home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Институциональный генезис

В большой мере эта ситуация связана с отмеченной выше слабостью этического фундамента институциональной среды в нашей стране. Без такого фундамента, как это хорошо известно и из теории и из истории, невозможно последовательно эффективное функционирование институтов.

Этическая среда в России довольно специфична, она давно приобрела двухсекторный характер: одна этика для «своих», другая же, совсем иная, действует в сфере формальных отношений. В кругу «своих» (родных и близких) высокие этические требования в основном сохранили свое значение, реальное регулятивное влияние. Беседы на кухне давно превратились в один из своеобразных социальных институтов воспроизводства высокого нравственного климата в этом секторе. Но этот же институт формировал устойчивое недоверие к формальным институтам, где действовала совсем другая мораль. Их деятельность воспринималась, в том числе и под влиянием «интеллигентской религии», как чуждая, в которой царят ложь и фальшь. В результате в отношении к этим институтам доминирует глубокое недоверие.

Специфика отечественного институционального генезиса связана с тем, что формальные институты в ходе социальной трансформации не обрели необходимого этического фундамента. Это обстоятельство – источник институционального кризиса. Недоверие питает оппортунистическое поведение населения и, соответственно, ведет к дисфункции институтов постсоветского общества. Его выражение – общепризнанный тотальный высокий уровень коррупции.

Таким образом, налицо парадокс: институциональный кризис, с одной стороны, и существенное, эмпирически подтвержденное повышение институциональной стабильности – с другой.

Предпосылка для этого – отсутствие глубокого уважения к легальным нормам, основе функционирования формальных институтов. Уважение к таким нормам обычно имеет этические корни: религиозную мораль, авторитет харизматического лидера, историческую традицию соблюдения законов. Отсутствие же в отечественной традиции таких этических источников привело к специфике нашего институционального развития. Основой формирования постсоветских институтов стали не универсалистские, а партикулярные ценности и отношения, укорененные в том секторе этики, где действовали нормы для «своих». В условиях, когда универсалистские ценности не стали регуляторами, необходимость социального регулирования привела к использованию тех механизмов, которые его обеспечивали.

Таким образом, под оболочкой формальных институтов чаще всего скрываются локальные сети межличностных отношений, основанные на сугубо партикулярных ценностях. И, соответственно, характер функционирования институтов в большой мере зависит от уровня интеграции этих сетей. Такая модель институционального генезиса создавала огромные предпосылки для системной коррупции. Коррумпирование человека со стороны членов таких сетей зачастую означало установление контроля над всем институтом.

Расширение пространства действия указанных норм происходило через наращивание числа «звеньев», включенных в пространство доверия, через гарантии и поручительства «своих». Факт грубого нарушения норм грозит «выбрасыванием» виновного за пределы конвенции.

Не случайно частое упоминание о партийных или комсомольских корнях многих бизнес– или политических группировок. В этом же ряду и сети доверия сотрудников спецслужб. Ранее налаженные каналы коммуникаций были исходной канвой для неформальных институциональных структур.

Локальные примеры подобных отношений существуют и в рамках западных институтов. Например, при торговле необработанными алмазами, где требуется исключительное доверие между партнерами. Исключительность же нашего институционального генезиса состоит в превращении подобной модели из локальной в доминирующую. Складывались достаточно прочные сети взаимообмена ресурсами – информационными, материальными и властными, получающими всеобщее денежное измерение. Институциональная система приобрела тотально-рыночный характер: «все на продажу».

Такой взгляд позволяет увидеть кардинальное отличие отечественной системы от классических институциональных представлений. В отличие от институтов, имеющих безличностный и функциональный характер, созданные в нашей стране институты насквозь пронизаны человеческими отношениями. При этом аналитически, да и практически трудно отделить государство от бизнеса. Нерасчлененность государственных и частных элементов сети – плата за российскую модель модернизации.

Признание специфики отечественных институтов ведет к специфической модели их эволюции в сторону большей легализации и формализации, без которых невозможно дальнейшее наращивание их стабильности и эффективности. Однако налицо высокие барьеры. Один из них – либеральная мифология, ориентированная лишь на формализацию соответствующих процессов. При этом ужесточение контроля за деятельностью чиновников не работает в качественно иных условиях их деятельности.

Отделению государства от бизнеса препятствует также, наряду со слабым этическим фундаментом и безоглядным стремлением к формализации, недостаточная ориентация на проблемный, содержательный подход. Здесь сказывается недоверие (впрочем, вполне понятное) современного государства к собственному аппарату. Отсюда стремление заменить содержательную постановку целей выработкой формальных целей и задач, а также контролем за достигнутыми результатами.

Слабая ориентация на конечные результаты – плод авторитарного характера реформирования. Неизбежная слабость обратных связей не позволяет реально оценивать результаты. Отсутствие объективных оценок, по существу, передает функцию оценки самим институциональным цепочкам, внутренние интересы которых уже вовсе лишают задачу отделения государства от бизнеса какого-либо смысла.

Отсутствие объективной оценки работы институтов – проблема не только для государства, но и для бизнеса. Невозможность содержательного анализа проблем, мешающих развитию бизнеса, не дает сформулировать его социально-политические (классовые, как сказали бы представители марксистской традиции) интересы. Но это также не дает осознать, что следование логике партикулярных, межличностных отношений все больше препятствует упрочению последовательно легальных норм, что, в свою очередь, мешает реализации базовых интересов самого бизнеса.

При таком понимании характера институционального генезиса становится некорректным использование общепринятого понятия коррупции как дисфункции государственного организма. Сказанное не означает признания коррупции как допустимой нормы, но лишь указывает на глубокую ее укорененность в фундаменте современного институционального функционирования. Борьба с коррупцией может быть эффективной, лишь если она будет основана на верной постановке диагноза. Отсутствие четкого водораздела между государством, его институтами, с одной стороны, и всеми остальными социальными институтами, регулирующими социально-экономические отношения, – с другой, ведет к проведению этого водораздела «по живому», прямо по цепочкам дружеских связей, соединяющих как чиновников, так и бизнесменов. Разрыв между государством и бизнесом, необходимый для легализации институтов, возможен лишь в случае, если лояльность государству выше, чем приверженность дружеским отношениям.

Специфическим результатом такого генезиса стало формирование широко признаваемой неформальной конвенции о нормах и моделях функционирования базовых институтов. Ключевой ее элемент – установление общезначимых представлений о характере взаимодействия формальных и неформальных норм, то есть попросту о допустимой мере нарушения закона. Эта мера в решающей степени зависит от места субъекта конвенции в неформальной властной иерархии, проще говоря, от уровня «крыши», от близости к силовым структурам.

Следует отметить особенность таких конвенций. Они всегда ситуативны, размыты, тесно привязаны к персоналиям. В них всегда встроен арбитр, пользующийся высоким авторитетом и располагающий возможностями санкций к нарушителям. Важно, что такая сложная конструкция поддержания политической и экономической стабильности требует самоограничения активности даже очень сильных игроков – участников конвенции. До кризиса была видна тенденция к рациональной калькуляции локальных выгод и общего ущерба от разрушения конвенции, от возвращения к беспределу начала 90-х.

Ирония истории: стране утопических экспериментов выпало провести еще один. Обсуждаемая конвенция сложилась по тем же калькам «разумного эгоизма», что и руссоистский миф – «общественный договор». Но наметилась и иная тенденция. События конца 2007 года – «противоборство спецслужб», нарушение, казалось бы, устоявшихся норм решения корпоративных споров («развод» Владимира Потанина и Михаила Прохорова) – показали, что лишь угрозы ухода «верховного арбитра» – Владимира Путина оказалось достаточно для демонстративного нарушения норм конвенции значимыми игроками. Кризис, с его неопределенностью и угрозами потери состояния, усугубил ситуацию, обнажил слабости институтов: вызвал разгул спекулятивных настроений, предельный эгоизм видных игроков в ущерб общепринятым нормам бизнеса – правила конкуренции были отброшены. Страдают граждане, многие сектора экономики.

Это означает, что рационального эгоизма недостаточно для удержания конвенции. Уместно вспомнить тезис Эмиля Дюркгейма, что «санкции поддерживают нормы», а тем более конвенции. Нельзя сбрасывать со счетов и убежденность участников конвенции в необходимости их общих усилий по ее поддержанию. Без этого она может рухнуть, похоронив институциональную эволюцию.

Оценивая сложившуюся систему, следует сразу указать, что она далека от легальности, но все же она более упорядочена, чем «олигархически организованный хаос». В условиях глубокого взаимного недоверия между всеми субъектами, слабости средств принуждения к исполнению законодательства конвенция стала важным шагом к стабилизации, к уменьшению зазора между законом и социальной практикой.

В большой мере именно упрочение конвенции убрало бартер, а затем снизило масштабы эксцессов при решении конфликтов. Такое формирование институтов позволяет объяснить противоречие между их укреплением, с одной стороны, и очевидной слабостью этических регуляторов – с другой.

При этом важно избежать отрицания существования государства, признавая за ним лишь роль «фигового листка», скрывающего интересы групп влияния, умеряемые лишь «сговором среди своих». Действительность не столь трагична. Легальные нормы, как это видно непредвзятому наблюдателю, играют все большую роль. Показательно, например, снижение случаев рейдерства, доказывающее действенность как конвенции, так и формальных норм.

Перспективы эволюции конвенции связаны как с укреплением общественной морали, так и с усилением механизмов принуждения, на которое столь часто уповают. Но жесткие санкции могут лишь укрепить статус существующих, достаточно сомнительных этических норм. Не раз предпринимавшиеся в отечественной, да и мировой истории попытки заменить этический фундамент жесткими санкциями не решают проблемы. Санкции, расходящиеся с действующими нормами, воспринимаются как самодурство и деспотизм. Ответ бенефициариев коррупционного режима очевиден. Лекарство оказывается опаснее болезни.

Максимум, на что способны репрессии, – это борьба с наглыми проявлениями коррупции, выходящими за пределы общественной снисходительности. Эффект не стоит недооценивать: таким образом не только понижается уровень коррупции, но и упрочиваются нормы морали. Но это работает лишь при условии соотнесения санкций с ценностью, значимой для наличного общества (например, государственные интересы, патриотизм, социальная справедливость и т. п.). Попытки их лицемерной подмены корыстными интересами властителей быстро и неизбежно ведут к разрушению общественной морали.

Очевидно, что без адекватной этической базы, без сильной мотивации акторов на соблюдение норм, без четко работающей системы санкций за их нарушение повышение качества институтов труднодостижимо. Их наличие – предпосылка для успешной борьбы с коррупцией, показавшей свою эффективность в развитых странах.

Необходимо помнить, что даже позитивная эволюция конвенции имеет явные пределы. Сказывается непреодолимая размытость ее норм, недостаточная их универсальность, систематическая включенность в нее коррупционных отношений. Разрушение же конвенции, на которое уповают наши либералы, лишает институты вообще какой-либо этической основы. Это противоречие не имеет формально-бюрократического решения. Оно может быть разрешено лишь последовательным упрочением этических оснований институциональных норм, взращиванием эффективных моделей деловых отношений на основе все большего следования правилам честной конкуренции, критичной содержательной оценки функционирования институтов.

Вывод ясен – этическому оздоровлению нет альтернативы. На этом пути уже видны сдвиги, хотя этическая основа российского общества в целом все еще слаба. Но несмотря на ее слабость, развитие конкуренции ведет к укреплению институциональной среды. (Так, рост конкуренции в области импорта товаров бытовой электроники привел к союзу «белых» импортеров и государства против «серых» и «черных» импортеров вместе с коррумпированными таможенными чиновниками. Этот союз переломил коррупционный альянс и оздоровил ситуацию.) Позитивное развитие институциональной среды, как на основе этического подъема, так и иными средствами, – один из фокусов реалистичного модернизационного проекта.


Институциональные и мотивационные предпосылки модернизации | Кризис...И все же модернизация! | Адаптация и новая социальная структура