home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1.2.1998.


5. Подготовлено предписание на выплату источнику премии в размере 100 000 долларов США. Даная сумма должна быть до 1.6.1997 переведена на его счет в одном из английских банков.

Старший офицер Управления полковник В. Добрецов

М 6 65 напечатано на машинке Добрецовым*_


Слежка за начальником отдела безопасности

От Франка Оффенбаха я знал, что люди из отдела безопасности установили некоторое время назад наблюдение за своим собственным шефом, начальником отдела Фолькером Фёртчем. Вечером 6 ноября я встретился с Франком в коридоре около приемной Ольгауэра. Когда он меня увидел, то осторожно огляделся по сторонам и жестом подозвал меня к себе. – Заходи, я тебе кое-что покажу, – сказал он. Оффенбах подвел меня за угол коридора к двери, на которой была маленькая табличка с надписью "Кладовая для техники". Я знал эту комнату, в которой хранились старые полки, шкафы, чемоданы и обломки техники разного вида. Я заметил, что обычная дверная ручка была заменена на круглую ручку, которой нельзя было воспользоваться без ключа.

Франк Оффенбах выстучал определенный сигнал по двери. Оттуда послышался такой же "отзыв". Дверь открылась и снова закрылась за нами. Оффенбах, старый лис, с гордостью смотрел на меня: – Это наш отдел видеонаблюдения! Он показал на стол, на котором стояли большой телевизор и пульт микширования. – А это наша студия звукозаписи. Франк подал знак одному из сотрудников, тот повернул ручку регулятора и дал нам двоим наушники.

Фёртч как раз звонил кому-то из штаба БНД. Мы могли слышать все. Оффенбах что-то шепнул своему работнику, и тот показал на большом экране изображение. Мы могли теперь и видеть и слышать начальника Пятого отдела. Изображение менялось. Можно было наблюдать из разных ракурсов. Даже в приемной, у секретарши AL 5, были установлены камеры. Франк спросил, какова нынешняя ситуация. Сотрудник отвечал кратко и четко, но было видно, что он не скрывает своего презрения к Фёртчу.

Впечатление было сильным, потому я вопросительно взглянул на Франка. Он приложил свою ладонь к моей, будто хотел сказать, чтобы я немножко подождал. – У нас есть еще пленка за вчерашний день? – спросил он техника. – Вы имеете в виду, с Ольгауэром. Франк кивнул. Я весь напрягся, как перед прыжком. И то, что я тогда услышал и увидел, погасило во мне последнюю искру уважения к этому большому начальнику.

Кассета пошла, и я увидел на экране, как Ольгауэр вошел в кабинет Фёртча. Фёртч приветствовал своего начальника контрразведки очень приветливо. Они обсуждали служебные, неизвестные мне вопросы. Потому пленку перемотали вперед, до того момента, когда Ольгауэр встал, чтобы уйти. Прощался с ним Фёртч тоже весьма любезно. Он проводил своего гостя даже через приемную. Потом Фёртч вернулся в свой кабинет. При этом лицо его скривилось, и он в презрительном тоне бросил пару фраз в адрес Ольгауэра.

Когда я я услышал это, у меня мурашки пробежали по коже. – Может быть, хочешь посмотреть еще кое-что? – прошептал Франк. Я покачал головой.

Когда немного позже Франк подвез меня к гостинице, мы еще раз обсудили услышанное и увиденное. Франк был очень задумчив. – Я страшно разочарован в этом человеке. Не потому, что он, возможно, предатель, просто потому, что он неприятен мне именно как человек. Я никогда не думал, что возможно то, что происходит там вверху.

Он излил мне свою душу, рассказывая о результатах наблюдения и привел еще один пример, способствовавший его глубокому разочарованию. – Представь себе, он даже сам написал проект постановления о награждении его "Федеральным крестом за заслуги". Мы нашли бумагу, когда устанавливали наши приборы в его кабинете. Самое поразительное, что он при этом щедро предоставляет Федеральному президенту право самому решать, орден какой именно степени должен тот вручить. Ты не можешь себе представить, как меня это покоробило.

Лицо у Оффенбаха стало серым. Человек, который много лет занимался тайной и порой очень щекотливой работой для своего шефа, слепо ему доверяя, он был поражен в самое сердце тем, что узнал о нем. То, что он увидел истинное лицо своего шефа, оставило на нем глубокий отпечаток. – Ты знаешь, Норберт, – сказал он задумчиво, – раньше ты видел только маленький кусочек того, что мы тут узнавали о нем нового каждый день. То, что тут происходит, просто ужасно. Оказалось, что рядом с нами работал совсем не такой человек, как мы думали.

Потом он спросил меня, не заметил ли на подоконнике в бюро Фёртча коротковолновый радиоприемник. Я как-то его не заметил, хотя на пленке он действительно был виден за занавеской. Франк четко сказал: – Точно такие же приемники использовались зарубежными агентами разведки Штази. Они по ним получали свои инструкции.

Недоверчиво я покачал головой. – Это чушь. Агент не поставил бы такую штуку прямо в бюро. – Я тоже сначала так подумал, – поправил он меня, – но теперь я немного получше разобрался в его характере. Поверь мне, это его сущность. Он считает себя Маркусом Вольфом из БНД. И он искренне верит, что он тайный руководитель Службы. Для меня это было уже действительно слишком, и честно говоря, я не понял тогда и половины того, что сообщил мне Франк. А он все рассказывал и рассказывал…

Предварительное расследование дела Фёртча – "Козак-3" было практически завершено в конце ноября 1997 года. Начальник 52-го подотдела постоянно пытался перепроверить собранные данные. По нему было видно, что он сильно страдал от таких тяжелых подозрений в адрес своего шефа. Вильгельм не был каким-то повесой. Он очень серьезно подошел к делу и часами беседовал со всеми работниками следственного реферата, чтобы возможно, прийти еще к какому-то другому выводу. На него сильно давила вся эта ответственность. Даже если посмотреть на его поведение с позиций сегодняшнего дня, то он подошел к этой проблеме абсолютно корректно. Я не заместил у Вильгельма никакой насмешки, злорадства или чувства мести. Наверное, именно поэтому он так и страдал. Когда в конце расследования он пришел к тому же самому выводу, то был ужасно разочарован.

Время от времени он сидел у Ульбауэра, с серым лицом, измученный. Он хотел быть поближе к своим подчиненным, не в последнюю очередь и потому, что президент БНД Ганс-Йорг Гайгер оставил его наедине со всей этой катастрофой. Бывший вице-президент "Ведомства Гаука", занимавшегося разборкой архивов Штази, оказывался всегда недосягаемым для него, или, если удавалось дозвониться, реагировал медленно и нерешительно. Часто он вообще не хотел принимать решения или перекладывал их на Вильгельма. Но тому как раз был нужен кто-то, кто бы его поддерживал или – на случай ошибки – безусловно встал бы на его сторону.

Ведомство по охране конституции вступает в дело

Во время одной беседы с Ульбауэром родилась мысль провести независимую экспертизу вне Службы. Единственными, кто нам мог бы помочь, были коллеги из Федерального ведомства по охране конституции БФФ (Bundesamt fuer Verfassungsschutz, BfV). Вильгельм тут же с благодарностью ухватился за это предложение. По нему было видно, что этот совет принес ему облегчение. Если где-то были совершены ошибки, то коллеги из смежного ведомства помогли бы их вскрыть и исправить. Тогдашний президент БФФ Петер Фриш послал одного своего доверенного сотрудника в БНД. Тот назвался фамилией Шмидт и принялся изучать досье по операции "Козак-3" и по операции "Рюбецаль".

16 декабря 1997 года Шмидт попросил всех участников операции собраться на совещание в служебных помещениях группы QB 30. Его приговор был однозначен. Шмидт считал собранные против Фёртча улики более чем достаточными, и попросил Вильгельма немедленно проинформировать президента БНД с тем, чтобы тот обратился по этому вопросу в Ведомство федерального канцлера. Затем контрразведчик БФФ поздравил нас всех с безупречно проделанной работой.

Но, несмотря на это, у президента снова не нашлось времени, чтобы принять новые необходимые сведения и заняться ими. Это неблагодарное занятие он поручил своему помощнику, который хотел, однако, чтобы его информировали только по телефону. Вильгельм снова попросил у президента принять его лично. Два дня спустя беседа состоялась, но тоже только по телефону. Прошел почти месяц, пока Гайгер хоть как-то отреагировал. Так как за прошедшее время мало что произошло, он попросил шефа БФФ Фриша провести собственную экспертизу. Она заняла еще один месяц, после чего главный контрразведчик из Кёльна прямо таки потребовал у своего мюнхенского коллеги немедленно проинформировать Федеральную канцелярию о деле Фёртча.

В начале марта 1998 года Гайгер наконец-то отправился в Бонн на прием к своему "потребителю" (жаргон БНД). Возможно из-за дружбы между Фёртчем и государственным министром Шмидбауэром маленькая делегация 10 марта постучалась сначала к министру Ведомства федерального канцлера Фридриху Болю. Но тот сам не особенно озаботился сомнениями пуллахцев, а просто перенаправил их к своей правой руке Шмидбауэру. Таким образом, дело попало именно на тот стол, на котором оно ни в коем случае не должно было оказаться.

Олльхауэр сформулировал это так: – Теперь нам вообще не будет хватать воздуха. Но в любом случае мы за это время уже забрались достаточно высоко.

Совершенно секретный "Боннский раунд"

17 марта 1998 года Федеральная канцелярия пригласила меня на секретную конференцию, которую я не забуду никогда. Ольгауэр позвонил мне за четыре дня и попросил, хотя я и был болен, сопровождать его в Бонн. Мне следовало присутствовать на обсуждении, чтобы ответить на возможные вопросы, касающиеся агента "Рюбецаля". Мы приехали в Бонн слишком рано, припарковались под "Длинным Ойгеном" – небоскребом, раньше принадлежавшим парламентариям Бундестага – и прошлись пешком по чудесному весеннему Бонну до здания Ведомства федерального канцлера. В фойе нас уже ожидали и сразу провели в подземный этаж.

Большая приемная была похожа на театральный гардероб. Так как встреча немного задерживалась, мы наблюдали за сновавшими туда и сюда чиновниками Федеральной канцелярии. С одним из них я разговорился. Тут должно произойти наверное что-то особенное, заметил он. На наш вопрос, почему он так думает, чиновник сказал: – Ну да, защищенную от прослушивания комнату здесь еще почти никогда не использовали. Самое большее – раз в год перед дебатами по бюджету. Тогда руководители фракций встречаются тут для переговоров. Он ухмыльнулся с видом знатока.

Вскоре после этого открылась дверь лифта. Из нее вышел государственный министр Шмидбауэр в сопровождении целой свиты больших и малых подчиненных. Он буквально пронесся к нам. Проходя, он пожал руку Ольгауэру и вел себя так, будто они знакомы уже много лет. Затем министр оказался рядом со мной, быстро осмотрел меня с приветливой улыбкой. После рукопожатия последовала краткая фраза: – Ну, тогда пойдемте, господин Буземанн. Ну и дрянным же делом придется нам сегодня заняться. Он положил мне руку на плечо и повел меня в направлении комнаты для секретных переговоров.

Шмидбауэр говорил не останавливаясь: – Люди, люди! Ну и наделали же вы дел. Кто бы мог подумать?! Мне кажется, мне придется искать себе новых друзей. Но вы все хорошо поработали. Теперь нужно подумать, как снять корову со льда. При этом он одобрительно похлопывал меня по плечу, который продолжал крепко держать.

Мы зашли в защищенную от прослушивания комнату, которая закрывалась двумя тяжелыми стальными дверями. Внутри она производила впечатление скорее сейфа, чем конференц-зала. Сначала вошел Шмидбауэр, потом я. Сзади кто-то протолкнулся мимо меня вперед. Он явно старался оказаться поближе к государственному министру. Сперва я его не узнал и принял за личного референта министра. Шмидбауэр скомандовал ему: – Только спокойствие. Вы со своими людьми садитесь вон там. тут человек, к которому он обратился, на минуту повернулся. Казалось, он кого-то искал. В этот момент я его узнал. Это был президент БНД Ганс-Йорг Гайгер.

Он, похоже, искал Ольгауэра, который вошел самым последним. Когда Гайгер меня увидел, он выдавил искусственную улыбку и повел себя так, будто мы случайно столкнулись в метро. – Ах, господин Буземанн. Очень хорошо, что вы приехали. Теперь мы наконец-то познакомимся лично. Не успел я ответить, как он уже явно смотрел сквозь меня. Он говорил с Ольгауэром.

Теперь я мог спокойно осмотреться. Комната была не большой, пустоватой и отдавала явным холодом. Никаких фотографий, картин или украшений. Если пару минут назад я еще волновался, то теперь вдруг почувствовал полное внутреннее спокойствие. Мы уселись за большим четырехугольным столом, окруженным двадцатью стульями.

Не успев войти, ответственный за надзор над секретными службами накинулся на какого-то сотрудника:- Что это такое?! Неужели нельзя было подготовить хотя бы пару бутербродов или что-то такое? Он сидел перед нами, в рубашке с закатанными рукавами, с распущенным слегка галстуком. Но, несмотря на небрежную форму одежды, министр выглядел нервным и напряженным. Он все время крутил свою шариковую ручку. Еще до того, как все уселись, он налил себе чашку кофе и спросил других, не желают ли они присоединиться. Потом он сообщил нам, кто где сидит. На одной длинной стороне стола уселись Гайгер, Ольгауэр и я. Напротив нас сели Шмидбауэр, рядом с ним ответственный за контроль над БНД начальник 6-готдела Аугуст Ханнинг (в будущем президент БНД), затем одна дама из Федеральной канцелярии и сотрудник Шмидбауэра Штаубвассер.

Референт нервничал ничуть не меньше своего шефа. На первый взгляд он казался таким затравленным, как будто готов был в первую же удобную минуту отсюда удрать. А Ханнинг напротив проявлял большой интерес. Помимо Ольгауэра он был единственным из присутствующих, кто вел себя сравнительно независимо. Мой шеф, Ольгауэр, не показывал никакого нервного напряжения. Он, как и я, был хорошо подготовлен и потому уверен в себе. Гайгер тут был его полным антиподом. Мне даже казалось, что он понятия не имеет, о чем говорит.

Все в помещении знали, о чем пойдет речь. БНД угодила в глухой тупик. Нужно либо с большим шумом разоблачить изменника либо тихонько спустить дело "на тормозах", чтобы избежать публичного скандала.

Наконец Шмидбауэр открыл заседание, но потом дверь снова открылась, и в помещение внесли большой серебряный поднос. На нем были разложены пара дюжин шоколадных конфет. Я не верил своим глазам. Все конфеты были уникальны, ни одной одинаковой. Шмидбауэр был очень доволен. – Ну, давайте, налетайте! Потом он посмотрел на меня. – Вы тоже можете угощаться, – сказал он вежливо. Но я не хотел.

Ольгауэр начал свой доклад. В деловом тоне, без "если бы да кабы" он объяснил присутствующим создавшуюся ситуацию. Потом меня расспрашивали об источнике и других информаторах. Работой по расследованию собравшиеся были, очевидно, довольны. Но сам случай оставался большой головной болью. В качестве вывода Ольгауэр предложил продолжить расследование.

Но господа из Федеральной канцелярии не испытывали по поводу его предложения никакого энтузиазма. Усердный Гайгер тут же примкнул к ним. Шмидбауэр взял слово: Этот случай ведь, так сказать, "пятьдесят на пятьдесят". Хватит. Что мы еще такого большого можем накопать? В любом случае, общественность не должна об этом узнать. Представьте себе, что за проблемы возникнут в таком случае. Штаубвассер выразил сомнения: – Но что же теперь делать? Как вы думаете, господин министр, что он может затеять? – Да, господа, я же не могу оставить предателя в Службе. Ни днем больше, чем нужно. Как выдумаете, что он сделает? Вы думаете, он расколется? – спросил шеф у собравшихся. Те ответили общим кивком.

Пришло время выступления Гайгера. – Итак, он собрал множество досье. Свои знания он не скрывает. Фёртч не упускал ни одного случая, чтобы напомнить о своей выдающейся компетенции. Пока это все проходило достаточно тонко. Недавно в беседе со мной один на один он сказал, что память у него как у слона. Это плохое свойство, сказал он, от которого он не избавится и не оставит его на хранение нам. Этот изощренный намек, которым он хотел надавить на меня, я парировал тем, что от плохих привычек можно избавляться и в старости. Гайгер засмеялся над своим остроумием, которое продемонстрировал Фертчу.

Но эта история позабавила лишь его одного. Собравшиеся были раздосадованы. Гайгер рассказал еще парочку анекдотов о Фёртче, как начальник Пятого отдела открыто угрожал ему своими знаниями, которые могли бы оказаться компрометирующими, и как достойно Гайгер ему отвечал.

Развернулась дискуссия об опасности, которая может исходить от шефа отдела безопасности, если его уволят. Было видно, что никто в комнате кроме Ольгауэра, не заинтересован в продолжении расследования. Судя по всему, подозрения против начальника отдела простирались намного дальше и глубже, чем я мог себе представить. В обсуждении приняли участие все, но каждый остался со своей ролью: Шмидбауэр – обманутый, Штаубвассер – испуганно сомневающийся, Ханнинг – озабоченный, Ольгауэр – аналитик и Гайгер – готовый на все карьерист. Мне эта ситуация показалась невероятной и гротескной.

Так эти господа долго ходили по кругу. Один, вспотевший в буквальном смысле слова, проявил инициативу и сказал, что государственной измене не может быть прошения, но нужно, чтобы набралось достаточно улик, чтобы его выгнать. Другой спросил: – Ну и как это сделать? Все равно нужно сначала поговорить с Немом. (Кай Нем, Федеральный генеральный прокурор – авт.). Еще один заметил: – Но нужно сначала проверить, захочет ли вообще Нем говорить об этом деле. На это Шмидбауэр ответил, что кто-то должен поехать к Нему и узнать, согласится ли тот на неофициальную беседу, чтобы потом решить, можно ли с ним официально поговорить об этом деле.

Штаубвасер заметил, что Нем в первую очередь подчинен своему прямому начальнику – Федеральному министру юстиции. Если он серьезно подойдет к делу, то следует исходить из того, что история станет известна в министерстве юстиции. Кроме того, министр юстиции у нас от Свободно-демократической партии, а это уже само по себе априори рискованно.

Ханнинг подчеркнул, что в таких обстоятельствах может последовать разбирательство и в Парламентской контрольной комиссии. Потому если уж беседовать с Немом, то исключительно при условии полной конфиденциальности. Нужно действовать очень тонко, чтобы никто не чувствовал себя обиженным.

Шмидбауэр продолжал волноваться: – Да, но, да, я все это знаю. Но теперь я хочу спросить, кто же поедет к Нему. "008", как прозвали его впоследствии, вопросительно оглядел собравшихся. Тишина. Все молчали. В душе я ухмылялся. Учитель задал вопрос, и никто из учеников не хочет выйти к доске. – Ну что? – грохотал Шмидбауэр и по очереди глубоко смотрел каждому в глаза. Штаубвассер трусил головой. Он вел себя так, будто он тут вовсе не причем. Тут подал голос Гайгер со словами, которые он очевидно долго взвешивал: – Хорошо, господин министр, Я подумал, что я смог бы это сделать. Видите ли, господин Нем и я не конкуренты. Потому вполне возможно, что я поеду в Карлсруэ.

Шмидбауэр улыбнулся с довольным видом: – Ну вот! Тогда вы и поедете к Нему. Но нужно поступать так, как мы здесь обсудили. Никаких волн. Штаубвассер, я попрошу вас сесть с Ольгауэром и вместе написать все, что нам нужно для доклада Нему. Тут вечно сомневающийся Штаубвассер поднял свою рыжую голову: – Господин государственный министр, мне для этого потребуется время. Как минимум, неделя. Ведь все нужно безупречно обосновать с юридической точки зрения. Стоит мне представить, что Пеннер (председатель Парламентской контрольной комиссии – авт.) пронюхает об этой истории и какой от этого поднимется шум… Кошмарный сон.

Шмидбауэр ядовито ответил: – Вы сделаете это сейчас же. Немедленно. Через два часа все должно лежать у меня на столе. Ольгауэр, вы ему поможете. Так и будет сделано. Все, конец дискуссии. Он вдруг встал и пошел к двери. Но на полпути остановился и еще раз обратился ко всем тоже начавшими пониматься с мест участниками совещания: – Господа, и чтобы раз и навсегда прояснить: запомните – этого разговора никогда не было!

Все участники мгновенно разошлись. Уходя. Ханнинг отвел меня в сторону: – И если появятся новые факты от агентов, прошу вас, информируйте меня прямо здесь в Федеральной канцелярии. Ольгауэр крикнул мне: – Вы можете ехать. Внезапно я остался совсем один в комнате для секретных переговоров. Никто не обращал на меня внимание. Я спустился в гардероб и взял пальто. Совершенно спокойно я вышел наружу. Погода была чудесной, прохладный ветерок носился по площади перед зданием Федеральной канцелярии.

На половине пути я остановился и обернулся к зданию, откуда только что вышел. Я подумал: – Нет, люди. В эти игры я с вами играть не буду. Я не буду! Меня снова охватило необычное чувство одиночества. Что за страной мы стали? Разве для этого я жертвовал собой? Глубоко разочарованным я подошел к машине. Водитель отвез меня на вокзал. У меня оставалось еще немного времени до прихода поезда. С вокзала я позвонил Фредди и рассказал ему обо всем. Возвращение прошло как во сне. Я записывал себе фразы и обрывки слов с секретного заседания.

О предателях и лжецах

Так предатель Фолькер Фёртч или нет? Этот вопрос больше всего, наряду с личными и медицинскими проблемами, волновал меня много месяцев подряд. То, что я узнал в конце 1997 и в начале 1998 года, представляло его в очень нехорошем свете. Как человек он был для меня весьма сомнительной личностью. Но предатель? Многое говорило в пользу этого предположения. Но были ли улики достаточными? Ольгауэр был прав. Если бы БНД и правительство канцлера Коля действительно хотели бы решить эту проблему, то они обязаны были продолжить расследование. Но то, что произошло потом, никак не вписывалось в рамки понятия о правовом государстве.

Какое воздействие оказало совещание в подвале Федеральной канцелярии на Бонн и Карлсруэ, я не знаю. О последствиях я узнавал, так сказать, на рабочем уровне. В последние дни марта 1998 года Федеральная прокуратура уведомила Пуллах о начале прокурорского расследования против начальника Пятого отдела. Теперь ему были предъявлены обвинения, и два дня продлились допросы. Уже за несколько дней до этого меня вызвали в Центр БНД. Вместе с другими я должен был подвергнуться допросу в качестве свидетеля. До этого предстояли лишь предварительные обсуждения.

Одно было ясно с самого начала, как только генпрокуратура завела дело. Среди сотрудников отдела безопасности БНД царило явное неудовольствие, стоило им лишь узнать, что следствие возглавил федеральный прокурор Шульц по поручению Федерального генерального прокурора Нема. Шульц и Фёртч были знакомы очень много лет. По слухам они даже обращались друг к другу на "ты". Очень невыгодная ситуация, как ворчали некоторые проинформированные люди.

Франк Оффенбах лично забрал меня из аэропорта и рассказал о состоянии дел. Среди всего прочего, складывалось впечатление, что Фолькер Фёртч заранее узнавал обо всех предстоящих мероприятиях прокуроров. За день до визита из Карлсруэ меня снова вызвали в реферат внутренней безопасности. Оффенбах показал мне видеопленку. Я увидел на ней AL 5, опустошавшего свой письменный стол и постоянно бегавшего по своему кабинету с какими-то бумагами.

– Он очищает свое бюро, – пояснил Оффенбах, – ты слышишь шумовой фон? Это запись за субботу. Весь выходной день Фёртч был в бюро. Я услышал гудение, но не мог сообразить, что это было. – Мы тоже долго гадали, что это. Лишь вечером, когда он ушел, мы смогли разузнать. Я вопросительно уставился на него. – Это машинка для уничтожения бумаг. Все, даже его блокнот, которым он всегда пользуется, теперь девственно чисты.

Потом Оффенбах подошел к магнитофону, и я смог послушать записи прослушивания за последние дни и ночи. Мой друг был бледный как мел, выглядел обессиленным и раздавленным. Я, собственно, услышав все это, должен был бы кричать от ужаса, но меня теперь уже ничто не удивляло. Не удивляло больше и то, почему Фёртч вычищал свое бюро. Стало быть, вот так проводятся секретные расследования…

Чуть позже я пришел к Ульбауэру. Он попросил меня немедленно переехать в другую гостиницу. БНД именно в моем отеле разместила господ из Федеральной прокуратуры. Так как я не должен был встречаться с ними до начала самих допросов, мне пришлось переехать в Байербрунн, в отель "Цур Пост". Без всякого желания и неблагоразумно я последовал указанию и с сожалением переехал. После ужина с Фредди мы с огорчением прощались с нашим традиционным жилищем и, наконец, решили выпить там по пиву.

Конечно, нам хотелось взглянуть и на федеральных прокуроров. Даже сама мысль об ожидаемой реакции на это наших шефов радовала нас. Нагоняем нас уже не испугать, ведь в душе мы давно "завязали" с БНД. Потому на вечернюю прогулку мы направились как раз в отель "Бухенхайн". В ресторане нам повезло. Начальник 52-го подотдела Вильгельм и пара других сидели с обоими прокурорами в удобном уголке и не заметили нас. Мы уселись так, чтобы все хорошо видеть.

Когда Оффенбах прошел однажды в туалет, он заметил нас, но не издал ни звука. Он только чуть покрутил глазами, как будто обалдевший от разговора. Оба представителя верховного обвинителя Республики были вначале как будто завернуты в черную тонкую ткань, но уже вскоре почувствовали себя легче. Они больше не шептали, а говорили громко. Внезапно Шульц встал, и слегка покачиваясь, направился в туалет. При этом правую руку он держал в кармане брюк. а левую вытянул вперед. чтобы поддерживать равновесие. При первой попытке он промахнулся мимо дверной ручки, но все-таки смог открыть тяжелую дверь. Федеральные прокуроры давно уже были невменяемыми, но несмотря на это, все время доказывали свою способность стоять на ногах. Когда Вильгельм в очередной раз, напоминая, взглянул на часы, Шульц опять подозвал официанта. Мы покинули веселую вечеринку с выпивкой, не дождавшись ее конца.

На следующий день Вильгельм громко ругался по поводу поведения обоих прокуроров и особенно Шульца. Казалось, он был на самом деле шокирован. Но это оказалось самой маленькой неприятностью. Федеральная прокуратура позаботилась о том, чтобы доставить куда больше хлопот – и не только отделу безопасности БНД. Ближе к полудню оба прокурора и Вильгельм вместе с Фёртчем вошли в бюро последнего. Я только недавно вошел на территорию "лагеря" БНД и теперь наблюдал за безумной ситуацией из кабинета Ульбауэра. Ульбауэр стоял в углу и курил, все время качая головой. Наша дама, ведущая дело, и Франк Оффенбах сидели за маленьким столиком и дискутировали с озабоченными лицами. Вокруг них топал невысокий неизвестный мне мужчина и что-то рычал в телефон. Ульбауэр знаком попросил меня выйти из его кабинета, потому я на какое-то время остался в приемной. Секретарша Ульбауэра сухо заметила: – Они рехнулись, эти "римляне"! Если бы я не видела это собственными глазами, ни за что бы не поверила.

Через дверь я мог видеть, как бушевал незнакомец. Ведущая дело женщина вышла и прокомментировала происходящее: – Ну и свинство то, что тут происходит. Этого и в кино не увидишь. Внезапно из комнаты вышел Франк. – Норберт, они идут. Давай, мы посмотрим это по телевизору. Мы тут же побежали в "технический кабинет". Федеральные прокуроры как раз заходили в бюро Фёртча. Секретарша встала. Она очень нервничала и дрожала.

В служебном кабинете проверялись шкафы и ящики в столах. Все выглядело вычищено и упорядочено. Шульц взял со стола блокнот и просмотрел его. Он вытащил ящик стола и снова закрыл его, даже не взглянув вовнутрь. Вильгельм покраснел от злости:- Господин федеральный прокурор, вы не хотите ли это осмотреть? Шульц его не слышал. Открыли сейф. Фёртч кратко рассказал об его содержимом и со скрещенными на груди руками отошел назад.

– Вы и это не хотите посмотреть? – с упреком снова спросил Вильгельм. Он взял стопку из пятнадцати – двадцати цветных папок из сейфа, чтобы побудить Шульца к внимательному осмотру. Тот подошел, развернулся и спросил Фёртча: – Это все папки, которые вы имеете право держать у себя? Тот кратко ответил: – Да. При этом он спокойно кивнул. До этого Франк и я смотрели это телешоу молча. Но тут он мне прошептал: – Чертовски интересно, что они с ними все-таки будут делать. Шульц взял папки и попросил – без всякого контроля – отнести их в его служебную машину.

На этом осмотр бюро Фёртча закончился. Когда все выходили. Фёртч, уже стоя в дверях, услышал вопрос своей секретарши: – Мы еще увидимся с вами в этой жизни? Он повернул голову в сторону и, не глядя ей в глаза, ответил:- Я думаю, что да! Потом он с маленьким сопровождением покинул бюро.

Через несколько минут, мы сидели в кабинете Ульбауэра, к нам зашел Вильгельм. Он был весь серый и кипел от ярости. Опустив вниз руки, обратив их ладонями к нам, он почти в отчаянии сказал: – И что, и что, как вы думаете, что они сейчас делают? Они едут на обед. Шульц вместе с Фёртчем отправились вместе обедать. Мне кажется, в ресторан при лесничестве Гроссхесселое или куда-то еще. Мне это в голову не вмещается.

Тут невысокий незнакомый человек подпрыгнул со стула в бюро Ульбауэра и прорычал: – С меня хватит. Он с силой хлопнул блокнотом по столу и исчез, кипя от злости.

А кто он собственно? – спросил я Ульбауэра. – Это начальник группы из Мекенхайма, – ответил Ульбауэр. Чуть позже я снова увидел этого чиновника из БКА – Федерального ведомства уголовной полиции.

По пути я встретил уже знакомое мне лицо. Этот человек был не из Службы, но он приветливо мне улыбнулся. Это был криминальхаупткомиссар – главный комиссар уголовной полиции – из отдела государственной защиты, которого я знал со времен одного из прошлых допросов свидетелей. Он дружески со мной поздоровался, и мы вместе прошли в его большое бюро, располагавшееся как раз рядом с нашим "техническим кабинетом".

При этом мы беседовали о ходе этого странного расследования. – Что здесь, собственно говоря, разыгрывается? – спросил я его, когда мы дошли до дверей кабинета. Он открыл дверь, впустил меня и дружелюбно хлопнул по плечу: – Ах, вы знаете, все это гигантская игра. А мы оба играем в ней очень маленькие, совсем маленькие роли статистов. Он вздохнул и предложил мне сесть.

Я не верил своим глазам. Вся комната была забита едва ли не дюжиной сотрудников уголовного розыска. Они пили кофе, курили и устало беседовали. При этом их настроение казалось каким-то взрывоопасным. Шеф команды, которого я видел в комнате Ульбауэра, как раз давал указания своим людям.

Когда он снова вышел из комнаты, я заметил, как все покачали головами. Мне запомнились слова одного из этих полицейских. – Это все фарс. Обман века. Как долго нам еще сидеть тут взаперти? Кто-то взял полный кофейник с электрокофеварки и всем разлил черный напиток по чашкам. Потом он поднял свою чашку: – Пью кофе за ваше здоровье, олухи!

Конфликт с федеральным прокурором

На следующий день предстоял допрос меня в качестве свидетеля федеральным прокурором Шульцем. Он выбрал себе для работы кабинет на первом этаже того же здания, где сидит наш президент. Присутствовали только он, его коллега Штройдель и машинистка Шульц сидел прямо передо мной. Он запахнул свой двубортный пиджак руками справа и слева, как будто он мерз. Язык тела, думал я, язык тела. И мои мысли были при этом совсем далеки от происходившего.

Перед моими глазами проносились картины моих последних лет службы. Снова вспомнились Дядюшка Бен, первая встреча с Олльхауэром, и вся лавка "Стэй-бихайнд", Федеральная канцелярия и Шмидбауэр, прогулки в лесу и Фёренвег, охрана для моей семьи, "Рюбецаль", Ульбауэр, ведущая дело Фёртча сотрудница и Фредди. Я буквально утонул в воспоминаниях. В голове возник отель "Бухенхайн", и поневоле я подумал о том, как вел себя вчера Шульц, тот самый. который сидел сейчас передо мной, разыгрывая из себя защитника государства. Я ухмыльнулся и снова вернулся в "здесь и сейчас".

Как бы походя я ответил на целую кучу вопросов. Когда он увидел, что я улыбаюсь, из него вырвалось: – Вы, кажется, не воспринимаете это все слишком серьезно, да? – О, нет, очень, очень серьезно, – ответил я наигранным тоном. – Вам нужен перерыв, – решил Шульц. – Пойдемте со мной, – приказал он и оглядел кабинет, будто желая отыскать в нем "жучков". Затем он вышел, а я последовал за ним.

Через несколько минут мы стояли перед зданием. Выложенная белым гравием площадь перед главным входом была пуста. Только в углу стояла синяя "Вектра". За рулем сидел Фредди и курил через открытое окно. – Верная душа, – подумал я. Шульц встал передо мной. С огромным неудовольствием он осознал, что я не назову ему ни настоящих имен моих источников, и не скажу ни слова, которое могло бы привести к их идентификации. Много раз он спрашивал, можно ли ждать еще новых компрометирующих начальника Пятого отдела сведений и нет ли у меня уже на руках материала, о существовании которого ему пока неизвестно.

Он застегнул пиджак и снова затянул старую песню: – Я еще раз вам скажу. Я из Федеральной прокуратуры. Вы поняли? Я свободен в принятии решений. До вас дошло? На меня нельзя надавить. Я не подчиняюсь указаниям со стороны политиков. Вы должны знать, у нас в Германии действует принцип разделения властей. Понимаете? Вы хоть раз слыхали об этом? Политика не имеет отношения к моей работе. Я надеюсь, теперь это вам понятно.

В душе я начал закипать. Чего, собственно, добивается от меня этот человек? Мне нужно подыграть ему в этом кукольном спектакле? Я ведь сам видел и слышал, как в Ведомстве Федерального канцлера разнюхивали все это дело. Я узнал, что Шульц до этого уже побывал в Бонне. Знал, что там он получил соответствующие указания, и после выполненной работы снова отправится туда. Я видел, как он проводил обыск в кабинете Фёртча, я говорил с полицейскими из федерального уголовного розыска. Я знал, что думали об этом процессе Вильгельм и Ольгауэр. Я даже знал, что одному редактору мюнхенской газеты "Зюддойче Цайтунг" удалось еще до начала официального прокурорского расследования выведать в Федеральной прокуратуре, что следственные действия против Фёртча будут прекращены.

Потому мой ответ был коротким и прямым: – А почему, господин Шульц, вы отвечаете мне на вопрос, который я еще даже не задал? Я думаю, пора закончить эту комедию. Он был вне себя от ярости: – Вы слишком уверенно себя чувствуете, Буземанн. Учтите, я тоже могу по-другому. Кажется, вы недооцениваете мои возможности.

Но я недооценивал не только его возможности, но и, в первую очередь, его мотивацию.

"Империя" наносит ответный удар

Я уже довольно долго был на пути домой и как раз регистрировался на самолет, летящий в Ганновер, как у меня зазвонил мобильный телефон. Это был Ольгауэр. Он взволнованно сообщил мне то, что, собственно, не имел права рассказывать. Федеральный прокурор передал дело прокуратуре Мюнхена, а та начала расследование только против Фредди и меня. Суть обвинений: злоупотребления, обман и мошенничество.

Смеясь и качая головой, сидел я с моим партнером за чашкой кофе, в ожидании нашего рейса. – Тут они превзошли самих себя, – недоверчиво сказал Фредди. Потом спросил: – Мы с этим справимся? Я был погружен в мысли и не успел ответить, как он ответил на свой вопрос сам:- Да, справимся. Посмотрим. Что мы такого сделали? Мы просто защитили наши источники. Ну и что? Больше ничего, разве не так?

Мы еще не воспринимали опасность слишком серьезно. Мы работали честно и с лучшими побуждениями. Мы достигли больших успехов. Кроме печально известного закоренелого ворчуна доктора Херле все были нами довольны. Последняя оценка моей деятельности была выше хорошей, и Ольгауэр как раз недавно ее снова подтвердил. Мы всегда экономно расходовали деньги и в соотношении с достигнутыми результатами потратили их сравнительно мало. Три большие внутренние проверки доказали, что наша работа была безупречной. Не было никакого повода даже для дисциплинарных взысканий, не говоря уже об уголовном преследовании. В конце концов, оставалось лишь сокрытие настоящих имен агентов и наше упрямство во всем, что касалось защиты наших источников? Но за что же тут наказывать?

Потому мы решили просто подождать. Несколько следующих недель царила тишина. Мюнхенская прокуратура молчала. Эхо в прессе было однозначно негативно к нам. Кто-то усердно разжигал кампанию дискредитации против нас. Внутри "конторы" началась большая чистка. Вильгельма перевели в школу БНД в мюнхенском пригороде Хааре, Ульбауэра в один из рефератов Первого отдела, а Ольгауэр исчез в нирване БНД. Весь отдел безопасности сменился и – вот те на! – внезапно на свободные вакансии вернулись старые сторонники Фёртча!

Преемник Ольгауэра Баркус, который не хотел плясать под дудку Фёртча и его клики, уже за пару недель тоже был переведен на другую должность. Его сменил Коллер, питомец и любимчик AL 5. Потом он оказался свидетелем обвинения против нас и сам себя назвал "критичным поклонником Фёртча".

Собственно, еще ничего не происходило, но я чувствовал, что затевается что-то, находившееся вне моего влияния. Потому я первым сделал шаг вперед. Я позвонил в бюро Петера и попросил о личной встрече. Я хотел проинформировать его о настоящем состоянии дел. Петер, депутат Бундестага, занимавший соответствующую должность, казался мне подходящим человеком, кому можно было бы пожаловаться. Но так как он сам больше не входил в число членов Парламентской контрольной комиссии, он посоветовал мне обратиться к эксперту по вопросам безопасности, парламентарию от СДПГ Вильфриду Пеннеру. Итак, я поехал в Бонн.

Первоначально встреча должна была состояться 27 мая 1998 года. Я не хотел делать тайны из моей поездки, потому проинформировал своего тогдашнего шефа Ульбауэра. Таким образом, Служба все знала. Потом встречу перенесли на день раньше, соответственно изменилась и дата моего отъезда. Я не считал изменение дня отъезда важной информацией, потому не сообщил БНД об этом. Фредди и я переночевали в традиционном для нас "Рейнском отеле Дреезен". Погода была прекрасной, а вид на Рейн способствовал нашему хорошему настроению. Мы прекрасно знали эту гостиницу, потому что останавливались там уже не один раз. Совсем рядом от нее находился филиал БНД, занимающийся дешифровкой секретных документов. Мы частенько отдавали туда чрезвычайно важные зашифрованные российские документы.

У нас было время, потому мы провели тут один из наших любимых вечеров с основным мотивом разговора: "А ты знаешь?" На следующее утро мы встретились с депутатом Бундестага Пеннером. Он выслушал нашу историю и пообещал помочь.

Полицейская облава по всей стране

Фредди ночью поехал домой, потому что у него была назначена встреча на следующее утро. Я же хотел проинформировать Петера о состоявшейся беседе с Пеннером и остался в Бонне. Но потом случилось следующее. Я как раз шел на завтрак, как мне позвонила жена. Она в подробностях рассказала о том, что случилось дома. За час до того в наш дом ворвались сотрудники мобильной группы баварского земельного ведомства уголовной полиции в сопровождении одного чиновника из нашей общины и с эскортом из местных полицейских. Никто ничего не объяснял. Моя жена сказала им, что я уже два дня назад уехал в Бонн для встречи с представителем Парламентской контрольной комиссии.

Нарушители спокойствия были удивлены. Один из полицейских спросил: – А почему с позавчерашнего дня? Его начальник знает? В такой ситуации мюнхенские полицейские не знали, как им поступить дальше. Моя жена закрыла дверь и наблюдала за командой, прибывшей для обыска, остановившейся в паре метров от дома. Они звонили по телефону, прося новые инструкции. Потом они вернулись и все-таки начали обыск дома, вернее, осмотр.

И чиновнику общины, и моей жене показалось, что полицейские сами не знали, что они, собственно, ищут. Потому они взяли с собой несколько папок-скоросшивателей и мой персональный компьютер и увезли в Мюнхен в качестве трофеев. Потом из этого всего родились объемные следственные досье. Только распечатка всех моих файлов заняла несколько толстых папок. Но улик, подтверждавших обвинения в мошенничестве и обмане, мои утренние посетители не нашли. На последующем процессе никакие из этих прокурорских трофеев вообще не были упомянуты. Мой компьютер за это время сохранил разве что историческую ценность.

Так как правоохранители и в конце 1998 года не нашли против нас ничего, за что можно было бы ухватиться, их методы стали намного тоньше. Подстегиваемые отделом по политическим преступлениям мюнхенской прокуратуры и с помощью добровольцев из Пуллаха Земельное ведомство уголовной полиции Баварии начало допрос наших источников и агентурных помощников. Они подошли к делу с явным предубеждением, что каждый разведчик в той или иной степени преступник, только нужно докопаться до улик. Это представление заставляет меня сильно сомневаться в том, насколько наша Республика на самом деле является правовым государством.

Наш бывший источник в сети "Стэй-бихайнд" Корнельзен, банкир из Хузума, пострадал больше всех. Мы восстановили с ним связь как с агентурным помощником. Среди прочего, он помог некоторым нашим русским агентам при открытии банковских счетов. Хотя все номера счетов были известны Службе, и банковские выписки хранились в досье, сыщики ввалились к Корнельзену прямо в банк и раскрыли всем его работу для БНД. Это значительно осложнило его отношения с собственным руководством. В конечном счете, выяснилось, что все начисления денег были сделаны правильно, а деньги со счетов снимали исключительно сами их владельцы. БНД следила за этой травлей с благожелательностью и подбросила полиции данные еще на нескольких агентов. Защита источников "по-пуллахски"…

Мои люди были сильно запуганы. Позднее они такими словами описывали эти похожие на налеты визиты следователей: " У меня было впечатление, что они обязательно хотели найти хоть что-то против вас. Мне не объясняли, в чем тут собственно дело. Слегка даже намекнули, что я, возможно, работал на кого-то совсем другого, а не на БНД. Меня спросили еще, правильно ли я платил налоги с полученных гонораров". Некоторых вызывали в местные полицейские участки. Скрытая угроза того, что их заставят задним числом выплатить налоги с полученных от БНД денег, испугала агентов. При этом и прокуратура, и БНД, вполне осознанно замалчивали тот факт, что все гонорары выплачивались агентам уже после того, как с них централизованно сама БНД снимала все налоги.

В начале 1999 года прокуратура несколько раз вызвала на допрос даже одного из наших русских агентов. БНД выдала ей его настоящие данные. И это ради более чем сомнительного следствия. Потом больше трех лет не происходило вообще ничего. Это было время ожидания, предположений и войны нервов, которую вела против нас БНД. Документ о моем увольнении пришел ко мне просто по обычной почте и без всяких комментариев. Удивительно, что не было даже инструктажа по вопросам безопасности, который обычно проводится с уходящими в отставку разведчиками.

В когтях правосудия

Утром 20 ноября 2002 года я с моим другом и бывшим партнером Фредди стоял, наконец, перед зданием Первого земельного суда Мюнхена. Фредди почти автоматически задал свой вопрос: – И ты думаешь, мы с этим справимся? При этом, как всегда, он повернулся ко мне с вопросительным взглядом. Но в этот раз я не увидел на его лице ни удовлетворения, ни доверия, когда произнес свой обычный ответ: – Да, Фредди, мы справимся. Мы не совершали никаких преступлений! Мы дошли до конечной точки. Если нам немного повезет, думал я, мы попадем на пару мужественных судей, которые покончат со всем эти кошмаром. Но я сильно ошибся.

То, что происходило на процессе, до сих пор не подлежит разглашению. Общественности сообщили только результате – не упоминая наших имен. В прессе Фредди и я были представлены как два грязных мошенника, много лет водившие за нос БНД и набивавшие себе карманы служебными деньгами. Сам процесс проходил при очень странных обстоятельствах. В конце его я почувствовал, что нас здорово надули. На суде я только, как и прежде, старался защитить агентов, которые, как выяснилось, были единственными людьми, которые на самом деле могли бы и хотели бы мне помочь. Но как раз это и оказалось для меня западней. Мой приговор был таким: одиннадцать месяцев тюрьмы условно.

После оглашения приговора, по пути домой я чувствовал, что раздавлен окончательно. У меня украли репутацию, работу и добрую часть моего здоровья. Но позднее я почувствовал, что кое-что у меня все-таки осталось: мой хребет – несломленная воля.

+ + +

О книге

Начав службу в БНД – Федеральной разведывательной службе ФРГ – в 1984 году, Норберт Юрецко, оперативный псевдоним Даннау, со временем заметил, что некоторые части разведслужбы превратились в скопища интриганов, нередко нарушавших не только служебные инструкции, но и федеральные законы государства, защищать которые они были призваны. Другие же отделы просто бездельничали. Это приводило к многочисленным утечкам, из-за чего даже сверхсекретная агентурно-диверсионная сеть "Стэй-бихайнд" не была тайной для восточногерманской "Штази". Автор с большой откровенностью и с горьким сарказмом описывает работу БНД в 80-х и 90-х годах. Рассказы о проведенных операциях перемежаются в книге с описанием бюрократической и неэффективной рутины, в которой Служба скорее боролась сама с собой, нежели с противником. Эта книга, написанная человеком "изнутри системы", – одновременно и захватывающий шпионский триллер и документ, отражающий время.

Об авторах *Норберт Юрецко* родился в 1953 году, был солдатом, затем офицером Бундесвера, служил в воздушно-десантных войсках. С 1984 по конец 1999 года служил в Федеральной разведывательной службе – БНД. После выхода в отставку живет с семьей в городе Целле, Нижняя Саксония, и является председателем местной ячейки Социал-демократической партии Германии (СДПГ). *Вильгельм Дитль* родился в 1955 году. Профессиональный журналист, работал на журналы "Штерн", "Шпигель" и "Фокус", специализировался на вопросах, связанных с секретными службами, терроризмом и правоохранительными органами. Заместитель директора института изучения проблем терроризма и политики в области безопасности в г. Эссен (IFTUS).



РАПОРТ | Условно пригоден к службе | with BookDesigner program