-детектив. Загадочен и таинствен… Ой, не щипайся! На самом деле человек- детектив любит симметрию, чтобы на все разгадки нашлись отгадки, на все вопросы — ответы, чтобы восторжествовала справедливость и был наведен порядок.

Друзья рассмеялись.

— Вот что мне странно, — сказала Лида. — Маньяк сбежал. Спрятался во Львове. Устроился барменом, убив предыдущего работника. Какая-то страшная логика в этих поступках есть. Но дальше, дальше-то что? Зачем нужно было убивать других людей? Удрал из тюрьмы — сиди тихо и не высовывайся. Почему он снова взялся за старое? Да еще книги эти оставлял. Как знак какой-то? — Актрису передернуло от представленной картины.

— Пойми, книга для него не просто предмет, а та ценность, которой его в заключении намеренно лишали. Этими преступлениями он как бы кричит: «Вы не удовлетворили мое прошение о смертной казни? Тогда я снова буду вас убивать! Вы отказали мне в книгах? Я накажу всех, кого встречу с книгой в руках! Пусть книга станет для вас смертельно опасной!»

Они помолчали.

—Не устала, Верунь? — спросил Андрей.

—А что? Есть еще вопросы?

—Есть! — вспомнила Завьялова. Она даже вскочила от возбуждения. — Как ты сумела тогда, на Эльзином показе, справиться с Черным Абдуллой? И как нашла сумочку, а? Давай, признавайся!

—Помнишь сказку про аленький цветочек? Там были красавица и чудовище. Я как увидела Абдулова с его женой, как он на нее смотрит — сразу поняла, что они из этой сказки…

—Верка, не издевайся!.. — надулась Лида. — Ничего не понимаю.

— Ну, он чудовище. Огромный и грубый, всемогущий и свирепый. А она — красавица и любит его. И в благодарность за эту любовь он к ней испытывает нежность. Все для нее может сделать. Она, я уверена, любую вспышку его ярости могла остановить. То есть, по сути, управляла им.

— Ой, поняла! — завопила Лидия, хлопая в ладоши. — Фильм «Кинг-Конг»! Там эта гигантская горилла тоже таяла от любви к девушке! И ее звали, когда надо было чудовище остановить.

— Ну вот, видишь. Стоило мне Абдулову сказать слова-пароли «сумочка», «Вероничка» — как он ослабевал, таял и подчинялся женскому нежному началу… А сумочку нашла элементарно. Ее Миркин спрятал.

— Ну да?! Как догадалась?

— Элементарно, Ватсон. По спине Рудольфика. — Вера получила удовольствие, наблюдая, как у слушателей округлились от удивления глаза. — Объясняю для необразованных. Он был в тонком джемпере поверх рубашки. И если с лицом он справлялся, то спина его полностью выдавала. Мышцы напрягались. В общем, поверьте, наше тело умеет разговаривать не хуже языка.

— Значит, теперь воров по спинам будут вычислять? — улыбнулась Сотникова. — Если уж ты по спине можешь, то…

— Не так в лоб. По спине я поняла, что он имеет отношение к исчезновению сумки. Почему все остальные расслаблены, а Миркин нервничает? На воре шапка горит. Я предположила, что он взял и спрятал. Потом, это мог сделать только свой, во время аукциона или показа, так? Где ему спрятать, если он никуда из бутика не выходил? Только в офисе. Мы с ним займи в офис, и первый его взгляд был на гримировальный столик. Почему? Потому что именно там он припрятал сумку.

—Зачем же такие сложности? — спросил Андрей.

—А он в нее был безответно влюблен. И то ли хотел

так привлечь ее внимание, то ли, что вероятнее, уберечь от опасности, напуганный слухами о «книжных убийствах». Ведь это была именно сумка-книга.

—Ух ты, — сказал Двинятин. — Выходит…

—Да, — печально кивнула Лученко. — Выходит, если бы я не нашла и не отдала ей сумку, Вероника была бы сейчас жива…

—Да я не то хотел сказать! — вскинулся Андрей. — А наоборот… Ведь он догадался об опасности, что эта сумка может ее убить. Значит, сильно любил.

—Я вообще многое сделала неправильно, — вздохнула Вера. — Не надо было мне отдавать Самохвалова Черному Абдулле. Надо было ментов подключать. Тогда ничего этого, страшного, в подвале не случилось бы…

— Верка, что ты вечно хочешь быть святее Папы Римского! — возмутилась Даша. — Он от правоохранителей один раз сбежал, мог и еще раз сбежать.

— Все, — сказала Вера. — Устала рассказывать.

— Отдыхай, — сказал Андрей. — А хочешь, я за тебя отвечу еще на один вопрос? Вот почему надо было на объявление о карнавале звать всех, если ты знала точно, кто убийца? Ответ: чтобы его не спугнуть. Ведь он в качестве бармена наверняка слышал все ваши разговоры там, в кафе. И знал, что подозревают многих. Значит, надо было всех звать, чтобы он не заподозрил подвоха. А Ересь со своей идиотской книгой здорово тебе пригодилась: ведь маньяк возбудился именно при виде книги в ее руках!

—Я всегда знала, что ты не только красивый, но и умный, — Вера погладила его по щеке.

Снова в купе наступила тишина. Каждый из четверых путешественников задумался о своем. Но время от времени они поглядывали на Веру Лученко, не переставая удивляться тому, как работает ее удивительная голова.

Вера сидела, прикрыв глаза и откинувшись на подушку. Абдулов и его команда, наверное, уже наказали убийцу Вероники. Израненного, но все еще живого, они облили его бензином и сожгли. Иначе боксер не поступит: кровь за кровь.

Затем он пригласит к себе в гости Бабия и Полякова. После сауны и принятия внутрь большого количества крепких напитков Черный Абдулла скажет им, что органы могут больше вампира не искать. Они все поймут и не станут задавать лишних вопросов.

Официальная версия, что серийный маньяк сбежал в Европу, подтвержденная польскими службами, так и останется на бумаге. Рина Ересь вернется в столицу в новом амплуа вампирши. Она будет без устали бегать по всем телеканалам, газеткам и журналам, навязывая им себя в качестве «жареной» новости. Когда ее перестанут приглашать, она все-таки напишет свою книгу, найдет издателей и напечатает. Презентацию покажут по телевидению, и ровно через неделю книгу вместе с автором забудут.

Кармен увезет тело мужа в Москву. Там его похоронят со всеми заслуженными почестями.

Олаф после окончания дела заберет из милиции свой раритетный казацкий кинжал и положит на самое почетное место в своей коллекции. Он будет им особенно гордиться и показывать всем желающим. Еще бы! Ведь им убили его учителя, гениального Ветрова…

Поезд стремительно уносил их прочь из Львова, подальше от фестивальной суеты, от страшных событий и от людей, не имевших к ним теперь уже никакого отношения. За окнами сгущалась зимняя ночь. Снежинки липли к стеклу неясными силуэтами, как холодные прощальные поцелуи Снежной королевы, которая напоследок накрылась сине-фиолетовым бархатом неба. Лунная чаша лежала на боку, из нее высыпались крохотные осколки звездной алмазной пыльцы. И где-то у края небесной скатерти угадывалась лужица Млечного Пути, разлитая из кастрюли Большой Медведицы.

Ночь стояла над поездом — прекрасная, таинственная, колдовская. Те пассажиры, кто не спал, смотрели в окна вагона, и кое-кто из них вспоминал, что такую же зимнюю ночь уже описал когда-то Гоголь.

А лучше его описать и невозможно.