home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



БУРЯ В ЛЕВАНТЕ


Левантом в Испании издавна называют восточную часть страны – Арагон, Каталонию и Валенсию. Во второй половине войны Леванту было суждено стать ареной главнейших битв, решивших исход всего конфликта.

После падения Астурии обе стороны нуждались в передышке. Затишье воцарилось на испанских фронтах. Более всего оно напоминало затишье перед бурей.

Победа националистов на Севере кристаллизировала изменения в ходе войны, подспудно накапливавшиеся с весны 1937 года. В руках Франко теперь находилось 60% испанской земли и около 50% населения. К продовольственным ресурсам «серой Испании» он прибавил индустриальные Бискайю и Астурию. На фронтах националистическая Испания располагал 350-тысячной хорошо обученной армией, в тылу – 300-тысячными подготовленными резервами, на море – активно действующим флотом. Войска были укомплектованы в три армии: Южную – Кейпо де Льяно, Центральную – Саликета и Северную – Солчаги.

Нравственной победой националистов стал осуществленный в ноябре 1937 года переезд правительства Негрина из Валенсии в Барселону, т.е. ближе к французской границе. Франко вытеснял республиканскую столицу с ее привычного места, подрывая авторитет Республики. Кроме того, неожиданный, не обговоренный с каталонцами переезд кабинета в «испанский Нью-Йорк» ухуд -шил отношения между центральной властью и Хенералидадом Компаниса. Столкновения двух разместившихся в одном городе правительств в дальнейшем искусно подогревала из-за кулис франкистская агентура.


В армии и флоте националистов не было межпартийных дрязг и царила твердая дисциплина. Управление войсками и контроль над поведением военнослужащих были очень четкими. Франко знал не только испанскую историю, но и историю гражданской войны в России и извлекал уроки из поражения, постигшего наше Белое движение.

В разгаре войны каудильо нашел время встретиться с делегацией офицеров-белоэмигрантов, приехавших сражаться на его стороне. «Я много думал о вашей борьбе, – сказал он им. –Почему вы не победили?» Ответы эмигрантов об огромном численном перевесе красных и их вероломстве не устроили его. Он покачал головой: «Нет, причина в другом. У вас в тылу не было порядка. У меня этого не будет». И действительно – белоэмигранты отмечали, что в тыловых городах националистической Испании не было видно фланирующих по улицам или праздно сидящих в ресторанах штабных офицеров, которыми в свое время кишел колчаковский и деникинский тыл.

Все офицеры националистических войск имели право находиться в тылу не более трех суток подряд, независимо от причин (свадьбы, рождения ребенка, болезни близких и др.), иначе их немедленно доставляли в военный трибунал. Ставка каудильо в Саламанке, а затем в Бургосе размещалась не в лучшем здании города, а в обыкновенном, с виду и не особенно большом двухэтажном доме. Посетителей ставки поражало малое количество штабных офицеров. Националисты шаг за шагом «испанизиро-вали» армию: численность марокканских войск и их роль в сражениях неуклонно снижались. К 1938 году на фронте и в тылу оставалось менее 40 000 арабских кавалеристов – менее десятой части всей армии. Состав итальянского корпуса был с согласия дуче наполовину разбавлен солдатами-испанцами.

(Заметим, что политика «испанизации» армии не мешала кау-дильо взять на службу наших белоэмигрантов. Им сразу разрешили вступить в Иностранный легион, причем не на общих основаниях, со званием не выше унтер-офицерского, а на льготных условиях – в лейтенантских званиях. При всем своем хваленом испанском великодержавии националисты уважили также просьбу белогвардейцев о русскоязычных пропагандистских передачах, которые вскоре зазвучали из Саламанки и Хаки.)

К 1938 году Франко располагал отлично функционирующей военной разведкой, которой умело руководил полковник Хосе Унгрия. Полковник был застигнут войной в штабе 1-й дивизии в Мадриде, но позже бежал к националистам. Его назначение на ответственнейший пост свидетельствовало об отсутствии у кау-дильо приписываемой ему мании преследования.

Унгрия и его штаб постоянно поддерживали контакты с разветвленной 30-тысячной фалангистской и монархической агентурой в неприятельском тылу и оперативно осмысливали полученную оттуда информацию. Благодаря разведке националисты получили тщательно законспирированных агентов во многих республиканских органах – войсковых и флотских штабах, интен-дантствах, муниципалитетах.

Как следствие – националистическое командование всегда было в курсе межпартийных интриг в Республике и нередко находило способы поощрения политических размолвок. Оно хорошо знало планировку республиканских укрепленных рубежей, было неплохо осведомлено о местах выгрузки поступавшего к республиканцам иностранного военного снаряжения, а иногда – даже о настоящих фамилиях советских офицеров, хотя все они действовали под псевдонимами «Вальтеров», «Куперов», «Лоти», «Мартинесов», «Николасов», «Петровичей» и т.д.

Каудильо все более овладевал стратегической инициативой. Корпус преданных ему германских военных советников оставался стабильным. Его состав Геринг и Гитлер почти не меняли. Так, главный танковый военный советник (он же командующий бронетанковыми силами «Легиона Кондора») Вильгельм фон Тома проработал на данном посту у националистов почти всю войну. Главного авиационного советника националистов и командующего «Легионом Кондора» немцы сменили только раз: вместо Рихт-гофена к Франко прибыл Шперрле.

Все германские военные советники не опускались званием младше майора, многие были офицерами генштаба, что свидетельствовало об их широком кругозоре (резкий контраст с военными советниками из СССР, среди которых господствовали строевые офицеры вроде бывших кавалеристов Кулика и Павлова, называвших себя «старыми боевыми конями» и откровенно презиравших «теоретиков»).

В марксистской литературе обычно подчеркивается, что Франко всецело зависел от военных поставок из-за границы и что их исправное прибытие позволяло каудильо постоянно наращивать мощность артиллерии, танков и авиации. На деле отношения националистической Испании и Третьего рейха развивались не так гладко.

Гитлер в обмен на вооружение настоял на допуске германских военных специалистов – саперов и артиллеристов на стратегически важные территории – Канарские острова и Марокко. Франко был вынужден согласиться. Затем Берлин стал добываться принятия националистами «плана Монтана» – установления прямого контроля Третьего рейха над испанской добывающей промышленностью. Нацисты угрожали, что в ответ на отклонение плана Германия перестанет помогать националистам. Фактически они готовили Испании статус германской полуколонии. Из Саламан-ки и Бургоса после всевозможных отсрочек и отговорок (пропажи документации и т.п.) в сентябре 1937 года последовал решительный отказ. Франко объявил германскому послу: «Ни за что. Лучше потерять все, чем отдать или заложить частицу национального богатства».

Когда же посол рейха намекнул, что без германского оружия и советников националисты рискуют проиграть войну, каудильо возразил почти в духе своего заклятого врага Ларго Кабальеро: «У ж лучше мы уйдем в горы и станем партизанить». В отместку Гитлер и Геринг прекратили военные поставки из рейха и отказывались возобновить их в течение полугода – вплоть до начала 1938 года. Этот шаг не помешал националистам завершить завоевание Севера и отбить удары республиканцев в Арагоне. Оказалось, что националистическая Испания сильна вовсе не только германскими военными поставками.

С лета 1937 года к малоизвестному обозревателю «Дейли телеграф» Кардозо, уверенно предсказывавшему грядущую победу Франко, присоединились крупнейшие военные аналитики Запада вроде капитана Лиддела Гарта, полковника Шарля де Голля и генералов Гейнца Гудериана и Джона Фуллера. Оптимизм же сочувствовавших Республике военных и политических обозревателей СССР, Мексики и США неизбежно снижался.

Имевшие только военное образование вожди националистов успешно разгадывали и экономические ребусы. В националистической Испании на основании военного положения власти решительно вмешались в экономические процессы. Они заморозили цены и зарплату, чем поддержали курс песеты и спасли население от тягот инфляции. Спекуляция сурово преследовалась и потому не прижилась на территории националистов.

Отсутствие золотого запаса они восполнили энергичной и жесткой финансовой и налоговой политикой. Как в тогдашнем СССР, населению националистической Испании предписывалось сдавать государству драгоценные металлы, иностранную валюту и ювелирные изделия в обмен на наличные деньги. Налоговое бремя правительство Франко упорядочило и перераспределило в ущерб высокооплачиваемым слоям. Были введены налоги на доходы свыше 60 000 песет в месяц и на питание в ресторанах (каждое блюдо надлежало оплачивать в тройном размере). Учреждены были также «налоги роскоши» – на табак, вино и на военные нужды. Их платили все слои общества, кроме духовенства.

Функции Испанского банка с успехом исполняли два его филиала в Бургосе и Севилье. К 1938 году националисты напечатали в Германии песеты нового образца и постепенно изъяли из обращения прежние – республиканские. После этого, невзирая на отсутствие у националистов золотого запаса, на биржах Лондона, Парижа, Амстердама, Танжера за националистическую песету давали вдвое-втрое больше, чем за республиканскую.

Несмотря на мобилизацию, перебоев с поставкой в города и армию продовольствия, очередей в магазинах и т.д. не отмечалось. Нормы выдачи продовольствия по карточкам были заметно выше, чем в Республике.

Частный сектор был несколько сокращен конфискацией собственности сторонников Республики. В остальном отношении экономика контролировалась в основном несколькими фирмами. Националисты не занимались «коллективизацией» и «муниципализацией». Однако действия частных фирм, особенно экспорт-но-импортные, находились под неусыпным контролем органов власти.

Тыл националистической Испании стал к 1938 году вполне спокойным. Большая часть фалангистов и монархистов перешла на положение младшего партнера каудильо, прочие внутренние оппозиционеры находились в тюрьмах или выехали за рубеж. Республиканских агентов на националистической территории было немного. Очагами партизанского движения оставались только Астурия и Эстремадура. И дело было не только в постоянных политических репрессиях, как уверяли противники Франко, репрессии активно применяла и Республика. Если на территории националистов за годы войны, по разным подсчетам, было истреблено от 72 000 до 88 000 человеческих жизней, то на республиканской погибло или пропало без вести от 70 000 до 86 000 человек.

Однако тыл националистов был прочнее и безопаснее республиканского. Ведь власти националистической Испании, в отличие от Республики, были безжалостны не только к политическим противникам, но и к уголовникам. Их сторонники каудильо не объявляли «жертвами бесчеловечного эксплуататорского общества» и не выпускали сотнями из тюрем. Националистический тыл был разоружен, а гражданская гвардия и фалангистская милиция исправно блюли правопорядок. Поддержанию оного и охране военной тайны способствовали запрещение проституции и спортивных состязаний и еще раньше – закрытие всех увеселительных заведений. Многочисленные административные ограничения не коснулись только любимой испанцами корриды.

Чудеса политико-управленческого искусства показал Кейпо де Льяно. «Севильский шут» и «палач Андалузии», как его называли враги, заключил серию экономических соглашений с Германией и Италией. Независимо от Бургоса он получал в обмен на сырье и продовольствие автомашины и стрелковое оружие. Он даже оказался реформатором: Кейпо до конца войны отменил на подвластной ему территории арендную плату, чем успокоил многочисленных и буйных андалузских бедняков.

Кроме того, Кейпо уговорил крупнейших землевладельцев Южной Испании (Луку де Тену, Мединасели, Романонесов и др.) бесплатно уступить крестьянству часть земель и тем расширил массовый характер диктатуры.

Проще говоря, пьянице и солдафону Кейпо, болтавшему по радио – «Сегодня я упьюсь шерри-бренди, а завтра возьму Малагу», удалось то, что смогли сделать очень немногие политики всех времен и народов. А именно – он в условиях трудной войны существенно смягчил земельный вопрос, приглушил экономические противоречия в деревне и превратил немалую часть обездоленных из приверженцев Республики в сторонников националистов.

О политической стабилизации в националистической Испании говорила замена в январе 1938 года малочисленной и уже не справлявшейся с делами Государственной исполнительной хунты полноценным временным правительством из 12 человек. Трое из них, включая каудильо, были кадровыми военными, четыре – монархистами, два – фалангистами. И еще два были приятелями Франко, не имевшими определенных политических взглядов. Из 11 министров четверо, включая Серрано Суньера, ранее были узниками республиканских тюрем, из которых совершили побеги. Они на собственном опыте познали, против кого ведут борьбу.

Генералитет в лице Франко возглавлял правительство. Генералы занимали посты военного министра (Давила), министра общественного порядка (Анидо), верховного комиссара Марокко. Монархисты получили посты министра иностранных дел (граф Гомес Хордана), финансов (Андрес Амадо), юстиции (Родесно), образования (Сайнс Родригес). Фалангистам каудильо доверил два второстепенных министерства – сельского хозяйства и труда. Важный пост министра внутренних дел занял родственник Франко, бывший правый республиканец Серрано Суньер. Местом пребывания правительства каудильо избрал Бургос, куда были переведены все правительственные ведомства. Националистическая Испания обрела временную столицу.

Победы на Северном фронте заметно укрепили международные позиции националистов. Все ведущие мировые державы (кроме СССР) перестали их называть мятежниками. К 1938 году с Франко поддерживали дипломатические отношения 26 государств

Латинской Америки и Европы. Помимо Германии, Италии и Португалии, так поступили Швейцария, Бельгия, Ватикан, Венгрия, Польша и около десятка латиноамериканских республик. Страны, не сделавшие этого, тем не менее стали открывать в националистической Испании консульства или торговые миссии.

Считавшая себя демократической страной Британия после падения Астурии, в ноябре 1937 года, направила в Саламанку своего официального агента, статус которого напоминал посольский. Аргументировалось это с характерной английской учтивостью защитой деловых интересов Британии и ее подданных «в западных районах Испании, которые в настоящее время прочно заняты силами генерала Франко».

Вскоре Государственная исполнительная хунта заключила с британским агентом экономическое соглашение. В обмен на продолжение вывоза бискайской железной руды в Англию каудильо получил у лондонских банкиров заем на 1 000 000 фунтов стерлингов.

Английское правительство все чаще ставило перед Комитетом невмешательства вопрос о наделении Франко правами воюющей стороны, однако каждый раз решение вопроса упиралось в вето со стороны СССР и Франции. Правительство в Бургосе в свою очередь выражало возмущение происками «советского и французского империализма», а печать СССР клеймила «интриги лондонского Сити».

Между тем непризнание националистов воюющей стороной лишало Англию, Францию и СССР возможности требовать у Бур-госа компенсаций и извинений при всевозможных инцидентах… (Ведь с точки зрения данных держав и Лиги Наций, националистической Испании юридически не существовало!) Кажется, сами националисты до конца не понимали выгод своего положения. В целом же националистическая Испания на втором году войны уверенно смотрела в будущее. Мятежники мало-помалу обретали облик законной власти.

К 1938 году главный штаб каудильо был занят подготовкой новых ударов по Республике. Германские советники рекомендовали наступать одновременно на Гвадарраме в Кастилии и под Те-руэлем в Арагоне, но осторожный Франко не собирался распылять силы и утвердил только операцию на Гвадарраме. Она должна была последовать в декабре, но ее пришлось отсрочить из-за борьбы с партизанами в недавно занятой Астурии.

Позиция же Республики выглядела не столь уверенной, как годом ранее. К ноябрю 1937 года республиканцев покинул былой оптимизм («августовский», «апрельский» и др.), и впервые ощутилась усталость от войны и внутренних конфликтов.

Сокрушить националистов на широком фронте ни разу не удалось. Многочисленные местные успехи – от Сесеньи и Гвадалахары и от Пособланко до Тенеса – не слились в общую победу, человеческие и материальные потери были гораздо больше, чем у врага.

Расшатанная беспечностью вождей и нетерпением масс республиканская экономика работала, не используя всех своих возможностей. Несмотря на бесконечные призывы партий и профсоюзов, производительность труда оставалась ниже, а трудовая дисциплина – хуже, чем в националистической Испании. Каталония давала вчетверо меньше военно-промышленной продукции, чем в 1914-1918 годах, когда ее заводы работали по французским подрядам, обслуживая Западный фронт Первой мировой войны.

На 15-м месяце испанской войны Кольцов мрачно отмечал:«Сегодня Барселона не работает по случаю праздника (Дня независимости Каталонии. – С.Д.). Завтра – по случаю субботы.Послезавтра – по случаю воскресенья… Уравниловка носит издевательский характер. Чернорабочему платят 18 песет, квалифицированному рабочему – 18.25, инженеру – 18.50».

Народный фронт отверг довоенную аграрно-сырьевую и валютную политику, не приняв взамен никакой другой. Из-за непомерных военных расходов песета обесценивалась. В 1938 году на международных биржах за республиканскую песету давали в 4- 5 раз меньше, чем за националистическую. Рыночные цены на питание угрожающе росли, зарплата же была повышена только в 1,5 раза. В глубоком тылу портились солидные запасы миндаля, пробки, калия, без движения лежали руды различных металлов и древесина. Многочисленные общественно-государственные комиссии произвольно налагали запреты на их вывоз, сами же ничего не вывозили, ссылаясь на блокаду и бомбежки. Между тем частные предприниматели-каталонцы, имевшие смелость нарушать запреты, умудрялись продавать сырье за границу и получать выручку в инвалюте.

Хотя более половины населения Республики жило в деревне, продовольственные ресурсы за год войны были исчерпаны. Республика все более полагалась на поставки советского, американского, голландского и шведского продовольствия, но из-за морской блокады оно далеко не всегда прибывало вовремя и в нужном количестве.

На республиканцев надвигался голод. Карточные продовольственные нормы пришлось сильно урезать. К 1938 году мясо, рыба и даже хлеб стали предметами роскоши. Обращала на себя внимание нехватка рыбы в приморской Каталонии и мяса – в селах скотоводческой Кастилии, молоко полагалось только детям. Не хватало топлива, обуви, табака, стекла.

Советское вмешательство в испанские дела, запрещение ПОУМа, репрессии против анархистов несколько консолидировали тыл, но окрасили политическую жизнь Республики в сумеречные тона. Многопартийность напоминала декорацию, за которой скрывалось могущество служб безопасности и преобладание друзей СССР – социалистов Негрина и компартии. Левореспубликанские партии, каталонские и баскские националисты, многие социалисты не без оснований полагали, что скоро наступит их очередь. К тому же войне не было видно конца, а шансы на победу с каждым днем уменьшались.

В среде тех, кто не был согласен с продолжением войны и с влиянием СССР на Республику, все чаще стали раздаваться голоса в пользу мирного урегулирования. У Хулиана Бестейро появлялось теперь много единомышленников.

Осведомители различных рангов доносили в Москву, что осенью 1937 года в гостиных Барселоны и Валенсии вполголоса шли разговоры о необходимости прекращения огня, об общеиспанских выборах под контролем Лиги Наций, которые помогут остановить разрушение страны и примирить испанцев. За рубежом закулисные попытки достичь мира по соглашению предпринимали баски, каталонцы, сторонники Прието, причем одни из них допускали посредничество Англии, другие – Ватикана, а третьи – Италии.

Количество же союзников и доброжелателей Республики стало сокращаться. Уменьшалась численность интербригад, их вклад в вооруженную борьбу. Многие их члены стали самовольно переходить в анархистские дивизии или уезжать на родину, чего ранее не случалось. Мельчал сам контингент. С общим затягиванием войны в интербригадах усилились отлучки с передовой, пьянство, частыми стали хищения имущества, рукоприкладство командиров. Участились межнациональные конфликты. Немцы и англичане возмущались политическим засильем французов (читай – Андре Марти), поляки – засильем итальянцев (в благоволении к итальянцам обвиняли Пальмиро Тольятти и Луиджи Лонго). Все шире практиковалось тюремное заключение недовольных интер-бригадовцев. Арестованных помещали в тайные тюрьмы, куда не имели доступа республиканские власти.

Давно было отмечено, что с середины 1937 года претерпела изменения советская политика в Испании. Руководивший однопартийным государством Сталин разочаровывался в многопартийной демократической Республике, далеко не все руководители которой слушали указания из Москвы. Ныне известно, что во время майского совещания 1937 года в Кремле с участием Кольцова и Кулика о ситуации в Испании немногословный Сталин бросил пессимистическую фразу о слабости республиканцев. И имелось в виду не только длительное отсутствие у них «чистых» военных побед, но и нежелание Народного фронта пресечь любую критику СССР. Особенно должна была раздражать Кремль терпимость Республики к полутроцкистскому ПОУМу.

Летом 1937 года к этому фактору прибавились другие. Средиземноморские коммуникации Республики оказались перерезанными Италией. Два транспорта с военными грузами погибли, два вернулись назад, не выполнив задания и едва избежав захвата. Власти тоталитарного СССР болезненно воспринимали каждое ущемление авторитета страны. Им было важно сохранить облик непобедимого и неуязвимого государства, и после гибели «Комсомола» они старались любой ценой предотвратить пленение очередного советского экипажа. Ведь это так или иначе означало бы длительный контакт моряков с «капиталистическим окружением».

Советские правящие круги взяли курс на ограничение объема военной помощи Республике. Военные грузы стали направлять через Францию. Но это поставило советские поставки в прямую зависимость от «милости» или «немилости» часто менявшихся французских кабинетов, что тоже не могло не раздражать Кремль.

Советскому Союзу Хуан Негрин был удобнее, чем Ларго. Он передал СССР испанский золотой запас, разгромил ПОУМ (хотя неохотно и не до конца). Но и при Негрине много грязной работы пришлось выполнять советским советникам и «помощникам». Они теперь слишком хорошо знали о самых темных страницах испанской войны, и Кремль начал от них избавляться.

1937 год прошел под знаком массового отзыва на родину советских граждан, работавших в Республике с первых месяцев войны. Значительную их часть (далеко не всех!) в Москве ждали репрессии. Не только из Испании, но и из истории надолго исчезли Антонов-Овсеенко, Берзин, Гайкис, Горев, Клебер, Кольцов, Ро-зенберг, Сташевский, Штерн. Под предлогом заботы о здоровье отозвали также советников среднего звена – Алафузова, Арма-на-Тылтыня, Батова, Воронова, Кузнецова, Мамсурова, Мерецкова, Павлова, Родимцева, которые в своей массе хорошо сработались с испанцами. (Возможно, это и стало истинной причиной их отзыва.)

Присылаемых им на смену новых советников и «помощников» Москва меняла каждые 3-5 месяцев. Главного военного советника в Испании до конца войны меняли трижды (Берзин – Штерн – Качанов – Шумилов). В СССР шли массовые аресты и перестановки кадров, особенно сильно это проявлялось в армии, службах безопасности и дипломатическом корпусе. Аресты усилили нервозность и неразбериху. Отбор кадров для работы в Испании окончательно стали производить по формально-анкетной системе.

Почти все направленные в Республику в 1938-1939 годах советские граждане не знали иностранных языков, не обладали должным военным и дипломатическим опытом и находились в невысоких званиях. Например, если Горев был дивизионным командиром, Штерн – корпусным, а штатский Кольцов числился бригадным комиссаром, то вместо них в Республике появились полковые комиссары, комбаты и едва ли не ротные командиры в капитанских и лейтенантских званиях. Снизилось и качество подготовки «технических помощников» – танкистов, пилотов, артиллеристов, моряков, что опять же объяснялось политическими потрясениями в однопартийном, но отнюдь не монолитном СССР.

Из нескольких сот военных советников, прошедших через вторую половину испанской войны, положительный вклад в ход операций внесли только армейцы Р.Я. Малиновский и М.С. Шумилов, моряк Н.А. Питерский.

Конечно, при Негрине Республика официально создала регулярную армию большей, чем у противника, численности – свыше полумиллиона бойцов. Армия имела к 1938 году единое командование и постоянно действующий генштаб. Премьер-министр был популярен среди фронтовиков.

«Негрин нравился армии, –писал Генри Бакли. -Он был отзывчив, сообразителен, приветлив, оперативен, часто бывал ввойсках. Он был мотором военных усилий, и солдаты понималиэто».

Но сохранявшийся недостаток опытного командного состава заставлял терпеть на армейских и флотских постах множество малоспособных или сомнительных офицеров. Ими кишели, например, служба фортификации, интендантство и многие штабы – от полковых до высших. (Недаром фронтовики-республиканцы часто задавали риторический вопрос: «Где кончается неспособность и начинается предательство?» У националистов такого вопроса не возникало.)

Из-за предательства в конце сентября была сорвана намеченная Прието и Рохо крупная Каламочско-Теруэльская операция на стыке Кастилии и Арагона. Ожидали, что ее плодами станет выручка Астурии, уничтожение Теруэльского выступа, угрожавшего Валенсии, и коренное улучшение обстановки во всем обширном районе между Мадридом и Пиренеями. Но от операции пришлось отказаться, за несколько дней до ее начала посвященный в план наступления командир кавалерийской бригады перешел на сторону националистов.

Имея на линии огня больше живой силы, чем противник, Республика на втором году борьбы в 3 раза уступала националистам в численности подготовленных резервов. Все это сказалось во время бури в Леванте, куда переместился центр тяжести военных действий.

Второй военной осенью полковник Рохо вернулся к планам принятия решительных мер на юго-западе Испании. По его предложению из лучших войск была создана 120-тысячная Армия маневра. Рохо настаивал на ее наступлении в Эстремадуре к португальской границе, во фланг армии Саликета. С выходом к этому рубежу армии надлежало круто повернуть на Рио-Тинто – Севилью – Кордову, разбить Южную армию националистов и овладеть плодородной Андалузией. Наступление, по мысли его разработчиков, открывало путь к полному разгрому Франко.

К декабрю подготовка к сражению была завершена. Часть дивизий уже находилась на исходных позициях, а несколько командиров во главе с эстремадурцем Кампесино в одежде пастухов побывали в тылу врага и провели серьезную разведывательную операцию. Однако вмешался военный министр, и наступление не состоялось.

Прието, все более думавший о компромиссе и примирении, вовсе не стремился к проигрышу войны. Но Эстремадурская операция казалась рискованной, а он не хотел ни большой победы, ни крупного поражения. Прието и его сторонники ориентировались на небольшой эффектный успех, который заставил бы националистов пойти на мирные переговоры. Поэтому было приказано вдвое уменьшить численность Армии маневра и перебросить ее с юго-запада на северо-восток. Местом сражения была избрана высокогорная провинция Теруэль и ее столица.

Действия военного министра впоследствии вызвали массу нареканий. Но недостаточно обоснован был и первоначальный вариант сражения, тоже страдавший надуманностью, присущей планам Висенте Рохо – теоретика, прирожденного лектора и военного историка. Рохо исходил из незыблемости международного права, указывающего, что отступившие на территорию нейтрального государства войска должны разоружиться и не участвовать более в военных действиях. Хорошо известная враждебность Португалии к Республике не принималась в расчет. А ведь даже при полном успехе удара в Эстремадуре войска Саликета скорее всего продолжали бы сражаться на португальской территории при содействии правительства Салазара, а Армия маневра получила бы в это время удар в тыл со стороны Кейпо де Льяно.

По-видимому, в тех условиях Республике правильнее всего было бы наступать непосредственно в Андалузии, несмотря на гористую местность (в конце концов на Северном фронте тоже была гористая местность). На Южном фронте были горные проходы и следовательно шансы на прорыв в «красную Испанию» и на поддержку горняцкого населения. В пастушеской Эстремаду-ре же было целесообразно ограничиться сковывающими действиями – скажем, перерезать автостраду Севилья – Саламанка. Наступление на Теруэль уводило республиканцев в горные кручи, в глубь «серой Испании» и к тому же к общеиспанскому полюсу холода. Кроме 60 000 солдат, в нем участвовало 240 орудий, около 100 бронеединиц и почти все республиканские ВВС – до 200 самолетов.

В ходе подготовки к сражению состоялось примирение при-етистов с коммунистами. Хуану Модесто вернули командование корпусом. Вальтер, Листер, Кампесино остались на прежних постах. Командовать Армией маневра поставили малоспособного, зато лояльного к Прието и коммунистам старого служаку – генерала Сарабию.

Сильно поредевшие интербригады находились на отдыхе и в отличие от многих других битв, не должны были участвовать в наступлении. Теруэльское сражение по мысли Прието и Рохо должно было стать чисто испанской битвой. Операция была строго засекречена, войска сосредоточены скрытно, местность разведана агентурно и с воздуха. Наступление развернули в очень плохую погоду, что помогло достичь эффекта внезапности и поставило националистов в трудное положение.

15 декабря республиканцы, пользуясь морозом и густым снегопадом, без артобстрела и бомбежки перешли в атаку на флангах. Наступая по узким горным дорогам и метровым сугробам, они с разных сторон обошли неприятеля. К 17 декабря республиканские клещи сомкнулись в долине реки Альфамбры севернее Теруэля. Его защитники, именовавшиеся 52-й дивизией (9000 солдат и гражданских гвардейцев военного губернатора провинции полковника Рея д’Аркура при 100 орудиях), оказались в мешке.

Малочисленные и не ожидавшие нападения заслоны националистов из-за метели не смогли определить даже примерной численности противника. Отвечая Сарабии непродуманными, беспорядочными контратаками, они отступили в расходящихся направлениях – частью в Кастилию, частью в Верхний Арагон. В ставке каудильо и штабах его армий чувствовалась растерянность. Несколько дней ушло на препирательства между испанцами и иностранными гражданами. Немцы во главе с фон Тома и Шпер-рле требовали ответить на прорыв «красных» ранее намеченным ударом на Гвадарраме, уверяя, что Саликет может дойти до Мадрида. И снова каудильо не пошел на риск двух больших сражений сразу. Он не хотел смиряться с потерей провинциальной столицы и окружением военного губернатора.

20 декабря Франко, вопреки позиции германских офицеров, отменил уже почти подготовленное наступление в Кастилии (до его начала оставалось 72 часа) и перенацелил сосредоточенные севернее Мадрида силы Саликета (восемь дивизий) на восток. Выручку окруженного Теруэля он доверил испытанным полевым командирам – победителю в долине Тахо Вареле и герою Овье-до Аранде.

В распоряжении высшего республиканского командования было два-три дня, чтобы ввести в бой резервы и, преследуя рассредоточенного противника, выйти на удобные естественные рубежи в 40-50 километрах северо-восточнее окруженного Теруэ-ля. Тогда республиканцам удалось бы целиком срезать Теруэльс-кий выступ, угрожавший Леванту, и занять исходные позиции для удара в тыл националистической цитадели – Сарагоссе. Но При-ето не дал Сарабии и рвавшемуся вперед Модесто подкрепления и приказал им остановиться на невыгодных рубежах в 5-10 километрах от города. Главные силы Армии маневра военный министр сознательно бросил на выполнение узкой тактической задачи – овладение стоящим на скале в малонаселенной местности Теруэлем с его 20-тысячным населением.

21 декабря республиканцы, несмотря на сильнейшую метель, ворвались в Теруэль и овладели большей его частью. Войска Рея д’Аркура и добровольцы-фалангисты стойко, но без уверенности в успехе держались в нескольких зданиях – губернаторском доме, казармах, монастыре и банке. Их судьба была решена. Однако Прието решил показать неприятелю и всему миру великодушие республиканцев и их готовность к примирению. Он приказал щадить город, беречь жизни женщин и детей и дать окруженной группировке возможность сдаться. По его настоянию по радио жителям Теруэля был гарантирован свободный выход – было разрешено эвакуироваться под белыми флагами группами по 25 человек на Сарагосском шоссе. (Предложением почти никто не воспользовался – теруэльцы опасались обмана.)

Все это готовило предпосылки к примирению, но затрудняло и затягивало военные действия. Поэтому бои в маленькой провинциальной столице стоили наступающим сначала потери темпа, а затем и инициативы и продолжались целых две недели. 26 декабря Прието и Рохо объявили в сводке о победоносном завершении сражения и стали снимать с передовой войска, отводя их на отдых. Но обещания Прието повисли в воздухе, националисты и не подумали вступить в мирные переговоры.

Двумя днями позже – 28-го, пользуясь улучшением погоды, Варела и Аранда пустили в ход превосходные силы авиации и перешли в наступление на внешнем фронте окружения.

Реалистически настроенный Рей д’Аркур умело оборонял город, но понимал, что огромное огневое и численное превосходство врага лишает его сопротивление перспектив. В отличие от полковника Москардо, он отвечал за 15 000 жизней мирных жителей. По телеграфу полковник просил разрешения сдаться, если положение станет безвыходным. Из ставки каудильо Рею д’Ар-куру предписали «верить в Испанию, как она верит вам», надеяться на Варелу и Аранду и ни в коем случае не складывать оружия.

За три дня националисты отбросили неприятеля назад к стенам города. Новогодней ночью они достигли крупного тактического успеха – прорвались в Теруэль, уже оставленный республиканской пехотой, и едва не овладели им. Этому воспрепятствовали советские танкисты. 1-2 января на линию огня вернулись остальные дивизии Армии маневра и оттеснили националистов на несколько километров к западу от города.

7 января 1938 года остатки теруэльского гарнизона, лишившиеся артиллерии, медикаментов и боеприпасов, сдались. Республиканские сводки сообщили о захвате 5000 пленных и 7000 винтовок. Среди пленных были Рей д’Аркур и епископ Теруэльский.

Пленные были отправлены на принудительные работы, а полковник и епископ – в тюрьму. (Попытки Прието ограничиться высылкой епископа за границу не были поддержаны большинствомминистров, включая Негрина).

Хотя Рей д’Аркур сопротивлялся до последней возможности, Франко был рассержен. По его мнению, теруэльская капитуляция перечеркнула победы под Сантандером и в Хихоне. Единственный раз за всю войну его войска вышли к противнику с белым флагом и сложили оружие. Каудильо назвал полковника «паршивым предателем». Трибунал националистов заочно приговорил полковника к смертной казни.

8 Республике царил очередной «январский оптимизм». Взятие захолустного Теруэля провозгласили «великой победой мирового значения». Газеты и радио славили «товарища Прието» и фронтовых командиров и внушали уверенность в скорой общей победе. Пораженческая пропаганда затихла. Активизировался республиканский флот, который стал каждую неделю выходить из Картахены на поиски националистических крейсеров.

В Италии Чиано сердито комментировал: «Из Испании – неважные новости. Франко – великий батальонный командир.Стратегического плана у него нет. Он постоянно борется затерриторию, а не за победу над вражескими войсками».

Германский посол Эберхарт фон Шторер был осмотрительнее в выражениях, но сообщал в Берлин из Бургоса нечто похожее: «Главный результат Теруэльской битвы – повышение боеспособности красных. У них улучшилось положение с дисциплиной, а также с боеприпасами, артиллерией, продовольствием.Если Франко не получит внешней поддержки, он не сможет выиграть войну».


Гитлер и Геринг реагировали на сражение, во-первых, напоминанием каудильо о его растущих долгах Третьему рейху, во-вторых, очередным сухим требованием принять «план Монтана», а в-третьих – снятием негласного эмбарго на военные поставки в националистическую Испанию. Сходную позицию занял Муссолини.

Из сказанного видно, что взятие Теруэля привело многих (даже союзников Франко) к недооценке сил националистов и переоценке возможностей Республики. Повторялся феномен Мадрида и Гвадалахары.

17 января сражение под Теруэлем закипело с новой силой. Бои шли в самых непривычных для испанцев условиях – в глубоком снегу и при 20-градусной стуже. От них в равной степени страдали обе стороны. Обмороженные и заболевшие исчислялись тысячами. Теруэль стали называть «адским котлом». Автомобильные и танковые моторы часто отказывали, и тогда нарушалось снабжение. На шоссе Валенсия – Теруэль однажды завязла в сугробах огромная автоколонна из 400 грузовиков. Если при Брунете сражавшиеся проклинали кастильскую жару, то под Теруэлем – арагонский холод.

Инициативой прочно владели националисты, которые, преодолев массу трудностей, подтянули из Кастилии крупнокалиберную артиллерию. Прибыл также Иностранный легион генерала Ягуэ. В небе появлялись уже не единицами, как ранее, а большими группами новинки авиационной техники – германские «Мессершмит-ты-109», «Дорнье-17» и «Юнкерсы-87», итальянские «Бреды-65» и «Фиаты-20». «Дорнье» и «Хейнкели» вели дальнюю разведку, «Юнкерсы», «Савойи» и «Бреды» сбрасывали бомбы, а «Мессер-шмитты» прикрывали их.

Германо-итальянские самолеты, поддерживая наземные войска, одновременно нанесли в январе серию неожиданных бомбовых ударов по республиканскому тылу. В первую очередь пострадали Барселона и Валенсия. Республиканские бомбовозы в отместку атаковали Вальядолид, Саламанку и Севилью.

Создав превосходство в огневых средствах, а затем и в количестве бойцов, националисты разрушали оборону врага и оттесняли его к востоку. Прието и Сарабия вынуждены были вызвать из тыла интербригады, но их ввод в сражение ничего не изменил. Других пополнений республиканцы в январе-феврале не получили.

Генерал Сарабия стремился вернуть инициативу ударом в долине реки Альфамбры 25-29 января. Но усталые и плохо накормленные войска лишь потеснили неприятеля к западу на 3-5 километров, не разбив ни одной его бригады или дивизии. Линия фронта выгнулась в сторону националистов, облегчив им последующие фланговые удары.

Переутомление и холод, отсутствие смены вызвали бунты в нескольких республиканских дивизиях, где большинство составляли теплолюбивые каталонцы и андалузцы. У националистов бунтов не последовало, что говорило об их большой нравственной устойчивости.

Связав неприятеля у Теруэля, 7-8 февраля 1938 года националисты нанесли неожиданный комбинированный удар по выступу фронта в долине Альфамбры. Операцией руководили Аран-да и Ягуэ. Кавалерия полковника Монастерио, с успехом заменившая танки, в тесном взаимодействии с ВВС прорвала оборону на флангах и постепенно окружала республиканцев, те в беспорядке отступали к Каталонии. УАльфамбры они продержались всего несколько суток. Сражение у Альфамбры стало последним в военной истории большим кавалерийским сражением. В последний раз большие массы конницы выполнили роль высокоподвижных войск, решивших исход операции.

Всего за два дня националисты при минимальных собственных потерях разбили две неприятельские дивизии, продвинулись на 40 километров, захватили 7000 пленных и сокрушили еще около 15 000 неприятелей.

Таким образом, Сарабия и Рохо впустую растратили последние резервы Армии маневра. Ее название теперь звучало как зловещая насмешка. Армия маневра истекала кровью в холодных траншеях.

Победа на Альфамбре окрылила националистов. 17 февраля они развернули пятое по счету наступление на Теруэль. Через три дня они охватили город с трех сторон и просочились в его пределы. Сарабия при непротивлении Прието и Рохо разрешил обескровленным войскам отступить.


Оставление Теруэля 22 февраля сопровождалось новыми ссорами между командирами-коммунистами. Три дивизии вовремя выскользнули из мешка, но оставили неприятелю массу военного имущества и умышленно покинули без поддержки 46-ю дивизию Кампесино (по его мнению). Остатки дивизии с трудом прорвались через боевые порядки врага. Подозреваемые же – Листер и Модесто уверяли, что причиной окружения 46-й дивизии была заносчивость и неповоротливость Кампесино. Обвинения выдвигались также против главного военного советника из СССР – Штерна. Социалисты полагали, что он намеренно способствовал поражению Республики, чтобы скомпрометировать Прието.

Те и другие обвинения остаются недоказанными, хотя Штерна вскоре отозвали в Москву и направили на дальневосточную границу. Новым главным военным советником назначили К.М. Ка-чанова, но он прибыл в Республику далеко не сразу.

Штерну предстояло изведать сражения на Халхин-Голе и в Финляндии, служебные понижения, арест и расстрел в 1941 году.

Потери сторон в «морозной битве» были жесточайшими. Уна-ционалистов насчитывалось 14 000 погибших и пленных, 16 000 раненых и 17 000 обмороженных и больных – всего 47 000 человек. Республиканцы лишились почти 55 000 человек, из них около 20 000 – пленными, а также 60-70 орудий и 40- 50 танков. Метели и туманы препятствовали воздушным боям. Тем не менее каждая из сторон потеряла по 50-60 самолетов.

Теруэльская победа сплотила националистов разных направлений. Ставке каудильо она позволила создать почву для дальнейшей успешной борьбы в Леванте. Наличие многочисленных обученных резервов и возобновление иностранных военных поставок помогли ему очень быстро восполнить потери.

К марту 1938 года высшее командование националистов стянуло в Арагон большое количество войск – до 300 000 человек. Между Теруэлем и Пиренеями на 300-километровом фронте Франко разместил пять испанских армейских корпусов («Галисия», «Кастилия», «Марокко», «Маэстраго», «Наварра») шестидивизи-онного состава каждый. Сюда же после смены состава и отдыха прибыл итальянский добровольческий корпус трехдивизионного состава с новым командующим – генералом Марио Берти. Технические средства националистов, немцев и итальянцев насчитывали свыше 700 орудий и минометов, не менее 300 бронееди-ниц, до 800 самолетов ВВС.

Войскам была теперь поставлена решительная задача стратегического масштаба – «финальным ударом» разгромить врага в Арагоне, овладеть Каталонией и Валенсией и закончить войну. По обоснованным расчетам националистических и германских генштабистов, Республика, лишившись Каталонии и сухопутной связи с Францией, неминуемо сдалась бы.

Общая обстановка благоприятствовала националистам. Падение Теруэля, из-за обладания которым велась жестокая борьба, деморализовало республиканцев. Компартия потребовала найти виновников поражения. Прието на страницах «Эль сосиалиста» попытался их назвать: ими оказались коммунисты и анархисты, «не выполнившие до конца своего долга». Печать компартии мгновенно ответила кампанией против «пораженцев». Пока националистическая Испания праздновала победу и готовила «финальный удар», в Республике разгорелся сильнейший политический конфликт.

Зарубежные союзники националистов – Гитлер и Муссолини были на подъеме. Они увеличивали военную мощь и международное влияние, тогда как демократические державы находились в состоянии полной растерянности.

Но ранее запланированного в Бургосе решающего сражения на суше разыгралось большое морское сражение.

Ночью с 5 на 6 марта 1938 года из Пальмы вышла националистическая эскадра адмирала Виерны, состоящая из 3 крейсеров, 2 минных заградителей и 4 эсминцев с заданием выставить минные заграждения у вражеских берегов, а при появлении противника навязать ему бой.

Тогда же из Картахены на поиски неприятеля под флагом капитана 1 ранга Убиеты вышли 2 республиканских крейсера и 9 эсминцев с заданием морского министерства и адмирала Буисы – найти и разбить морские силы противника. После Тенесского боя эсминцы Буисы прошли основательную тренировку под руководством советских офицеров. Многие из них (Алафузов, Дроздов, Питерский) постоянно находились на кораблях.

Встреча эскадр произошла глубокой ночью почти в 100 километрах к востоку от мыса Палос. Националисты имели преимущество в количестве крейсеров, в эскадренном водоизмещении и в силе артиллерийского огня, республиканцы – в количестве кораблей и торпедных аппаратов. Скорость эскадр была почти одинаковой – около 30 узлов.

Артиллерийский огонь обеих сторон в темноте и на больших скоростях оказался безрезультатным. Убиета пытался маневрировать, стараясь прижать Виерну к берегу. Националисты, убедившись, что не в силах реализовать преимущество в количестве и качестве крейсеров, повернули к югу, в сторону Африки. Половина эсминцев Убиеты тщетно пыталась настигнуть непрятеля, найти противника помогли радипеленгаторные станции. По настоянию советских офицеров он взял курс на юго-запад, наперерез Виерне.

Адмирал Виерна после первой стычки не искал боя, но и не уклонялся от него. Вероятно, он из опыта Тенесской операции был уверен в беспомощности республиканских торпедных флотилий. Не отказался он и от плана постановки минных полей, поэтому в третьем часу ночи эскадры снова сблизились.

Крейсеры возобновили артиллерийский бой, но снова ни разу не попали друг в друга. Три эсминца Убиеты между тем вышли на дистанцию торпедного залпа, но их офицеры утверждали, что расстояние якобы слишком велико и стрелять бесполезно. Тогда приказы были отданы советскими офицерами. По их команде эсминец «Санчес» выпустил единым залпом 4 торпеды, «Лепан-то» – пять и «Антекера» – еще три.

Две или три торпеды поразили «Балеареса». После взрывов 10000-тонный крейсер вспыхнул и стал погружаться. Огромный пожар осветил море на несколько километров в окружности. Еще одна торпеда попала в «Канариаса», заклинив его винт. Корабль лишился хода, и националистам пришлось буксировать его.

Эскадра националистов, ошеломленная гибелью флагмана, спешно оставила поле боя. Полуразрушенный «Балеарес» пошел ко дну утром 6 марта под бомбами республиканских ВВС. Вместе с кораблем погибло свыше 700 человек, в том числе адмирал Виерна. Республиканцы потерь и повреждений не имели.

Республиканское правительство наградило многих участников сражения. Буиса, Убиета и советские офицеры были отмечены орденами.

Палосское морское сражение подтвердило могущество торпедного оружия и уязвимость больших надводных кораблей. Оно стало крупнейшей морской битвой межвоенного периода и первым сражением, в котором был потоплен крейсер нового («вашингтонского») поколения. Массовый торпедный залп 6 марта 1938 года стал первым в истории западных флотов.

Героями сражения стали матросы-торпедисты и советские офицеры, которые нанесли крупное поражение качественно сильнейшему врагу. Гибель новейшего крейсера вызвала болезненную реакцию в ставке каудильо. На ремонт «Канариаса» у националистов ушло несколько месяцев. Затем республиканские ВВС подбили в открытом море «Альмиранте Серверу». Все основное боевое ядро флота националистов было выведено из строя. Преемнику погибшего Виерны – адмиралу Морене пришлось вводить в бой стоявший в резерве старый крейсер «Наварру», чтобы уравновесить превосходство, обретенное Республикой на море. Однако националисты сохранили и упрочили преимущества на главном театре военных действий – сухопутном.

После поражения под Теруэлем Прието и Рохо рассчитывали поправить ситуацию наступлением в другом конце страны – в Андалузии. Директиву об этом Рохо подписал 22 февраля. Туда были переброшены почти все войска из Леванта.

Всего Республика имела в Арагоне в первой декаде марта 1938 года немало живой силы – около 200 000 человек при умеренном количестве техники (300 орудий, около 100 бронеединиц и 60 самолетов). При правильном образе действий этого могло хватить на длительные оборонительные бои с небольшим территориальным проигрышем.

Но в Арагоне у республиканцев не было ни плана действий, ни сплошной обороны. Многие дивизии, обескровленные Теру-эльским сражением, не получили пополнения и отдыха. Половина бойцов не имела винтовок. Почти треть бронеединиц составляли самодельные танки и бронемашины, кустарно построенные каталонскими анархистами. В войсках ощущалась вражда между кастильцами и каталонцами.

Плохая оснащенность войск Арагонского фронта объяснялась болезненными потерями материальной части под Сарагоссой и Теруэлем. СССР, правда, выделил новую большую партию вооружения и боеприпасов, но французское правительство отказалось пропустить ее в Республику.

Что еще хуже – высшее командование и войска Республики нацелились на наступление. Они готовились наносить удары на юге, а не отражать их. В Арагоне республиканская оборона на всем 400-километровом Арагонском фронте оставалась недопустимо слабой. На втором году войны она по-прежнему состояла только из одной неглубокой прерывчатой полосы небрежно выполненных окопов и траншей. Долговременных бетонированных укреплений (фортов) так и не построили. Не было также колючей проволоки и мин, по-прежнему не хватало лопат.

Ни у войск, ни у фронтовых командующих – Миахи, Поса-са, Сарабии и др., ни у военного министерства и генштаба не было также понимания, что Арагонский фронт становится основным и решающим. Главным очагом борьбы почти все по привычке считали Центральный фронт и ожидали вражеских подвохов в районе Мадрида.

9 марта 1938 года националисты сильнейшими артиллерийской и авиационной силами начали генеральное наступление в Арагоне южнее Эбро и взломали республиканские позиции. Военному равновесию наступил конец.

Две каталонские дивизии сразу обратились в бегство у Аль-каньиса, даже не дождавшись наземной атаки. Создалась брешь, в которую немедленно двинулись ударные части националистов – целых два корпуса. Им навстречу пришлось бросить не оправившийся от теруэльских потерь 5-й корпус Модесто. Более суток он удерживал позиции, а потом под угрозой окружения оставил их.

12-13 марта между рекой Эбро и Теруэлем республиканской обороны уже не существовало, лавина националистических дивизий двигалась к Средиземному морю.«Вперед на всех парах!» –торжествовал в Риме Чиано. Иностранный легион Ягуэ

сметал все на своем пути. Под Бельчите и Каспе националисты умело применили дымовые завесы. Фронт до самого Монтальба-на был полностью сокрушен. Националисты и итальянцы продвигались с огромной по испанским меркам скоростью – по 15- 20 километров ежедневно.

Обращала на себя внимание осмотрительность националистического командования. Прорвав фронт и выйдя на оперативный простор, оно тут же заменило осуществившие прорыв бригады и дивизии свежими частями генералов Гарсиа Валино и Эскамеса. Ударные группировки поэтому постоянно сохраняли здоровый наступательный порыв, и наступление не выдыхалось.

Обнаружились плоды измены. В первые же дни битвы к националистам перешли многие высшие офицеры 10-го корпуса и начальник связи фронта. На основании подложного приказа республиканцы оставили крупный коммуникационный узел- Кас-пе. Бельчите, взятие которого стоило республиканцам тяжких потерь, тоже был занят националистами без борьбы, хотя его укрепления были восстановлены и усилены.

А население сел Арагона, уставшее от республиканского безбожия, произвола «бесконтрольных» и бюрократической неразберихи, встречало националистов колокольным звоном и фалан-гистским салютом. За неделю националисты прошли с боями до 65 километров, образовав в Нижнем Арагоне глубокий выступ и обойдя с юга группировку неприятеля на северном берегу Эбро. Республиканское командование, считая неудачи на юге кратковременными, запрещало сарагосской группировке отступать.

Воспользовавшись медлительностью и самонадеянностью неприятеля, националисты 16 марта обрушили на эту группировку удары в сходящихся направлениях. Наступление распространилось на север до Хаки, а затем до Пиренеев. Повсеместно националисты продолжали одерживать успехи.

Настроение в Барселоне все ухудшалось. Там готовились к походу на Сарагоссу, а не к отступлению. Разгрома, который затмил поражения у Брунете, Сантандера и Теруэля, не ожидал никто. В военном министерстве царила растерянность. «Фронт итыл, казалось, рассыпались. Пораженчество проникло во всеуголки. В такой обстановке было невозможно установить, гдекончалась неспособность и начинались интриги вражеских агентов… Всем, кто хотел его слушать, Прието рассказывал о безнадежности ситуации. Он сообщал об оставлении даже техпунктов, которые еще были в наших руках. Он ругал усталыхполевых командиров, возлагая на них всю вину. Время от временион восклицал с видом победителя: «Мы погибли!»- вспоминал Альварес дель Вайо.

В генштабе, напротив, сохранялось олимпийское спокойствие, вряд ли уместное в той ситуации. Советские штабные офицеры во главе с Малиновским настаивали на немедленном ответном ударе неприятелю во фланг – в направлении на узел дорог Ихар. Рохо не соглашался, ссылаясь на необходимость подождать прибытия сил и средств, и выгодный момент через несколько суток навсегда был упущен.

Не пытались Рохо и Посас прибегнуть к хорошо известному из военной истории приему – отскоку (отрыву от неприятеля). Этот прием применяли в разное время Ганнибал, Цезарь, Генрих IV, Барклай-де-Толли, Кутузов, Жоффр, он позволяет выиграть время и силы, жертвуя пространством.

Вместо встречного удара или отскока Рохо и Посас направляли в сражение фронтовые резервы, чтобы подпереть и остановить отступавшие дивизии, вводили резервные войска в дело мелкими порциями, стремясь не поразить ударные группировки врага, а только заткнуть дыры. Только что выгруженные из эшелонов и не знавшие местности солдаты усиливали общую путаницу и вместо подспорья оказывались обузой. Они несли неоправданные потери отставшими, втягивались в общий поток отступления и растворялись в нем, что увеличивало урон без существенной отдачи.

Вскоре генштабу пришлось требовать помощи у Центрального фронта генерала Миахи, у которого было много свободных войск. Но эгоистически настроенный и напуганный Миаха отказался направить их в Левант. Его штаб неверно оценивал намерения врага и полагал, что из Арагона Франко повернет к Мадриду. Центральный фронт ограничился несколькими демонстративными бесплодными атаками на Гвадарраме, на которые националистическое командование не отреагировало.

Продолжая натиск в Леванте, националисты усилили воздушные бомбардировки республиканского тыла. Серией последовательных налетов на Картахену авиация Кинделана и Шперрле вывела из строя два республиканских крейсера – «Либертад» и «Сервантес», частично взяв реванш за поражение Виерны при Палосе. Затем «легионарии» подбили несколько эсминцев.

16-18 марта были отмечены массированными налетами итальянской «легионарной авиации» на каталонскую столицу. Пользуясь слабостью каталонской ПВО, группы «Савой», «Капрони» и «Фиатов» бомбили город каждые три часа, совершенно не пытаясь попасть в военные объекты. Не знавший ранее налетов «испанский Нью-Йорк» за несколько дней разделил участь Мадрида – он был обезображен развалинами, разбитыми трамваями, поваленными столбами с обрывками проводов. Сброшенные на Каталонию листовки извещали, что такие бомбежки продолжатся до капитуляции Барселоны.

Первоисточники неоспоримо указывают, что разрушение Барселоны проводилось по прямому приказу из Рима, в обход ставки каудильо, что вызвало брожение в националистическом тылу и протесты со стороны Франко. Но с 19 марта бомбежки надолго прервались. Оказалось, что в события вмешался Негрин. Он через Францию передал в Рим, что прикажет флоту бомбардировать с моря ближайший к Каталонии итальянский порт – Геную.

21 марта вмешались «великие демократии. Французский посол в Барселоне Лабонн при согласии английского коллеги сообщил Асанье и Негрину, что им гарантируется политическое убежище во Франции, а республиканскому флоту – в Тулоне или Бизерте. Негрин отклонил предложение.

Между тем националисты наращивали успех. 25 марта их войска, занявшие весь Арагон, завязали бои на каталонской территории. На другой день Прието открыто заговорил о полной невозможности сопротивления. Он настаивал на мирных переговорах с противником.

Вскоре Прието, прозванного «сильным человеком Республики», открыто поддержали каталонский Хенералидад Компаниса, баскское правительство в изгнании, президент Республики и председатель кортесов. В Мадриде его был готов поддержать прежний

соперник – Бестейро. Наметились контуры возможной коалиции примирения, намеревавшейся прекратить разрушение Испании.

К апрелю 1938 года международная печать заговорила о победе националистов и о конце испанской войны как о решенном деле. «Все мы тогда верили, что Каталония сдается», – писал позже всецело сочувствовавший Республике американский посол в Барселоне Клод Бауэрс.

Против компромисса и капитуляции выступил СССР, испанская компартия, анархисты и часть социалистов. Выражавший их настроения Негрин с подачи коммунистов призвал армию и народ продолжать сражаться. В крупных городах прошли демонстрации под лозунгами: «Нет компромисса, кроме разгрома Франко!», «Долой пораженцев!», «Долой министра обороны!» Премьер-министр в обход военного министерства приказал возводить укрепленные пояса, создавать новые молодежные дивизии из юношей и подростков.

Прието Негрин предложил покинуть пост военного министра. Ему были даны на выбор посты министра общественных работ и министра без портфеля. Прието, разумеется, не согласился, понимая, что его лишают власти и вытесняют из политики, сознательно оставляя в кабинете на положении заложника министерской солидарности. Он был решительно против допуска подростков в армию, справедливо видя в этом акт отчаяния и истребление потомства.

Затягивая время, Прието не уходил в отставку и отказывался от перемещения на другой пост. Военный кризис тесно сплелся с политическим. «Украсных царит полный хаос», – деловито сообщал германский посол в Бургосе Эберхарт фон Шторер.

Мир по соглашению, к которому стремились Прието, Асанья, Агирре и Компанис, окончательно стал невозможным из-за позиции националистов. Как и в дни Теруэльской битвы, правительство Франко проводило курс на полную победу, а не на компромисс.

Перед лицом опасности анархисты пошли на сближение с коммунистами. 2 апреля НКТ сделала шаг, от которого отказывалась три года – присоединилась к Народному фронту, премьер-министр посулил ей место в кабинете. Фактически анархистское руководство подчинилось гегемонии компартии и Негрина.

В западной Каталонии националисты встретили очень сильное противодействие и вынуждены были остановиться в долине реки Сегре, протекающей с севера на юг. Но они все же заняли одну из баз каталонской энергетики – Тремп. Барселона и вся Каталония оказались на голодном электрическом пайке. Падение Тремпа стало предтечей будущего паралича каталонского индустриального сектора.

Предприимчивый генерал Ягуэ настаивал на марше вглубь Каталонии, к ее незащищенной столице. В Каталонии совсем не было укреплений. Однако каудильо резонно опасался военного вмешательства Франции и сильного сопротивления каталонцев на их родной земле. К тому же путь преграждали две глубокие реки – Эбро и Сегре, почти все мосты через которые были взорваны противником.

Ставка Франко запретила войскам приближаться к французской границе больше чем на 50 километров и приказала наступать не на север, а на юго-восток, к морю. Часть генералов-националистов (Аранда, Кинделан, Ягуэ) и часть историков считают это крупнейшим стратегическим промахом каудильо, существенно затянувшим войну.

Зато армейский аппарат националистов работал исправно. Исполняя волю вождя, националисты быстро перегруппировали силы, сосредоточили пехотно-моторизованный и танковый кулак южнее Эбро и вновь прорвали вражеский только что воссозданный фронт.

Как ранее в Бискайе и Астурии, в воздухе безраздельно царила авиация наступающих. Генералы Шперрле и Кинделан нашли новый способ увеличить численное превосходство ВВС над полем боя – они стали применять все машины, включая истребители, непосредственно в интересах пехоты и танков.

С республиканской стороны рухнувшего фронта из дивизии в дивизию колесил «альбасетский мясник» – Андре Марти, выискивавший и каравший предателей. Количество расстрелов перед строем, все чаще без следствия, росло с угрожающей быстротой, но результаты были противоположными. Интернациональные бригады, вместо того чтобы сплотиться, распадались в прямом и переносном смысле. Несколько сотен их бойцов попало в плен (ранее из интербригадовцев в плену оказывались только единицы).

Националисты продолжили марш к морю. 1 апреля южнее Эбро они овладели Гандесой, а 4 апреля севернее Эбро, после недельных боев с 43-й дивизией Кампесино – Леридой. Войска Аранды уже видели с господствующих высот синь Средиземного моря.

Затем у горного кряжа Бесейте националисты опять остановились, подвергшись атакам во фронт и во фланг. В трудное положение попал итальянский корпус. «Развернулись жаркие бои…Атаки итальянцев отбиты Листером… Отчаянная защита красными Тортосы… 11-я дивизия дралась с подлинным ожесточением. Дивизия держится под таким сокрушительным артиллерийским огнем, который теоретически выдержать невозможно… Наше наступление зашло в тупик», – рассказывает Мануэль Аснар.

По оценке участника «весеннего сражения» в Леванте Малиновского, у республиканцев в начале апреля еще сохранялась возможность не допустить расчленения Республики и помешать выходу противника к Средиземноморскому побережью. Негрин добился у Миахи переброски из Кастилии двух свежих дивизий, и они уже вступили в сражение. Прибывали каталонские рекруты. Массив Бесейте был удобен для обороны и создавал помехи наступавшим националистам, коммуникации которых растянулись. С флангов и с тыла закрепившимся на кряже республиканцам ничто не угрожало. Техническое превосходство националистов в горах значило далеко не столь много, как на равнинах Арагона. Активная длительная оборона южнее Эбро стала не только возможной, но и необходимой.

Однако Рохо и Посас утратили стратегическое понимание событий и волю к победе. Находясь в шоке, который пришел на смену первоначальному слепому оптимизму, они думали только о спасении Каталонии. Защитникам кряжа Бесейте вскоре было приказано отходить на север, за Эбро. Валенсийское направление тем самым было обнажено. Националисты захватили южную часть Тортосы.

В разгаре боев на Бесейте получил разрешение бушевавший в республиканской столице глубокий политический кризис. Под нажимом республиканских служб безопасности наметившаяся было коалиция примирения распалась. Компанис, Агирре, Аса-нья отказали Прието в поддержке.

6 апреля попавший в политическую изоляцию Прието в знак протеста против действий Негрина, коммунистов и анархистов вышел в отставку. Его портфель премьер-министр взял себе. Однако Негрин не предал своего прежнего ментора суду и не позволил выдвинуть против него обвинений. Вскоре премьер-министр назначил Прието «специальным послом в Латинской Америке». Это несколько напоминало изгнание. По пути за океан Прието надолго остановился в Париже. Там он опубликовал серию статей «о причинах поражения Испанской Республики».

В составе кабинета последовала рокировка – компартия отозвала Эрнандеса, назначенного генеральным комиссаром армий Центра. Его министерский пост занял герой обороны Астурии, умеренный анархист Сегундо Бланко. В Париж отправили ноту, провозглашавшую «войну до победы».

15 апреля 1938 года наваррские дивизии полковника Алонсо Веги с боями вышли к Средиземному морю у рыбацкого городка Винароса и заняли 50-километровый участок побережья. Сражение приближалось к концу. Радостные солдаты входили в холодные морские волны до пояса, многие кропили себя водой. Армейские священники отслужили благодарственные молебны. Во всей националистической Испании звонили колокола. В Бургосе и Саламанке состоялись банкеты.

«Победоносный меч каудильо рассек надвое Испанию, еще остающуюся в руках красных», – ликующе писала националистическая газета «АБЦ».

В пятинедельном «весеннем сражении в Леванте» националисты одержали крупную победу, ставшую переломным пунктом всей войны. Они окончательно овладели Арагоном, заняли часть Каталонии, вышли на подступы к Барселоне и Валенсии и разрезали республиканскую территорию надвое.

Военный перевес националистов очертился теперь с полной отчетливостью. Количество националистических провинций возросло к маю 1938 года до 35, тогда как количество республиканских сократилось до 15. Остававшийся в руках республиканцев центр Испании был теперь отрезан от своего военно-промышленного каталонского арсенала и от французской границы. Координация действий республиканских армий отныне нарушена.

Республиканцы за пять недель битвы оставили врагу важные территории и потеряли не менее 50 000 ранеными и убитыми, более 35 000 пленными и свыше 60 000 дезертирами, то есть гораздо больше половины войск, имевшихся на Арагонском фронте к 9 марта. Они лишились также большей части участвовавшей в битве военной техники и почти половины автотранспорта. Интербригады получили роковой удар и фактически сошли со сцены. Армии Республики уже никогда не удавалось вооружить так же хорошо, как до «весеннего сражения в Леванте».

Правда, Негрин спешно вылетел в Париж, где добился открытия французско-каталонской границы. Советское вооружение по автострадам и железным дорогам снова стало поступать в Республику, но на его освоение рекрутами требовалось много недель. Часть легкого вооружения (винтовки, пулеметы) затем на подводных лодках и эсминцах переправили в центральную часть Республики.

Премьер-министр провел структурную замену военного руководства: Посаса и Сарабию перевели на менее заметные посты, уволили часть работников военного министерства. Повысили в званиях хорошо проявивших себя в Леванте Модесто, Листера и Кампесино, против чего ранее упорно боролся Прието. Заместителем военного министра Негрин назначил коммуниста Антонио Кордона, произведя его в полковники.

Усваивая фортификационный опыт националистов, республиканцы стали возводить на подступах к Мадриду и Валенсии многополосные укрепленные рубежи.

Националисты в «весеннем сражении» потеряли не более 15 000-20 000 человек. Ущерб в технике был заметен, но подбитые орудия и бронеединицы остались на националистической территории и были отремонтированы.

Националисты победили противника не только количественным и качественным превосходством войск, с их стороны прогрессировало военное искусство, их командование не уставало анализировать поражение войск противника. Захват территории считался делом второстепенным. В итоге националисты разгромили хотя и уступавшую им в силах и средствах, но все же большую – 200-тысячную группировку врага и заняли значительную территорию.

Республиканцы же умудрились повторить почти все азбучные ошибки, совершенные в предыдущих сражениях. Постоянное повторение одних и тех же ошибок указывало, во-первых, на органические пороки вооруженных сил Республики и, во-вторых, на уязвимые места в подготовке советского офицерства.

Республика вновь недооценила противника и переоценила собственные возможности. Далее, устремления командования по-прежнему направлялись на удержание населенных пунктов и высот, а не на поражение живой силы противника. Активная оборона оказалась потому республиканцам не по силам, хотя националисты показали очень удачные ее образцы при Хараме, Ла-Гран-хе, Брунете, Сарагоссе и Теруэле. Штабы и высшее командование Республики по-прежнему действовали хуже фронтовиков. Им катастрофически не хватало гибкости, и они все время опаздывали.

Конечно, командованию и войскам было чрезвычайно трудно действовать в условиях вражеского господства в воздухе. Однако это означало, что командование и штабные службы не приняли во внимание уроков 6-месячной борьбы на Северном фронте. Численное превосходство неприятельских ВВС республиканцы по-прежнему старались компенсировать отвагой и искусством летчиков и требованием новых партий самолетов.

«Весеннее сражение в Леванте» обнажило недопустимую немощь республиканской противовоздушной обороны. Из-за плохой работы промышленности и близорукости генштаба Республика почти не производила жизненно необходимых ей зенитных орудий, и они насчитывались единицами. Имевшиеся образцы отличались низким качеством, начиная с малого калибра (20-мм) и ничтожной дальнобойности. Вероятно, слабость Республики в данном вопросе была зеркальным отражением неразвитости советской зенитной артиллерии. РККА тоже планировала отражать

воздушные атаки силами авиации и только к 1940 году стала получать первые партии современных 37-миллиметровых зениток.

Но республиканцы и Коминтерн имели возможности покупать через подставных лиц зенитные орудия в сопредельных странах с развитой частной военной промышленностью – особенно во Франции и Швейцарии. (Франция, например, к 1938 году уже имела хорошие образцы зениток 75-миллиметрового и даже 90-миллиметрового калибра.) Данные возможности до весны 1938 года почти не использовались.

Ссылки на политику «невмешательства» в данном вопросе ничего не объясняют. Ведь «невмешательство» не помешало Республике приобрести в Европе, Азии и Америке немалое количество разнообразного вооружения – например полевых орудий и гаубиц английского и японского производства, датских пулеметов, немецких и американских винтовок, американских авиамоторов и т.д.

Вполне естественно, что в подобных условиях «весеннее сражение в Леванте» стало триумфом германо-итальянской и националистической авиации. Она действовала на всю глубину фронта и тыла республики, нанося бомбовые и пулеметно-пушечные удары на пространствах от Сарагоссы до Барселоны и от Теруэля до Картахены.

Республиканские же ВВС с весны 1938 года обречены были вести «войну бедняков». Они несли огромные потери от многочисленной вражеской зенитной артиллерии и еще больше, чем в Мадридской или Брунетской операциях, должны были распылять и без того малочисленные силы и ресурсы.

Дилемму «помогать фронту или спасать тыл» авиационное командование Республики решило в 1938 году в пользу фронта. Отныне германо-итальянские «легионарии» безнаказанно терроризировали большую часть республиканского тыла.

Поражение республиканцев едва не стоило им советской военной поддержки. Весной 1938 года советский нарком иностранных дел Литвинов, безусловно выражая не только собственное мнение, дал понять Лиге Наций, что СССР прекратит вмешательство в испанские дела на условиях прекращения любой другой иностранной интервенции. Вскоре «Правда», подогревавшая ранее ненависть к мятежникам и фалангистам, предложила не более и не менее как протянуть «руку примирения» националистам – «испанским патриотам».

В это же время Литвинов в частной беседе недовольно сказал одному из снабженцев Республики оружием – американскому журналисту Луису Фишеру: «Вечные поражения, вечные отступления!»Фишер возразил: «Если вы пришлете им сразу пятьсот самолетов, они победят». «Столько авиации нам будет полезнее в Китае», – нравоучительно произнес Литвинов, напоминая, что СССР имеет опасных соседей на Дальнем Востоке, где Япония захватывала Китай.

Впрочем, СССР не покинул Республику, так же как Третий рейх и Италия не покинули националистов. Поставки советского продовольствия, горючего, медикаментов, одежды не прекращались, а вскоре после напряженного разговора Литвинова с Фишером советские пароходы доставили во Францию новую большую партию советского тяжелого вооружения, включавшего бронетехнику и авиатехнику улучшенных образцов.

Победы националистов приблизили окончание войны, но не ознаменовали его. Разрушение Испании продолжалось. В Республике виднейший сторонник примирения – Прието выбыл из строя. Но голоса в пользу прекращения войны теперь раздались среди националистов.

Много шуму наделала речь генерала Ягуэ на банкете фалангистов в Бургосе 19 апреля. Они собрались отпраздновать победу в Леванте, но решительный и безжалостный генерал, внесший заметный вклад в победу, заговорил не о радости и гордости, не о постыдном бегстве «красных», не о скором триумфальном въезде победителей в Мадрид, а совсем о другом. И начал свою речь с уважения к побежденным противникам.

«Ошибочно считать красных трусами, – заявил покоритель Эстремадуры, Кастилии и Арагона. –Нет, они стойко сражаются, упорно отстаивают каждую пядь земли и доблестно умирают. Ведь они рождены на священной испанской земле, которая закаляет сердца. Они – испанцы, следовательно, они отважны.

Если я вступаюсь за обвиняемых в марксизме, за моих вчерашних врагов, то тем паче я должен вступиться за основоположников нашего движения, за брошенных в тюрьмы фалангистов. Их нужно тотчас выпустить». Далее командующий Иностранным легионом предсказал: наступит день, когда испанцы – националисты и «красные» объединятся и освободят страну от иностранцев.

Ягуэ не остановился на сказанном и заговорил о широких политических репрессиях в националистической Испании. Генерал во всеуслышание осудил аресты и наказания испанцев только за то, что они раньше состояли в профсоюзах или давали платные объявления в социалистических газетах: «Их следует немедленно освободить и вернуть их семьям. В их семьях – не только пустота и горе, в них закралось сомнение». Он призвал освободить Эдилью и его соратников. Давно симпатизировавший Фаланге Ягуэ закончил речь фалангистским кличем «Воспрянь, Испания!».

Речь нашла отклик в сердцах собравшихся. Фалангисты восприняли ее серьезно и постановили напечатать. (Через несколько недель выдержки из речи появились даже в далеких от фалангиз-ма московских «Известиях».) На другой день по предписанию каудильо генерала взяли под стражу и отвезли в Саламанку. Распространение текста речи немедленно запретили, Ягуэ грозил трибунал. Однако вмешались фалангисты-оппозиционеры, далеко не все из которых были запуганы судьбой Эдильи. Они осмелились напечатать речь в реквизированных ими типографиях Ва-льядолида. На стенах домов в националистической Испании появились листовки с коротким и решительным текстом: «Воспрянь,Испания! Где генерал Ягуэ?»

Через несколько дней после протестов фаланги Ягуэ без суда выпустили. Через несколько недель он снова командовал Иностранным легионом. Но Франко не приступил к освобождению политзаключенных и не вступил в мирные переговоры.

Призыв Ягуэ был услышан и по другую сторону фронта. Правительство Негрина провозгласило себя «правительством национального единства». О ненавистном националистам Народном фронте вспоминали все реже. Наследие изгнанного Прието не поддавалось уничтожению.

1 мая 1938 года Негрин обнародовал «13 пунктов» – программу действий и одновременно основу мирных переговоров. Среди них выделялись народный суверенитет, независимость Испании, вывод всех иностранных войск, свобода совести, социальное страхование, аграрная реформа, миролюбивая внешняя политика.

Со стороны республиканцев «13 пунктов» стали первым шагом к миру по соглашению и к общенациональному примирению. Ранее официально считалось, что война может завершиться только победой над националистами. Теперь же все республиканские партии, включая ранее непримиримых коммунистов и анархистов, выразили согласие с программой примирения. Затем ее одобрили кортесы.

Демонстрируя готовность к примирению, Негрин провозгласил отмену смертной казни. Он добился существенного смягчения гонений на церковь и религию. На свадьбах и похоронах, к неудовольствию анархистов и республиканцев, стали допускаться религиозные церемонии. Находившихся в Республике немногих священников Негрин пытался сделать посредниками на будущих мирных переговорах с противником. Таким образом, к концу второго года войны уставшие воюющие стороны стали пересматривать свои прежние экстремистские позиции.

Но «13 пунктов» не привели к прекращению огня и примирению. Обнародованные Барселоной майские мирные предложения не вызвали положительной реакции огромного большинства националистов. Ведь «13 пунктов» слишком напоминали упрощенно-пропагандистский пересказ презираемой националистами демократической конституции 1931 года. Да и момент для мирной инициативы был выбран неудачно. Республика только что проиграла большое сражение. Гораздо вернее было бы сделать то же самое после военной победы – Гвадалахары, Пособланко или после взятия Теруэля.

Тогда Негрин и его министр иностранных дел Альварес дель Вайо продолжили линию, намеченную Прието. Они приступили к закулисным поискам мира по соглашению, настойчиво разыскивая посредников в Париже, Лондоне, Женеве и даже в Ватикане, в то же время рассчитывая на войну между великими державами.

Подобный курс Негрина отнюдь не радовал руководство СССР. Советские правящие круги были слишком настроены на победу в любом деле, чтобы всерьез одобрить политику общенационального примирения. Ведь во время нашей гражданской войны красные вели против белых борьбу на уничтожение, до полной победы. Внутренние же трудности советского государства в 1937-1938 годах заставляли его руководителей сомневаться в целесообразности немедленной общеевропейской войны.

Все мирные авансы «красных» имели крайне ограниченные последствия. Франко летом 1938 года настоял на прекращении радиопередач Кейпо де Льяно, которые, по мнению ставки кауди-льо, ожесточали и сплачивали противника.

Кроме того, националисты стали демонстрировать рыцарское отношение к штатским республиканцам. ВВС генерала Киндела-на принялись сбрасывать на голодавший Мадрид буханки хлеба и листовки, обещавшие сытую жизнь после падения Республики. При вступлении в каждый очередной город националисты раздавали жителям хлеб, сахар, рыбу, даже шоколад – правда только в течение одного дня.

Между тем уверенный в конечном успехе каудильо начал подготовку к новым военным действиям. Националисты частными операциями в Нижнем Арагоне и Маэстразго к концу мая расширили Винаросский клин, вбитый в апреле в территорию Республики, с 40 до 120 километров. А 7 июня 1938 года 15 националистических дивизий генерала Солчаги (свыше 150 000 человек) при 400 орудиях, 150 бронеединицах и 400 самолетах перешли в генеральное наступление на Валенсию. Им противостояло 40 000- 50 000 слабо оснащенных республиканцев генерала Менендеса, имевших менее 100 орудий. Не хватало винтовок и гранат. На всю Республику имелось 200 самолетов. Но защитники Валенсии имели несколько тысяч советских и датских пулеметов и вдоволь патронов. На их стороне была природа – горные хребты севернее Валенсии протянулись с востока на запад, преграждая путь Сол-чаге и облегчая республиканцам оборону.

Верховный главнокомандующий Армии Центра Миаха почти не вмешивался в оперативные дела и тем приносил обороне пользу (его вмешательство при Брунете и в «весеннем сражении в Леванте» ничего хорошего республиканцам не принесло).

Несмотря на сильную жару, Валенсийское сражение вскоре стало таким же ожесточенным, как Астурийское или Теруэльс-кое.

Генерал Солчага старался решить дело, как и в Арагоне, сильнейшим огнем с земли и с воздуха. Однако Валенсия недаром считалась цитаделью Республики. Республиканские войска большей частью состояли из добровольцев, а в противоположность каталонцам валенсианцы никогда не были пацифистами.

Защитники Валенсии умело опирались не только на горные хребты, но и на заранее построенные добротные укрепления, о возведении которых заблаговременно позаботился одаренный и добросовестный генерал Менендес. Валенсийский укрепленный пояс никогда не именовался «Железным» или «Несокрушимым», но его три линии укреплений были построены очень грамотно и удачно дополняли местный рельеф.

За полтора месяца сражений националисты оттеснили противника на 40-70 километров к югу, заняли несколько городков и поселков, захватили приморский Кастельон-де-ла-Плана, но нигде не сокрушили республиканской обороны. Республиканские дивизии отходили на юг медленно, сохраняя непрерывность фронта и каждый раз только после очень упорных боев.

Войска Солчаги теснили противника, отвоевывали у него территорию, но победителями себя не чувствовали. Им не доставалось ни трофеев, ни пленных, ни перебежчиков. Командиры националистов не без восхищения рапортовали: «Красные защищаются с невиданной отвагой». Огонь массы размещенных в горах и хорошо защищенных республиканских пулеметов никак не удавалось до конца подавить. Валенсийское сражение стали называть «Пулеметной битвой».

В ходе сражения покоритель Севера и Арагона Солчага получил пять резервных дивизий. Ему прислали «Легион Кондора», в борьбе с которым изнемогали республиканские ВВС. Но Солча-ге пришлось несколько раз, к неудовольствию каудильо, честно доносить в ставку: «Резервов у меня снова нет. Все силы – в бою.Фронта не прорвал».

Ставка Франко предприняла отвлекающую операцию силами Южной армии. 2 июля войска Кейпо де Льяно (20 000 человек с 50 орудиями, 30 бронеединицами и полусотней самолетов генерала Кинделана) перешли в наступление на Эстремадурском фронте, стремясь срезать его далеко выдававшуюся на запад дугу у рудников Альмадена и Пеньярройи.

Националистам противостояли разбросанные на широком фронте 15-тысячные силы престарелого генерала Эскобара, равноценные одной дивизии. Их техническое оснащение состояло из стрелкового оружия, нескольких бронепоездов и десятка танков «Трубия». Авиации у Эскобара не было совсем – она была прикована к Леванту. Но как и в Астурии и в Валенсии, оборонявшиеся занимали удобные, давно освоенные позиции в горных проходах, обойти которые было невозможно.

Эскобар оказался не хуже Менендеса и лучше многих других генералов-республиканцев – Асенсио Торрадо, Посаса, Рикель-ме, Сарабии, Улибарри. Его штаб постоянно взаимодействовал с партизанами западной Эстремадуры, а командиры Эскобара неплохо применяли вверенные им скудные броневые силы. Республиканцы гибко вели сдерживающие бои, медленно отходя к востоку.

В годовщину восстания националистов – 18 июля Кейпо де Льяно ввел в бой резервы, но переломить ход сражения не смог. За три недели националисты, понеся ощутимые потери, продвинулись в глубь вражеской территории всего на 20-25 километров. Наступательный порыв Южной армии, как и войск Солчаги, угас. Второй малагской победы у Кейпо не получилось.

Пока Менендес и Эскобар отражали натиск Солчаги и Кейпо, в Каталонию прибывало советское оружие, включая пулеметы, танки, орудия и авиацию (200 советских истребителей и 50 американских многоцелевых самолетов «Грумман»). Поступило также немало продовольствия, купленного в добром десятке стран или присланного благотворительными организациями. Настроение каталонцев заметно улучшилось.

Прибыл и новый главный советник – комбриг К.М. Качанов. Вместе с Рохо они разработали план выручки Валенсии. Предполагалось преодоление не слишком широкой (150-200 метров), но быстротекущей и с крутыми берегами реки Эбро в ее низовьях с выходом в тыл группировки Солчаги.

К 25 июля наступление националистов в Валенсии и Эстре-мадуре выдохлось, националисты потерпели сразу две местные неудачи. Подобно республиканцам при Ла-Гранхе и Сарагоссе, за небольшие маловажные территориальные приобретения они расплатились солидными потерями. Войска Франко утратили около 30 000 ранеными, убитыми и больными плюс часть вооружения. Республиканцы потеряли вдвое меньше людей и оружия, уступили значительную территорию, но удержали большинство ключевых позиций в горных проходах. До Валенсии националистам оставалось около 50 километров, до Сагунто с его военным заводом – 23 километра.

Республике имело смысл еще несколько недель продолжать оборону, используя время для усиленного накопления и обучения войсковых резервов и дальнейшей покупки всего необходимого за рубежом.

Но военное министерство и генштаб в Барселоне, а также генерал Миаха в Мадриде оставались под гипнозом весенних поражений. Из-за плохой работы разведки они не знали о трудном положении противника. По их мнению, войска Менендеса держались из последних сил, фронт под Валенсией мог рухнуть. По их настоянию военный министр Негрин санкционировал план наступления на Эбро.

К операции была привлечена половина войск, имевшихся в Каталонии – трехкорпусная Армия Эбро, всего 60 000 человек, до 250 орудий и минометов и более половины каталонской бронетехники – 60 танков и около 100 бронемашин. В целях секретности операции участие ВВС в ней не планировалось. В резерве Армии Эбро оставался один корпус – 20 000 человек. Слишком мало было зенитной артиллерии и недостаточно – тяжелой и противотанковой.

Руководство армией было доверено Модесто. 5-м корпусом командовал 30-летний Листер, 15-м – самый молодой корпусной командир войны, 28-летний Мануэль Тагуэнья, артиллерию армии возглавлял беспартийный полковник Хурадо.

Местом удара после обработки данных войсковой и воздушной разведки с санкции генштаба был избран слабо охраняемый неприятелем гористый район излучины Эбро между Мекиненсой и Ампостой, откуда открывались два пути – на юг к Валенсии и на запад – в Арагон. Но для успешной атаки нужно было как минимум захватить узел местных дорог – Гандесу, расположенную в 40 километрах южнее реки.

В техническом отношении переправа через Эбро была хорошо продумана и подготовлена. Заранее были пристреляны многие цели на южном берегу реки, запасены понтоны и материалы для строительства временных мостов, реквизированы рыбацкие лодки, найдены проводники из местных жителей. Войска подтягивались к Эбро по ночам, тайно.

Ввиду большого размаха операции кое-какие сведения о ней все же просочились к разведке националистов и итальянцев. О возможном ударе «красных» в середине июля офицеры разведслужб доложили генералу Ягуэ, однако он счел сведения дезинформацией и не принял ответных мер. Генерал и его штаб рассчитывали на проволочные заграждения и пулеметные гнезда на южном берегу реки, которую к тому же националисты с господствующих высот держали под постоянным наблюдением и обстрелом, прекращая то и другое только в ночные часы…

Глубокой ночью с 24 на 25 июля 1938 года республиканцы после короткой, но продуктивной артиллерийской подготовки приступили к форсированию Эбро. Артиллерия била только по разведанным целям. Мощность и меткость артиллерийского огня получила высокую оценку строгих судей – германских штабных офицеров, служивших Франко, Вильгельма фон Тома и Риттера фон Ксиландера. Прибрежную оборону националистов Модесто, Листер и Хурадо подавили полностью и очень быстро.

Переправу пехоты развернули в темноте – в третьем часу утра и сразу во многих местах 50-километрового фронта, тем не менее она прошла организованно и имела полный успех на пяти из шести намеченных участков. Три республиканских корпуса хлынули через Эбро, захватив врасплох националистическое командование и солдат. Те впоследствии рассказывали: «Противниксвалился на нас словно горная лавина». У Модесто было тройное преимущество в живой силе и двойное – в вооружении.

Республика вела свое крупнейшее наступление. За несколько дней две дивизии националистов были разгромлены. Они отступили, оставив неприятелю 11 000 раненых и убитых, 4000 пленных, около ста орудий и не менее 500 пулеметов, минометов и гранатометов. Единственный за всю войну раз марокканские войска Франко были обойдены и отрезаны, а их солдаты сдавались врагу сотнями. Находившийся на передовой генерал Ягуэ с трудом избежал гибели или пленения.

Снова отличился корпус Листера. Он стремительным броском прошел по сильно пересеченной местности в жару за два дня с боями почти 40 километров и достиг подступов к Гандесе. Прочие войска продвинулись на 15-25 километров.

В Республике под влиянием ликующих сводок генштаба царило лихорадочно-радостное возбуждение. Негрин, коммунисты и Альварес дель Вайо выглядели победителями. Даже Асанья, казалось, на несколько дней стал оптимистом. Газеты уверяли, что французский министр иностранных дел Жорж Боннэ, ненавидевший Республику, при известии о наступлении на Эбро слег в постель от огорчения.

В Риме Муссолини сердито заявил зятю – графу Чиано: «Запомни этот день. Я предсказываю сегодня поражение Франко.Красные – бойцы, а Франко – нет».

В таких твердынях националистов, как Бургос, несколько дней царило замешательство и пораженческий настрой. Считавшийся побежденным неприятель вырвал инициативу. После Арагонской битвы это было трудно понять. «Новое государство» Франко получило самый тяжкий за всю войну удар на поле сражения. Впервые после Сарагосского сражения его войска отступали на широком фронте.

Правда, прорыв врага на Эбро и крайне неудачное начало новой, тяжелой и незапланированной в Бургосе битвы не привели к роковому смятению в руководстве националистов. Франко в Бур-госе и Ягуэ на передовой сохранили самообладание и способность к трезвой оценке событий.

Каудильо многие считали коварным и злопамятным. Однако он не попытался свести счеты со строптивым и самоуверенным Ягуэ, взвалив на него ответственность за потери и отступление. Оставив Ягуэ на посту, он тем самым выразил ему полное доверие.


Каудильо немедленно санкционировал прекращение операций в Валенсии и Эстремадуре и направил сильные резервы к Эбро, снимая их со всех прочих направлений. Германо-итальянской «ле-гионарной авиации» было предписано обрушиться не на авангарды Модесто, штурмовавшие Гандесу, а на республиканские переправы и тылы, дабы оставить Листера и Тагуэнью без пополнений и снабжения.

Первоначально Франко даже собирался продолжить отвод войск Ягуэ на юг. Как прежде он был готов пожертвовать Сара-госсой ради захвата Севера, так теперь он был готов смириться с временной потерей Гандесы и Альканьиса ради выигрыша сражения в целом. Каудильо на основании всего прежнего хода войны был уверен, что враг все равно продвинется ненамного, а затем его, лишенного снабжения, будет нетрудно в короткий срок отрезать и уничтожить фланговыми ударами южнее Эбро.

Предвидя большие трудности, каудильо вскоре направил в Берлин ходатайство о новой большой партии военных поставок. Он предусмотрительно заказал нацистам сотню полевых орудий, 2000 пулеметов, 50 000 винтовок, новые танки противоснарядного бронирования и «побольше снарядов к 88-миллиметровым зениткам».

В сроках и темпах наступления «красных» Франко и его штаб не ошиблись. Высшее республиканское командование снова, как в дни Брунете и Теруэля, было загипнотизировано успехом первого дня операции и уверовало в его продолжение по инерции. Оно напоминало заложника собственных победоносных сводок первого дня битвы. Генерал Рохо отказал прорвавшему оборону врага Модесто в резервах, а без них наступление стало выдыхаться уже на третий день операции.

Роковое последствие разгрома и бегства республиканцев в Арагоне – нехватка грузовиков – помешало оперативному применению введенных в сражение рекрутов, которым пришлось следовать к полю боя пешком.

Участники сражения и его историки отмечали, что наступление республиканских танков на первый-второй день операции могло вывести пехоту Модесто в глубь Арагона, к самому Алька-ньису (75 километров от излучины Эбро), то есть к предместьям

Сарагоссы. В восточном Арагоне националисты не имели укреплений и запасов. Но переправить через Эбро бронетехнику и артиллерию Барселона разрешила только на четвертый день битвы, когда было уже поздно – отброшенные от реки националисты успели прийти в себя, получить первые подкрепления и восстановить сплошную оборону.

К тому же танки и бронеавтомобили, скопившиеся у немногих переправ, стали удобной мишенью господствовавшей в воздухе «легионарной авиации». Не успев войти в контакт с противником, они несли совершенно напрасные потери. Впервые в военной истории ВВС оказались опасным противником бронетанкового оружия.

«Легионарии» наносили непрерывные удары по переправам. Правда, разрушить их оказалось трудным делом из-за небольших размеров целей и вражеского зенитного огня. Участники сражения подсчитали, что хорошо подготовленные германские пилоты затрачивали на разрушение каждой из переправ не менее 500 бомб. Итальянские и испанские летчики попадали в переправы еще реже, а работавшие круглые сутки республиканские саперы по многу раз восстанавливали разрушенное.

Между тем республиканскую авиацию Рохо и Негрин приказали перенацелить на помощь Модесто с огромным опозданием, только на восьмой (!) день сражения – 2 августа. Одни фронтовики считали это грубейшим просчетом, другие – плодом предательства в военном министерстве.

29-30 июля победоносно начавшееся наступление Армии Эбро было окончательно остановлено националистами. К Ягуэ прибыли резервы из Кастилии и Андалузии (в том числе навар-рские бригады), и силы сторон уравнялись. Уперешедших к обороне Солчаги и Кейпо ставка Франко забрала в пользу фронта на Эбро всю бронетехнику и часть артиллерии.

Еще через несколько дней на стороне националистов было преимущество в живой силе и технике. На Эбро появились лучшие полевые командиры националистов – покорители Севера Алонсо Вега и Гарсиа Валино, штурмовавший Мадрид полковник Кастехон.

6 августа Ягуэ развернул ответные атаки против республиканского плацдарма, пытаясь отсечь Модесто от переправ. Ударам пехоты и танков подвергся также вырвавшийся далеко на юг 5-й корпус. Отсечь всю Армию Эбро у националистов не получилось, но под их натиском Листер должен был отступить от Гандесы, которую он так и не взял. Теперь Рохо санкционировал ввод республиканских резервов. Однако, как и под Брунете, было уже слишком поздно.

Пользуясь недееспособностью лучших дивизий националистов на Эбро, республиканцы генерала Эскобара по приказу Негрина контратаковали 12 августа в Эстремадуре и за четыре дня отобрали у противника почти половину территории, занятой Кей-по в июле. Ртутные рудники Альмадена (50% мировой добычи ртути) остались у Республики.

Затем последовали местные успехи генерала Менендеса севернее Валенсии, атаки каталонцев у Лериды и Тремпа. Но Франко игнорировал эти разрозненные и несильные удары на отдаленных направлениях. Он лучше многих понимал, что уничтожение отборной вражеской армии важнее немедленного захвата рудников и что битва на Эбро становится решающим сражением войны.

С середины августа армия Модесто находилась в глухой обороне. Националисты наращивали силы и технические средства и вели бесконечные фронтальные и фланговые атаки. 6 сентября Ягуэ развернул второе наступление, 1 октября – третье, 30 октября – четвертое.

Особенно мучительными были многонедельные бои на измор у высот Гаэты и Сьерра-Пандольса. Сражение все более напоминало крупнейшие битвы Первой мировой войны – Верден, Сомму, Пашендель с их низкими темпами развития операций, колоссальным расходом боеприпасов и громадными человеческими потерями в траншейных боях.

Многие пехотинцы обеих сторон глохли или сходили с ума от неумолчного грохота артиллерийских и авиационных ударов. Националисты сосредочили на Эбро не менее 750 орудий (в том числе шестидюймовых), 150 бронеединиц. Над плацдармом действовало около 500 германо-итальянских самолетов и около 100 республиканских.

Тонны взрывчатки изменили даже рельеф окрестных гор. Но националисты топтались на месте или же продвигались поразительно медленно – в среднем по 300 метров в сутки. Гигантский перевес в силе огня давал им ничтожно малые плоды. «Красные» отвечали свирепыми приказами по войскам, расстрелами за самовольный отход, сильным пулеметным и гранатометным огнем, танковыми контратаками. Когда танков не стало, республиканцы оказались сильными противниками в штыковых и гранатных схватках.

«Это самый страшный фронт из всех, которые я видел, – говорил ветеран войны Модесто в разгаре сражения в сентябре 1938 года. –На четырехкилометровом участке наступает сотня танков и столько самолетов, сколько мне никогда еще не приходилось видеть в воздухе».

Позже выяснилось, что в атаках на Гаэту и Сьерру-Пандольс генерал Ягуэ применил на узком фронте 130 бронеединиц и 300 германо-итальянских самолетов, больше, чем насчитывалось тогда во всей республиканской армии. Атакам предшествовала кропотливая воздушная и войсковая разведка и многодневный массированный артиллерийский огонь. Однако республиканцы удержали высоты и в августе и в сентябре.

«Ликвидировать красных, укрепившихся на правом берегуЭбро, нелегко. Мы имеем дело не с оравами дружинников, а с крепко сколоченной и хорошо обученной армией», – писала в дни сражения италофашистская газета «Джорнале д’Италия».

О борьбе в воздухе над долиной Эбро республиканский летчик Франсиско Тарасона рассказывал в послевоенных воспоминаниях:

«Там, наверху, мы успевали только стрелять не целясь… Вражеской авиации было так много, что мы не видели неба. Ее самолеты даже мешали друг другу. Некоторые из них дежурилинад нашими аэродромами, чтобы добить нас при возвращениииз полета – с пустыми баками и без патронов».

Республиканское командование и Негрин требовали отстаивать постепенно сокращавшийся плацдарм южнее Эбро, рассчитывая на скорую общеевропейскую войну. Вероятность войны росла. Август – сентябрь 1938 года стали временем чехословацкого кризиса в международных отношениях. В четырех государствах прошли мобилизации и призыв запасных военных. В Бургосе опасались, что Гитлер и Муссолини должны будут сражаться с демократическими державами и оставят националистов без дальнейшей помощи.

Опасения дальновидного Франко были вполне обоснованными. В конце августа готовившиеся к борьбе с Чехословакией, Францией и СССР Гитлер и Геринг известили правительство Франко об эмбарго на вывоз оружия и боеприпасов из Третьего рейха.

По выкладкам германских и националистических штабистов, общеевропейский конфликт мог привести к крушению националистической Испании. Вступившая в войну Франция сразу атаковала бы Франко в Марокко и в Пиренеях, а Англия – на море. Озабоченный каудильо приказал спешно укреплять обе границы с Францией – в Европе и в Африке. На возведение укреплений было направлено 20 000 военнопленных.

Но общеевропейский военно-политический кризис на пике международной напряженности закончился известным четырехсторонним Мюнхенским соглашением 29-30 сентября. Формально посвященное только судьбе Чехословакии, оно нанесло тяжкий психологический удар всем сторонникам сопротивления тоталитаризму, в том числе Республике. Войны не последовало. Международная напряженность пошла на спад. Две «великие демократии» отступили перед диктаторами, расплатившись территорией и интересами третьей страны.

После Мюнхена в рядах испанских республиканцев стали неуклонно назревать деморализация и отчаяние, которые постепенно перерастали в паралич военного и политического руководства.

Многие прежние поборники борьбы с Франко – от Асаньи до анархистов, от Агирре и Компаниса до Бестейро осудили в 1938 году военные усилия Республики и довольно открыто стали домогаться прекращения войны – в том числе ценой капитуляции. Часть социалистов даже перешла в оппозицию к продолжению войны. Сомнительными считались действия генштаба и его главы – Рохо, командования армий Центра во главе с Миахой и Матальяной.

Внимательный наблюдатель событий, находившийся в Испании свыше двух лет, Пальмиро Тольятти считал мотором тайного сопротивления и открытого саботажа масонов, к которым относились многие партийные политики, провинциальные губернаторы, кадровые офицеры и дипломаты. Надгосударственные связи соединяли их с масонством Западной Европы, которое с 1931 года поддерживало Республику, а после Мюнхена взяло курс на ее ликвидацию.

Тольятти в общей форме указал и еще на одну причину паралича власти – разложение и продажность партийно-профсоюзного и военного руководства. В секретном докладе он указывал на вовлеченность многих (включая коммунистов) в спекуляцию, вымогательства, разврат.

Из других источников известно, что в 1938 году по Республике стали ходить слухи о имеющихся у ее руководителей «секретных счетах в швейцарских банках». Естественно, что нажившиеся на войне администраторы, военные и политики с ухудшением военной обстановки стремились к чему угодно, только не к продолжению военных действий.

Косвенным подтверждением «мюнхенско-масонско-коррупци-онной» версии Тольятти служит следующее. Вплоть до сентября 1938 года армии Центра и Юга, несмотря на все трудности, оказывали помощь Каталонии операциями на трех фронтах. Наиболее настойчивы были Миаха и Матальяна в Эстремадуре, где активные бои шли с июня до сентября. Последнее наступление республиканцев на Эстремадурском фронте завершилось 15 сентября, на Теруэльском («пятое теруэльское сражение») – 21 сентября. Мюнхенская конференция Гитлера, Муссолини, Чемберлена и Даладье закрылась 30 сентября.

После этого имевшие большие (свыше 200 000 человек) резервы армии Центра и Юга, несмотря на приказы из Барселоны, уже не проводили по собственной инициативе ни одной заметной наступательной операции. Два с половиной месяца, пока националисты уничтожали Армию Эбро, на фронтах Центральной Испании царило полное затишье. Свернул операции и республиканский флот, лишь изредка высылавший к Менорке небольшие отряды малых кораблей – эсминцев и торпедных катеров. Между тем как раз осенью 1938 года основное ядро флота снова было в строю – вышли из ремонта два крейсера, а националисты после гибели «Балеареса» и очередного выхода из строя «Серверы» действовали на море без прежнего напора.

На флоте творились любопытные события. Пока его до весны 1938 года курировал Индалесио Прието, имевший репутацию антикоммуниста, офицеры-антикоммунисты находились под подозрением и, как правило, отправлялись в отставку. А при «союзнике коммунистов» и стороннике «войны до победы» Негрине они один за другим получали в морском министерстве свидетельства о благонадежности и возвращались на корабли.

К 1939 году в высших слоях армии и флота преобладали личности, ориентировавшиеся на выход из войны. Нас теперь поражает, что многие из них в то же время поддерживали ровные отношения с Негрином, коммунистами и советскими офицерами. Нечто подобное наблюдалось и в политических кругах.

Диктаторство коммунистов принесло закономерные плоды: военные и политики, открыто противившиеся Негрину и компартии (Асенсио Торрадо, Бестейро, Кирога, Ларго, Мангада, При-ето, Рикельме, Улибарри), лишились власти. Сохранили ее и даже повысили служебный статус лица, вовремя сделавшие выводы и не возражавшие премьер-министру и коммунистам – Буиса, Ка-садо, Компанис, Мартинес Баррио, Миаха, Посас, Рохо, Сарабия, Хираль, Эскобар.

Многие исследователи позже обсуждали «феномен Рохо». Консервативный выходец из чиновно-офицерской среды, религиозный человек, Висенте Рохо в социально-политическом плане был неотличим от заядлых врагов Негрина, СССР и компартии – Асенсио, Кабреры, Рикельме, Убиеты. Но компартия искала (и находила!) способы сместить подобных лиц с важных постов, открыто шельмуя их «сомнительными», «подозрительными элементами», «вражескими агентами».

Рохо же, никак не связанный с компартией, словно находился под ее покровительством. Он предлагал слишком замысловатые и трудноисполнимые планы операций, препятствовал созданию «бесполезных» по его мнению укрепленных поясов (ссылаясь на опыт гражданской войны в России и тем льстя советским офицерам!). Он закулисно боролся против интербригад, однако коммунисты и советские офицеры никогда не называли его «подозрительным» и не требовали снятия его с ключевого поста начальника генштаба.

Напротив. Коммунистические газеты (даже «Правда»!) создавали Рохо рекламу. И первым рекламную кампанию в свое время начал недоверчивый по природе советский коммунист Кольцов.

Тольятти позже писал: «Рохо всегда был загадкой. Но он умелс большим искусством культивировать отношения с компартией. Как ни странно, каждый раз перед какой-нибудь военной катастрофой Рохо делал шаг навстречу партии. Перед второйфазой Теруэля он заявил, что единственной партией, в которуюон мог бы вступить, является коммунистическая. В 1938 годунакануне фашистского наступления («весеннего сражения в Леванте». – С.Д.) его сын просил дать ему партбилет, а сам Рохообращался к Негрину за разрешением вступить в компартию (Негрин ему отказал). В то же самое время он покрывал самыеподозрительные элементы из всей армии – полковников Муэдруи Гаррихо, дезорганизовал генштаб… Во время боев в Леванте влияние Рохо было направлено в неверную сторону (неправильное размещение резервов, излишние перегруппировки, ввод войскмелкими пачками). Рохо несет прямую ответственность за провал операций в Эстремадуре.

Его прокоммунистические заявления кажутся на таком фонепо меньшей мере странными».

С большинством выводов Тольятти приходится согласиться. Только по зрелом размышлении можно видеть, что странного тут мало, есть понятное и закономерное.

Тоталитарная партия, ориентированная на монополизацию власти, притягивает к себе больше карьеристов и подхалимов, чем любая другая. Рохо быстрее других понял, что такое компартия и как лучше подойти к коммунистам. Таланты Рохо состояли в усидчивости, притворстве и лести, умении обхаживать коммунистических функционеров и журналистов. Клебер считал его лицемером, Тольятти – подлецом (правда, задним числом). Тем не менее за два года он превратился из майора в генерала и занял второй по значению пост в иерархии республиканской армии.


Поучительна и карьера Сехисмундо Касадо. В противоположность принципиальным республиканцам Брандарису, Молеро, Ну-ньесу де Прадо, Сиснеросу он остался в республиканском лагере по стечению обстоятельств.

В отличие от хорошо образованного говоруна Рохо выходец из простонародья Касадо был неотесан и неуклюж. Он не читал лекций и не писал военно-исторических трудов. На его счету не числилось побед, зато были две крупные неудачи – у Брунете и под Сарагоссой. В Брунетском сражении он грубо нарушил дисциплину – после сердечного приступа самовольно оставил корпус и уехал в глубокий тыл.

Но Касадо установил хорошие связи сразу с двумя соперничавшими между собой политическими силами – сперва с ФАИ -НКТ, а затем с компартией. Этого хватило, чтобы болезненный и неудачливый командир, не пользовавшийся доверием солдат, из майора превратился в полковника и к 1939 году стал начальником штаба Армии Центра.

Эмиль Клебер в конце 1937 года писал:

«В начале войны республиканские органы имели подозрения, что Касадо связан с противником. Брат Касадо был арестован как активный фашист (националист. – С.Д.). Благодаря своим связям он остался работать в генштабе и окружил себя подозрительными типами – якобы анархистами… Некоторые товарищи считают, что Касадо может быть приближен к компартии. Я считаю ставку на Касадо опасной ошибкой со стороны наших товарищей».

Герой Мадридского сражения Миаха к 1939 году пафосно именовался «главнокомандующим сил Центра и Юга на суше, на море и в воздухе» и жил прежней славой. В оперативные дела генерал с весны 1937 года почти не вмешивался, тайно пьянствовал и даже вызывал подозрения в наркомании. Его втихомолку прозвали «свадебным генералом».

«Я командую только сушей, морем и воздухом, – ответил Миаха однажды советскому офицеру, старавшемуся что-то выяснить, –будьте добры обратиться к Негрину или к Матальяне».

Миаха сыграл негативную роль во время «весеннего сражения в Леванте», срывая выделение резервов на помощь Восточному фронту. Но он заблаговременно вступил во все партии Народного фронта. И в результате ни одна их них не потребовала сместить неработоспособного «свадебного генерала» с поста главнокомандующего армиями Центра и Юга. Молчали и кичившиеся своей принципиальностью коммунисты.

Вероятно, простонародное происхождение Касадо и Миахи плюс их скомпрометированность (Миаха был разбит в Андалу-зии, Касадо имел порочащие его связи) заставляли коммунистов думать, что подобных личностей легко держать в руках и направлять…

Зато преданные «войне до победы» военные деятели – Ас-канио, Брандарис, Галан, Кампесино, Клебер, Рекальде, Сиутат, Фонтана, Эстрада так и застряли в средних чинах на уровне майора или подполковника. Никому из них не было суждено стать командиром корпуса, тем более – армии. Асканио, Галану, Кам-песино, Рекальде, Сиутату не помогла при этом их принадлежность к компартии, Брандарису и Эстраде – к социалистической партии. Генерала Энкомиенду отстранили от дел, переведя в разгаре войны на безвластный тыловой пост. Немногим лучше была участь Хуана Модесто, которому доверили армию, когда война была, в сущности, проиграна. Энрике Листеру, чья преданность «войне до победы» не вызывала сомнений, одно время грозил военный суд.

Разложение вооруженных сил, вызванное длительным бездействием, превращалось из следствия в причину дальнейшего военного паралича Республики. К 1939 году на Андалузском и Центральном фронтах, а также во флоте большинство солдат и матросов уже откровенно не собиралось сражаться при потворстве многих командиров и гражданских властей.

Зато националисты были воодушевлены и нацелены на борьбу, несмотря на то что у непримиримого каудильо тоже были внутриполитические трудности – интриги Аранды, Кейпо, отдельных групп фалангистов, пользовавшихся усталостью населения на третьем году затяжной войны. Некоторые из них стали допускать возможность компромисса с «красными» ради скорейшего избавления Испании от германо-итальянских союзников. Сложно развивались и отношения каудильо с фюрером и дуче.


Летом 1938 года хорошо осведомленный фон Шторер доносил в Берлин о настроениях в высших слоях националистической Испании:

«Раздаются голоса, требующие окончания войны… В ставке происходят бурные разбирательства между Франко и некоторыми генералами, не выполняющими должным образом егоприказов о наступлении… Выражают недовольство руководством войной, которая развивается медленно, нанося Испании большой ущерб… Требуют найти такую формулу, которая положила бы конец военным действиям».

Озабоченность судьбой страны, самоистреблением нации приняла форму требований национального примирения.

Франко недаром считал 1938 год, принесший националистам большие военные победы, «самым трудным военным годом».

Однако в миллионной армии националистов не было сопротивления и саботажа, и она оставалась опорой диктатора. Несмотря на общую усталость от гражданской войны, недовольство многих личностью высокомерного, коварного и отчужденного от публики каудильо и его образом действий, приказы Франко и его штаба по-прежнему выполнялись. Пресыщение войной в националистической Испании, как правило, не переходило в систематическое сопротивление органам власти.

При переходе же кем-либо этой грани каудильо и его ближайшее окружение (Варела, Кинделан, Мильян, Понте, Саликет, Хиль Юсте) действовали оперативно и безжалостно. Открытых оппозиционеров тут же объявляли заговорщиками и отправляли в трибуналы.

Осенью 1938 года такая участь постигла свыше 1000 активистов Фаланги. Трибуналы без весомых доказательств обвинили их в умысле против каудильо и в намерении помириться с «красными». Смертных приговоров не последовало, однако же все обвиняемые, подобно Эдилье и его двадцати соратникам, оказались за решеткой.

(Попутно отметим, что масонские ложи в националистической Испании были запрещены, а пребывание в них приравнивалось к тяжкому уголовному преступлению…)

Положение в Республике осенью 1938 года было иным. Личность приветливого и общительного Негрина не вызывала нареканий, но продолжение им войны и его зависимость от СССР и компартии стали объектом растущих нападок и причиной все большего неповиновения правительству на местах и в среднем звене аппарата.

Победивший ранее Ларго, Асанью, Компаниса и Прието, премьер-министр не мог не чувствовать, что теперь власть стала ускользать из его рук. Нахождение правительства в течение целого года вдали от основной территории Республики – в нелюбимой испанцами полуокруженной Каталонии укрепляло влияние и позиции его противников.

Пытаясь в очередной раз нащупать путь к почетному миру, Хуан Негрин в октябре 1938 года договорился с СССР и лондонским Комитетом невмешательства о роспуске созданных Коминтерном интернациональных бригад.

Через интербригады, по подсчетам националистов, за два года прошло до 125 000 иностранных граждан. Их существование вызывало раздражение многих испанцев по обе стороны фронта. Ранее покровительствовавшее Коминтерну и интербригадовцам руководство СССР к 1938 году охладело к обеим организациям, усматривая в них гнездо шпионажа.

К осени 1938 года военная ценность бригад была небольшой, и ими можно было пожертвовать. После тяжких фронтовых потерь и дезертирства в интернациональных бригадах оставалось не более 10 000 человек, многие из которых были ранены, больны или разочаровались в Республике и так или иначе собирались ехать на родину.

28 октября 1938 года после прощального парада интербрига-довцев в Барселоне бригады официально перестали существовать. Вместе с большинством их бойцов Испанию покинул и «альба-сетский мясник» Марти. В обмен на упразднение интернациональных бригад Комитет невмешательства добился согласия Италии на эвакуацию из Испании такого же количества итальянских добровольцев. С ними отбыл и генерал Берти.

Однако правительство националистической Испании по-прежнему не искало мира по соглашению. Речь Негрина по Мадридскому радио 2 октября, когда он открыто говорил о необходимости понимания и мира между испанцами, его осуждение «иностранного вмешательства» и роспуск интербригад не произвели впечатления в Бургосе. Та же участь постигла обнародованное 2 декабря предложение Негрина растворить все партии и профцентры Республики в новой организации – Национальном фронте.

В сущности, Негрин собирался упразднить ненавистный националистам Народный фронт, компартию и даже собственную партию. Предложение вызвало некоторый интерес у отдельных групп фалангистов, но не у верховного вождя националистической Испании. Франко видел в инициативе Негрина только судорожные маневры стороны, загнанной в угол и обреченной на поражение.

К октябрю хорошо вооруженные националисты овладели половиной плацдарма, утраченного ими ранее за пять дней, и воздушными налетами уничтожили почти все неприятельские переправы. Они наращивали наступательные усилия. Армия Модесто мало что могла им противопоставить. Она расстреляла последние боеприпасы и была физически истощена. Из прежних 60 артиллерийских батарей уцелело только шесть. Наступил холод. В ноябре в долине Эбро выпал снег.

Правительство Негрина долго не санкционировало отступления с плацдарма. Оно надеялось истощить врага и склонить его к переговорам. Оборона плацдарма южнее Эбро давала Республике иллюзию если не грядущей победы, то хотя бы военного равновесия. Но надежды не были подкреплены трезвым оперативным расчетом. Силы республиканцев иссякали быстрее, чем силы националистов.

11 ноября Ягуэ двинул войска в пятое по счету наступление. 14 ноября Барселона разрешила Модесто эвакуировать то, что осталось от его войск. Переправ более не существовало. 15- 16 ноября последние остатки Армии Эбро на лодках вернулись на северный берег реки.

В 113-дневном сражении на Эбро – самой продолжительной битве испанской войны – республиканцы потеряли, по их данным, от 50 000 до 70 000 человек ранеными, убитыми, больными и пропавшими без вести. Из этого количества почти 20 000 человек составили попавшие в плен (против 5000 пленных националистов).


Армия Модесто потеряла свыше половины живой силы, то есть была разгромлена. Девять ее дивизий фактически перестали существовать, она лишилась почти всей техники, с которой пересекла Эбро (в том числе трофеев, захваченных в первые дни битвы). Погибло не менее 130 самолетов республиканских ВВС.

Националистам на Эбро досталось немало трофеев – до 200 орудий и гранатометов, 2000 пулеметов, 35 танков, 24 000 винтовок. Большую добычу они ранее взяли только в Сантандерской операции. (Впрочем, большая часть захваченного вооружения была разбита или в неисправном состоянии.)

Нанесенный националистам урон тоже был велик – по официальным данным штаба Франко, они потеряли не менее 33 000 человек и (по республиканским оценкам) 214 самолетов.

Официальные данные тогдашних националистических сводок о собственных потерях на Эбро были скорее всего занижены. Возможно, в них сознательно не были включены пропавшие без вести, больные и легко раненные. Находившийся на стороне националистов и имевший доступ к закрытой статистике германский генштабист Риттер фон Ксиландер повысил цифру потерь Франко до 45 000 человек (т.е. почти на треть). Республиканцы и вслед за ними советские исследователи сообщали, что противник за 4 месяца потерял на Эбро до 80 000 человек.

Обе стороны сообщили о победе. Националисты говорили и писали об уничтожении войск Модесто и о скорой гибели «всех кремлевских марионеток, засевших в Мадриде и Барселоне». Республиканцы – о спасении Валенсии и об обескровливании неприятеля.

Республиканская армия в сражении на Эбро показала очень неплохой уровень военного и военно-инженерного искусства. Бывший сержант Модесто проявил себя настоящим полководцем. В действиях Модесто с июля до ноября 1938 года трудно найти ошибки. Ночное преодоление водной преграды и взлом вражеской заранее подготовленной обороны были осуществлены неожиданно, умело и дерзко. В отличие от Брунете и Сарагоссы, опорные пункты националистов (Ампоста, Мора-де-Эбро, Рибарроха, Файон, Черта) были обойдены первыми эшелонами пехоты и затем без особых потерь заняты второй волной наступающих.

Заслуживает высокой оценки выучка 5-го корпуса. Не имея 25-26 июля необходимой бронетехники, ни воздушного прикрытия, ни даже артиллерийского сопровождения, Листер и Тагуэ-нья тем не менее достигли внушительных успехов. Они, почти не понеся потерь, нанесли врагу большой урон и действенно преследовали его пехотой и кавалерией.

Еще более опасным противником Армия Эбро оказалась в оборонительной фазе битвы, о чем имеется множество свидетельств националистических командиров и нижних чинов. Почти не располагая противотанковой артиллерией и минометами, получая снабжение с постоянными перебоями, она все же сумела быстро построить прочную и глубокую противотанковую и противопехотную оборону.

Но перечисленные достоинства республиканцев были перечеркнуты их уязвимыми сторонами. Речь идет о пороках высшего командования. Слабость резервов, нерешительность их применения, роковое промедление с насущно важной авиационной поддержкой обесценили искусство саперов и пехотинцев и прекрасную артиллерийскую подготовку прорыва.

Действия различных родов войск остались несогласованными. В отличие от Мадридского, Гвадалахарского и Теруэльского сражений, республиканцы не смогли эффективно использовать бронетехнику. Ее не свели в бригаду, хотя была хорошая возможность. Значительная часть бронетехники Модесто была к тому же уничтожена вражескими ВВС у переправ, никак не повлияв на общий ход сражения.

По вине республиканских руководителей армия оставалась неважно оснащенной. Тяжелой артиллерии в Каталонии после «весеннего сражения» не было вовсе. Зенитной артиллерии на всю армию Модесто и на пять переправ, особенно нуждавшихся в прикрытии, имелось 27 стволов. Зенитных снарядов было очень мало. Противотанковых орудий почти не было. Малочисленные минометы молчали из-за отсутствия мин.

Каталонская промышленность почти не производила указанных видов вооружения, а об их заказе в СССР не позаботились ни военное министерство, ни генштаб. Вместо этого они заказывали танки, орудия, бомбовозы, торпедные катера…

Националисты тоже проявили ряд неосмотрительных действий. Штаб Ягуэ не смог верно оценить данных, добытых его же разведкой. Начальную фазу сражения националисты проиграли, около двух недель (25 июля – 5 августа) они должны были подчиняться воле хуже оснащенного и недавно разбитого ими в Арагоне неприятеля. Из-за высокомерия и самонадеянности они утратили шанс овладеть Валенсией.

Во второй фазе сражения командование националистов действовало настолько шаблонно, что напрашивается вывод о его оперативной безграмотности. Потерпев неудачу в окружении войск Модесто, Франко и Ягуэ затем три месяца штурмовали сильные вражеские позиции прямолинейно, в лоб, расплачиваясь тяжкими потерями. Они ухитрились повторить ошибки «красных» в Каса-дель-Кампо, у Ла-Гранхи, Уэски, Брунете и Сарагоссы. Верховному командованию националистов в августе 1938 года не пришла в голову мысль воспользоваться уходом лучших вражеских сил за Эбро и основной удар обрушить на Каталонию с запада – на плохо защищенном фронте в долине реки Сегре.

Однако националистические армии хорошо снабжались, а их войска удачно взаимодействовали на поле боя. Танки и авиация применялись массированно, всегда после разведки и в сопровождении артиллерии и не несли больших потерь. Тщательно согласованные во времени и по месту действия ВВС, артиллерии, пехоты и бронетехники, общее материальное превосходство позволили националистам к ноябрю 1938 года превратить поражение в конечный успех стратегического значения.

Пауза после битвы на Эбро была недолгой. Во время противоборства Ягуэ и Модесто ставка Франко проработала планы дальнейших действий. Каудильо сперва вернулся к идее «финального удара» в Кастилии и занятия Мадрида. Но агентурная и воздушная разведка подтвердила, что город тщательно укреплен и прикрыт 200-тысячными силами. Поэтому 26 ноября решено было наступать на Каталонию.

Ни одну операцию за весь период войны Франко не готовил так тщательно, как Каталонскую. После огромного расхода военных материалов на Эбро и под Валенсией его армия нуждалась в переоснащении. Каудильо в ноябре пошел на громадную уступку

нацистской Германии – он утвердил «план Монтана», против которого возражал около двух лет.

Немцы получили право на контрольный пакет акций в большей части испанской добывающей индустрии – от 40 до 75 процентов основного капитала различных рудников. В Испанском Марокко процент германского капитала в добывающей промышленности разрешено было довести до 100%. На этом условии Гитлер и Муссолини сняли августовское эмбарго на вывоз оружия.

В ноябре – декабре националисты стянули на Каталонский фронт самые боеспособные силы, перегруппировали войска, заменив уставшие части свежими. Многие отличившиеся военачальники были повышены в званиях. В частности, Гарсиа Валино и Москардо стали корпусными командирами.

Подчеркивая важность нового наступления, каудильо вместе со штабом покинул Бургос и выехал в прифронтовую полосу. Его ставка под кодовым названием «Вокзал» расположилась севернее Лериды.

Обновлено было оснащение армии. Из Германии и Италии поступило заказанное ранее иностранное вооружение. Кроме пулеметов, полевых, противотанковых и зенитных пушек, прибыли новинки танкостроения – только что сконструированные в Ауг-сбурге и Турине машины противоснарядного бронирования. Это было семейство танков нового поколения: 20-тонные германские «Т-111» и итальянские 11-тонные «М-39» и 24-тонные «П-40». Все они явились реакцией на рост могущества противотанкового оружия и на сражавшиеся в Испании советские легкие танки.

«М-11» и «П-40» уже мало чем напоминали компактного и проворного, но слабо вооруженного и тонкобронного предшественника – «Фиата-Ансальдо». Новые итальянские машины выдерживали попадания 20-миллиметровых снарядов и несли по пять расположенных тремя ярусами огневых точек вместо двух, в том числе 47-миллиметровые пушки.

«Т-111» в свою очередь был неизмеримо сильнее и совершеннее уже снятого с производства «Т-1». Он имел автоматическое 37-миллиметровое орудие, три пулемета, хорошую оптику, радиостанцию и обладал плавностью хода. Его 30-миллиметровая броня была не толще, чем у «П-40», но качественно лучше. Будучи не тяжелее итальянского коллеги, «Т-111» далеко превосходил его в подвижности, живучести и надежности механизмов. Советские «Т-26» и «БТ-5» заметно уступали ему в бронезащите, в оптических приборах и в удобстве управления. Ему суждено было в дальнейшем стать «рабочей лошадкой» немецких танковых сил – «панцерваффе» и отличиться не только на полях Европы, но даже в пустынях Африки.

В преддверии Каталонской операции «Легион Кондора» и итальянский корпус, анализируя опыт битв в Леванте и на Эбро, обновили материальную часть. Немцы изъяли из фронтовых авиачастей неповоротливые и слабо вооруженные «тримоторес» «Юн-керсы-52», а итальянцы по тем же причинам – еще более древние «тримоторес» «Капрони-101» и «Савойи-81», переоборудовав их в грузопассажирские машины. Бомбардировочный парк «легионариев» пополнился подвижными и лучше защищенными двухмоторными «Юнкерсами-86», «Дорнье-17» и «Фиатами-20». Они были на уровне советских «СБ», как «Ю-86», или же превосходили их в дальности полета и в живучести, как «Дорнье».

К 1939 году в испанском небе прибавилось машин принципиально новой конструкции, одномоторных двухместных пикирующих бомбардировщиков – германских «Юнкерсов-87» и итальянских «Бреда-65», которые ранее в единичных экземплярах, начиная с фронтов Астурии и Леванта, с успехом поражали небольшие цели на поле боя.

Старые и легко воспламеняющиеся бипланы «ХЕ-51» немцы из истребителей превратили в штурмовики и легкие бомбардировщики. Итальянцы убрали с передовой хрупкие многоцелевые бипланы «Ромео-37», оставив за ними функции разведки и связи.

Место уходивших со сцены деревянно-полотняных бипланов занимали цельнометаллические монопланы. В «Легионе Кондора» почетное место занял будущий «король воздуха» – легкий универсальный истребитель «МЕ-109», впервые появившийся в Испании над Бискайей и Брунете, где из-за конструктивных недоделок, неопытности пилотов и слабого оснащения часто терпел поражения. Теперь он получил пушечное вооружение и улучшенный мотор, а его механизмы стали надежнее.

Его соперником среди «легионариев» стал к 1939 году однотипный с «Мессершмиттом» новый и очень неплохой итальянский истребитель – моноплан «Фиат-50». Оба они по большинству показателей, кроме маневренности, превосходили «Чатос» и «Москас».

Наконец, осенью 1938 года Третий рейх прислал в Испанию несколько опытных, не завершивших испытаний образцов новейших самолетов. Среди них были скоростные истребители «Хейн-кель-70» и «Хейнкель-112», многоцелевые машины «Юнкерс-88». Последние проектировались в качестве бомбардировщиков и дальних разведчиков, но в Испании смогли выполнять еще и функции истребителей сопровождения.

В общей сложности каудильо развернул против Каталонии на 140-километровом фронте от Пиренеев до Средиземного моря Северную армию из 340 000 солдат, до 1000 орудий и минометов, не менее 300 бронеединиц, около 500 исправных самолетов. Войска Северной армии подчинялись военному министру и через него – каудильо. Они были сведены в 31 дивизию, дивизии – в четыре испанских корпуса и в один смешанный итальяно-испанский. Последний, под командованием преемника Берти – бригадного генерала Гастоно Гамбары, имел отдельную артиллерию, танковую часть и «легионарную авиацию».

В отличие от «весенного сражения в Леванте», республиканское руководство на сей раз было заранее осведомлено о близком генеральном наступлении противника. Его снабдила точными сведениями советская разведка, источником которой стала работавшая в Третьем рейхе знаменитая «Красная капелла» во главе с антинацистом капитаном люфтваффе Шульце-Бойзеном, который служил в штабе Геринга.

11 декабря в приказе по армии Хуан Негрин писал: «Противник собирается атаковать на Восточном фронте. В наступление пойдет итальянский корпус. Испания призывает вас к новым усилиям…»

Отражать наступление должны были войска непотопляемого генерала Сарабии, не выигравшего ни одного сражения, – «масона и идиота», по гневному определению Тольятти. Войска были сформированы в две армии, каждая из которых была не сильнее корпуса националистов, и в шесть корпусов, каждый по силе не более одной неприятельской дивизии.

Армии насчитывали 120 000 на передовой и 80 000 человек – в резерве. Оружие было только у каждого пятого бойца. Армии Сарабии занимали позиции вдоль естественных преград – рек Эбро и Сегре, все мосты через которые, кроме одного, были разрушены. Но основу армий Восточного фронта составляли дивизии, измученные многомесячными боями в Леванте, особенно же проигранной битвой на Эбро.

Положение с оружием было у защитников Каталонии откровенно катастрофическим, как годом ранее у защитников Астурии. Восточный фронт имел к концу 1938 года 37 000 исправных винтовок, около 250 орудий калибром от 20 до 75 миллиметров, 120 танков и бронеавтомобилей, 106 самолетов. Снарядов было на две недели боев. К 46 зениткам швейцарского и советского производства боеприпасов не имелось совсем.

Значительная часть военной техники была неисправна, в первую очередь это относилось к бронетехнике. Артиллерия была изношена до предела, при выстрелах из орудий вылетали куски внутренней обшивки стволов. Тяжелой артиллерии калибром 105 миллиметров и выше не было совсем.

Милитаризованная в августе 1938 года каталонская индустрия располагала большим количеством станков и рабочих, советскими лицензиями и советскими инженерами, однако почти ничего не производила. Падение Тремпа лишило Каталонию основного источника электроэнергии. Из-за морской блокады почти не осталось сырья, горючего и запчастей к станкам и агрегатам.

Карточное снабжение стало к концу 1938 года нищенским – карточки все реже отоваривались. Исчезли из продажи натуральный кофе, рыба, картофель, сахар, многие сорта вин. Не стало топлива. Клиники, где осталось очень немного врачей, были переполнены больными, лекарств же не было. Голодные обмороки стали бытовым явлением. Частые воздушные налеты националистов прерывали все тыловые работы по 5-6 раз в день.

Все это привело к физическому и нервному истощению основной массы каталонцев и крушению промышленного потенциала края. Край охватило унылое оцепенение. Укреплений почти не строили. Вместо 7 оборонительных рубежей, запланированных Негрином и Компанисом в апреле, возвели только два. Из них лишь рубеж вдоль Сегре мог считаться сплошным, второй был прерывчатым и неглубоким. Каталония в декабре была защищена хуже, чем Валенсия в июне. Сооружение прочих укрепленных поясов так и не начали.

Добровольцев становилось все меньше. О некогда активном и настойчивом Луисе Компанисе одни говорили, что он болеет, другие – что он помешался. Хенералидад, партии, профсоюзные центры сложа руки ожидали развязки.

Выполнение «научно обоснованных планов» выпуска отечественного вооружения и боеприпасов на 1938 год было сорвано. Заводы предместий Барселоны – Реуса, Сабаделя, Таррагоны в лучшем случае ремонтировали подбитую технику или выпускали ружейные патроны. Даже производство легкого стрелкового оружия, налаженное было при Ларго Кабальеро, теперь пришло в упадок. Заводы давали ежемесячно 500-600 винтовок при проектной мощности в 2500 штук и при общей потребности вооруженных сил в 85 000 штук.

Еще хуже обстояло дело с производством тяжелого вооружения. За целый 1938 год каталонцам удалось выпустить… 6 артиллерийских орудий и несколько десятков бронемашин. Правда, удалось починить немало танков и самолетов.

На складах без действия стояло 170 построенных каталонцами истребителей «И-15» «Чатос». Они стали бы внушительным подспорьем каталонским ВВС, если бы к ним имелось вооружение (авиационные пулеметы) и прицелы. К тому же не хватало точных рабочих чертежей – именно на «И-15» СССР так и не прислал лицензий. Эти самолеты, которыми можно было укомплектовать по крайней мере шесть эскадрилий, так и не смогли вступить в бой.

Предвидя катастрофу с оружием, бывавший на предприятиях Негрин отчаянно пытался получить его извне. Во время сражения на Эбро он командировал в СССР необычного посла – командующего ВВС генерала Сиснероса. Это был официальный, но загадочный визит. О нем подробно рассказал через четверть века Сиснерос, о нем есть упоминания в мемуарах нескольких других участников войны. Но о миссии Сиснероса не найдено сведений в архивах нашей страны…


Если верить первоисточнику – Сиснеросу, которого не было оснований считать лгуном, то принимавшие его в Кремле Сталин, Ворошилов и Микоян, немного поспорив, согласились с просьбой Негрина продать в кредит большую партию военной техники: 150 000 винтовок, 4000 пулеметов Дегтярева и Максима (иногда указывают 10 000), 250 орудий средних и крупных калибров до 150 миллиметров, 250 танков, 500 самолетов (иногда указывают 650), две дюжины торпедных катеров – все это с боеприпасами.

Танки и самолеты были улучшенных конструкций – бронетехника с утолщенной броней и усовершенствованными прицелами, истребители «Суперчатос» и «Супермоскас» с дополнительными огневыми точками, повышенной скоростью и элементами бронезащиты.

Стоимость заключенной Сталиным и Сиснеросом сделки в мемуарной литературе колеблется от 60 до 103 миллионов долларов США (курс доллара тогда был втрое-вчетверо выше современного).

Семь советских транспортов доставили груз из Мурманска в Бордо. (Не совсем ясно, могли ли семь транспортов взять на борт груз подобного объема и веса…) Затем вооружение по суше благополучно доехало до Пиренеев.

Но задача становилась неразрешимой. Ведь после очередной смены кабинета Франция в июне 1938 года «ради мира и безопасности на Пиренеях» запретила транзит оружия в Испанию. Дважды выезжавший в Париж Альварес дель Вайо тщетно заклинал премьер-министра и военного министра Даладье открыть пиренейскую границу. Дель Вайо в качестве последнего слова готов был отказаться от тяжелого вооружения. Он указывал, что советских винтовок, пулеметов и патронов хватит, чтобы спасти Каталонию и Республику. Он напоминал, что в марте 1938 года именно Даладье на посту военного министра поддержал пропуск в Каталонию предыдущей партии вооружения и оказал содействие ее доставке к границе.

Но Эдуард Даладье в марте 1938 года был «ястребом» – считал, что следует хотя бы косвенно наказать Гитлера после захвата им Австрии. Теперь же, после Мюнхена, он числился миротворцем, в его честь была выбита медаль, и он не собирался получить репутацию «поджигателя войны». К тому же все дипломированные парижские военные аналитики предсказывали победу Франко. Оружие не было пропущено.

Негрин в очередной раз приказал армиям и флоту Центра провести отвлекающие операции в помощь Каталонии. Рохо предписал армиям Центра и Юга наступать на западе, в Эстремадуре. Миаха и Матальяна настаивали на Андалузии. Получился план сложной смешанной операции: флот должен был между 8 и 11 декабря высадить десант в тылу врага у Мотриля и содействовать ему, а армия Юга – атаковать войска Кейпо де Льяно на всем фронте.

Флот под флагом «палосского победителя» Убиеты в назначенное время вступил в операцию. Но, продержавшись несколько дней в море и не дойдя до Мотриля, корабли повернули обратно. Убиета объяснил срыв операции «неясностью приказа». Морское министерство сместило Убиету (у националистов он немедленно пошел бы под трибунал) и… назначило саботажника комендантом Менорки, отозвав оттуда защитника острова – надежного и смелого полковника Брандариса. Командовать флотом стал адмирал Буиса.

Тогда Рохо настоял на эстремадурском варианте – неожиданным ударом перезать автостраду Севилья-Саламанка. Операцию назначили на 18 декабря. Когда войска (12 000 штыков без артиллерии, при 40 броневиках и нескольких танках «Трубия») были собраны в Эстремадуре, военное министерство и генштаб разрешили генералу Миахе самостоятельно выбрать место наступления. Тот высказался за Гренадское направление в 300 километрах к востоку.

Когда перегруппированные войска были готовы к удару под Гренадой, в Мадриде передумали и согласились с планом Рохо. Войска по плохим дорогам были переброшены обратно на запад. О неожиданности теперь было трудно говорить. Все это очень напоминало саботаж.

Наступление генерала Эскобара последовало только 5 января 1939 года. Оно доставило каудильо много неприятных минут. Отборные силы националистов и их ВВС находились в Каталонии,

укрепленных поясов в Эстремадуре не было, и создавшие на 30-километровом участке у Пеньяройи численный перевес республиканцы одержали тактический успех. Имея ничтожно мало техники и наступая в расходящихся направлениях – сразу на запад и на юг, они за пять дней почти без потерь отбросили врага на 20 километров, взяв несколько сотен пленных и трофеи – пулеметы и орудия.

В противоположность наступлениям в Каса-дель-Кампо, у Ла-Гранхи и под Уэской, Пеньярройская операция Республики развивалась на редкость успешно. Правда, Эскобар не дошел до Са-ламанкского шоссе, но зато наполовину окружил Пеньярройю с ее медными рудниками и электростанцией, питавшей энергией Южную Испанию. Требовалось бросить в прорыв резервы, но Мадрид отказал в них. Благоприятный момент был безвозвратно упущен.

К 11 января из Андалузии прибыли небольшие резервы националистов, тут же перешедшие в контратаку. Республиканцы уступили часть занятой территории.

К 20 января 1939 года бои затихли. В ставке каудильо вздохнули с облегчением. Ни одного батальона с Каталонского фронта снимать не пришлось. Первоначальная тактическая победа «красных» обернулась стратегическим поражением. Попыток выявить виновных и наказать их не последовало…

Не помогал обороне Каталонии в эти недели и главный военный советник республиканской армии К.М. Качанов. Безнадежно проигрывая давно отозванным в Москву «Горису», Малиновскому и даже Клеберу, он по уровню мышления напоминал ротного командира. Вероятно под влиянием Рохо он был настроен очень оптимистически («шапкозакидательски») и уверенно внушал окружающим, что националисты в ходе битв в Леванте и Эстрема-дуре обессилены, их тыл ненадежен, а каталонская оборона, напротив, сильна и Каталония даже без помощи извне продержится несколько месяцев.

Генеральное наступление националистической Северной армии в Каталонии началось морозным днем 23 декабря 1938 года. После воздушных налетов на 60-километровую глубину националисты атаковали на 200-километровом фронте от французской

границы до моря. Главный удар наносили наваррцы Москардо и итальянцы Гамбары в низовьях Сегре, отвлекающий – Гарсиа Валино у Тремпа и Иностранный легион Ягуэ на Эбро.

Успех сопутствовал националистам в первый же день. Единственный уцелевший мост через Сегре охранялся неопытными штурмовыми гвардейцами, привыкшими проводить обыски и аресты в тылу. Их командир отдал приказ «Спасайся кто может» и скрылся. Приказ был выполнен, и националисты без боя заняли стратегически важный мост. Наваррцы и итальянцы двинулись на северо-восток. В первый же день битвы в неглубокую и неустойчивую оборону республиканцев был вбит клин.

Сарабия и Модесто закрыли брешь 5-м корпусом. Упорно дравшиеся войска Листера и Тагуэньи полторы недели сдерживали ударные части националистов, нанося им порядочные потери. Контратаками у Лериды они разряжали обстановку в наиболее опасные моменты.

Лобовые удары Москардо и Солчаги в центре и на юге захлебнулись. За сутки они продвигались на 2-3 километра. Но националисты действовали гибко. Прорвав оборону в низовьях Сег-ре, они решительно бросили во фланг и тыл корпусу свежие германо-итальянские моторизованные и танковые части – свыше ста машин, в том числе большую группу новых танков с противосна-рядной бронезащитой. Это было сделано по инициативе новаторски мыслившего генерала фон Тома.

Пользуясь развитой дорожной сетью Каталонии и сухой морозной погодой, «Т-111», «Л-6» и «П-40» совершили самый глубокий за всю войну танковый рейд. Они без поддержки пехоты с боями прошли свыше 30 километров во вражеском тылу, громя командные пункты, обращая в бегство резервы, перерезая линии связи и коммуникаций. Их нападение на штаб 5-го корпуса вызвало переполох, хотя и было отбито.

Рохо и Сарабия снова, как и в Арагоне, лишь затыкали дыры в обороне. Имея около 100 тысяч резервистов, они даже не пытались использовать пересеченную местность для фланговых ударов по ударным группировкам врага.

На второй неделе сражения, 3-4 января, сильно поредевший 5-й корпус, уклоняясь от окружения, начал отступление к Тарра-гоне, которое удалось растянуть на неделю с лишним.

С севера на фланг и тылы корпуса большой массой стали выходить прорвавшиеся у Тремпа войска Гарсиа Валино, почти не встречавшие противодействия. Полковник Модесто санкционировал общее отступление армии.

Генри Бакли рассказывает: «Мы, несколько военных корреспондентов, приехали 4 января в 5-й корпус к Листеру. Канонададоносилась с двух сторон. Обычно приветливый и радостный,Листер на этот раз встретил нас крайне сухо и вместо сердечного приветствия мрачно буркнул: «Добрый день». Мы сразу почувствовали, что происходит что-то неладное».

Москардо, Солчага и Гарсиа Валино согласованными атаками с двух направлений обескровили последние боеспособные дивизии «красных», разрушили целостный республиканский фронт и, не позволяя противнику оправиться, проникли в глубь Каталонии.

«Огромное поражение! Армия рассыпается. Еще хуже, чемв апреле», – вписал в дневник президент Асанья. Обладая техническим превосходством, националисты стали энергично двигаться вперед. Слабые надежды каталонцев на поддержку армий Центра и Юга таяли. Как мы знаем, Гренадская операция не состоялась, а Пеньярройское наступление «красных» Саликет остановил, не обращаясь за помощью к ставке. Правда, 15 января полковник Касадо на Центральном фронте у Брунете предпринял силами трех дивизий (почти 20 000 штыков) «неожиданную операцию», но она провалилась.

Длившиеся под проливным дождем восемь часов атаки республиканской пехоты и броневиков захлебнулись у первой же линии вражеской обороны. Сражение обошлось Республике в 1000 убитых и 6000 раненых и пропавших без вести. Националисты знали замысел операции в деталях. Разместившись в прочных долговременных укреплениях, они отразили наступление артиллерийским, минометным и пулеметным огнем, даже без вызова авиации.

Тогда Рохо потребовал у Миахи прислать в Каталонию свежие войска. На эсминцах из Центра было переброшено несколько добровольческих пехотных бригад – 12 000 штыков. Но они принесли обороне только вред. Поскольку набирали добровольцев, командиры отпускали только худших. В бригадах оказались сплошь солдаты-каталонцы, стремившиеся к родным. Развращенные длительным бездействием, сражаться они не собирались и не стали. Очень скоро они покинули вверенные им позиции и поголовно дезертировали, влившись в общий поток беженцев.

Советское вооружение, которого с нетерпением ждали на передовой, все не прибывало. Резервистов и новобранцев отправляли на фронт необученными и безоружными. В таком виде они были способны только сеять уныние. В действующей армии кончались снаряды, а тыловое население голодало.

Националисты, реализуя преимущество в технике, энергично развивали успех. Отдельные их прорывы постепенно слились в прорыв на 150-километровом фронте. Французский генерал Жорж Дюваль – наблюдатель событий со стороны националистов – позже писал в книге «Испания и испанцы»: «В Каталонской битве Франко было легко применить формулу: «Артиллерия завоевывает территорию, а пехота только оккупирует ее».

В военном отношении судьба Каталонии решилась 14-15 января. В этот день Ягуэ нанес сильнейший удар с юга и переправился через Эбро, а Москардо и Солчага прорвали вторую линию вражеской обороны, заняли Таррагону и окончательно вышли на оперативный простор. Военные действия из позиционных превратились в маневренные.

Республиканские войска, лишившиеся артиллерии и бронетехники, начали общий отход. Неукрепленная Барселона оказалась под ударом. Националистам осталось до нее 70 километров с юга и еще меньше с запада.

После падения Таррагоны и оптимист Качанов наконец сообразил, что «положение становится серьезным». А оно уже было катастрофическим.

Правительство Негрина и запуганный им Хенералидад, словно подражая Ларго Кабальеро, до последнего момента не объявляли эвакуации. Тогда население стихийно тысячами потянулось на север – на повозках и автомобилях, на ослах и пешком. Сотни тысяч беженцев запрудили все тыловые дороги и стали источниками болезней и панических слухов. «Красные» утратили последние шансы на затягивание военных действий.


Асанья, Мартинес Баррио и часть военных стали требовать у Негрина прекращения безнадежной борьбы и заключения почетного мира с противником. Вместо этого премьер-министр декретами 19 и 23 января ввел военное положение и объявил всеобщую мобилизацию. Главком Центра и Юга Миаха получил звание генералиссимуса. В условиях общего распада военного механизма подобные акты только подчеркнули слабость Республики.

Механизированные авангарды националистов и дивизия «Лит-торио» быстро обходили Барселону с запада и севера, охватывая ее в кольцо. Укреплений вокруг города не было. Сарабия отдал тайный приказ о сдаче Барселоны. 5-му корпусу, отходившему к каталонской столице, запрещено было «вмешиваться» в ее оборону.

С 23 января ВВС Франко более не бомбили Барселону, а нападали только на войска и беженцев. 24 января правительства Франции и Англии призвали Республику «положить конец военным действиям».

Судьба Барселоны оказалась схожей с судьбой Бильбао. 25 января остановились заводы, прекратили работу муниципальные службы. Центральное правительство, Хенералидад и партийные деятели покинули город. Бежали также все службы безопасности – СИМ, штурмовая гвардия, национально-республиканская гвардия, карабинеры и т.д. Остатки отступавшей армии обошли Барселону стороной. В четыре часа дня 26 января войска Ягуэ начали входить в полупустой, заваленный мусором «испанский Нью-Йорк» с севера – через холмы Тибидальбо и Монжуич.

Барселона в июле 1936 года раньше Мадрида разгромила восстание националистов. Теперь она раньше Мадрида оказалась во власти националистической Испании.

Новая власть отметила занятие города торжественной речью Ягуэ на площади Каталонии, отменой каталонской автономии, запрещением каталонского языка и объявлением розыска многочисленных «политических преступников». На первом месте среди них числился Компанис и все члены Хенералидада, на втором – вожди анархистов.


Приехавшему в Барселону директору пропагандистской службы Фаланги Дионисио Ридруэхо военные власти запретили произнести благонамеренную, выдержанную в националистическом духе речь о грядущем примирении испанцев.

Каудильо направил в Рим благодарственную телеграмму. Муссолини с присущей ему помпезностью провозгласил занятие Барселоны новой победой итальянского оружия и повысил Гамбару в звании.

Падение Барселоны имело сильный международный отзвук. С балкона Венецианского дворца дуче фашистской Италии обращался к римлянам: «Наши славные легионеры побили сегодня нетолько правительство Негрина. Многие наши враги кусают сейчас локти от досады!» На другой день чернорубашечники устроили демонстрации у французского посольства с криками «На Париж! На Корсику!» Французскому послу фашисты устроили обструкцию в театре. Теперь они требовали еще и Тунис.

Даладье и Чемберлен шли на сближение с диктаторами, чтобы обезопасить свои страны и отдалить новый общеевропейский конфликт. Но победы диктаторов в Испании неизбежно приближали Вторую мировую войну.

В Северной Каталонии тем временем разворачивалась трагедия сотен тысяч беженцев, ночевавших на морозе под открытым небом и без питания. Под нажимом различных политических сил Франция то открывала, то закрывала границу. Кроме пограничников и жандармерии, для ее охраны были присланы сенегальские стрелки. Обезумевшие от горя и страха тысячи каталонцев стали тем не менее прорываться на французскую территорию силой. 3 февраля границу наконец открыли, и беженцев начали размещать в наскоро созданных концентрационных лагерях, где многие из них очень скоро умерли.

По некоторым нуждающимся в уточнении данным, в начале февраля правительство Даладье пропустило в Каталонию часть находившегося у границы советского вооружения, в том числе две эскадрильи истребителей «Суперчатос». Однако к ним не было горючего и запчастей и почти не оставалось аэродромов, способных их разместить. Принять участие в боях эскадрильи так и не смогли. Через несколько дней командование ВВС разрешило пилотам перегнать обе эскадрильи назад во Францию. Прочее вооружение тоже не успело попасть в войска – его некому было выгружать из вагонов и не на чем было везти к фронту, поэтому его пришлось взорвать прямо на железной дороге.

Наступление националистов ускорилось. Ежедневно они вместо 3 километров теперь проходили 8-10. Отступив под охраной остатков 5-го корпуса в старинный городок Фигерас в 25 километрах от французской границы, Негрин созвал сессию кортесов. На заседании присутствовали всего 62 депутата, прочие были казнены, убиты на фронтах или давно находились на территории националистов.

В полуразрушенном и полутемном Фигерасском замке в промежутке между воздушными налетами постаревший премьер-министр 1 февраля обнародовал три условия прекращения военных действий и национального примирения:

1. Удаление всех иностранных войск.

2. Право испанского народа избрать любой политический режим.

3. Отказ от всех репрессий после окончания войны.

Два фигерасских пункта повторяли соответствующие положения майских «13 пунктов» Негрина. Третий был совсем новым. Испанские республиканцы впервые были вправе отказаться от их любимой формы правления и демократического режима. Они теперь молчаливо допускали даже восстановление монархии.

Депутаты без прений одобрили пункты.

И снова момент для предложения врагу мира был крайне неудачным. Только что занявшие Барселону националисты чувствовали близость полной победы. И они и англо-французские политики расценили три Фигерасских пункта как шаг к грядущей капитуляции Республики. Основания к такому прочтению «трех пунктов» были. Один из участников Фигерасской сессии так описывал состояние премьер-министра ночью с 1 на 2 февраля:

«Подавленный, он говорил не столько с нами, сколько с собой… «Посмотрим, как нам удастся закончить вторую партию!Это будет куда труднее», –услышали мы.- Сомнений у насне оставалось. Мы выходили из борьбы. Говоря об отступлении


в Центр и о «второй партии», Негрин думал только об одном –завершить проигранную войну с наименьшими потерями».

Через несколько дней после принятия Фигерасских пунктов над Фигерасом, как и над Барселоной, взвилось двухцветное знамя националистов. 5 февраля они заняли Жерону в 40 километрах от французской границы. Каталонская битва подходила к концу. Сопротивление республиканских войск почти прекратилось. Они только прикрывали отход беженцев. Многие солдаты дезертировали.

Одновременно произошли интересные события в Средиземном море: после двухлетнего противостояния националистам пала Менорка – оплот Республики на Балеарах, остров с сильной береговой и зенитной артиллерией, ни разу не атакованный националистами.

8 февраля 1939 года к острову прибыл нейтральный военный корабль – английский крейсер «Девоншир», имея на борту уполномоченного Франко графа де Сен-Луиса. Тот провел секретные переговоры с комендантом Менорки капитаном Убиетой. Кто из них был инициатором переговоров, в точности не установлено.

Так или иначе, 9 февраля Убиета и Сен-Луис подписали акт о капитуляции Менорки. По радиостанции крейсера граф вызвал с Майорки националистические войска, оккупировавшие остров. В порядке «гуманитарной помощи» командир «Девоншира» взял на борт Убиету и еще 450 жителей Менорки. «Невмешательство» сменялось открытым вмешательством.

После решительных протестов республиканского посла в Лондоне правительство Чемберлена сначала возложило вину за произошедшее на «самовольного» командира крейсера, но несколько позже признало, что «Девоншир» действовал не только с согласия Лондона, но и по прямому приказу Адмиралтейства.

10-12 февраля 1939 года последние солдаты Восточного фронта и каталонские беженцы перешли пиренейскую границу. Хуан Негрин отдал свой пистолет французскому жандарму. Напоследок работники республиканской контрразведки расстреляли несколько сотен политических заключенных, которых конвоировали из тюрем более ста километров. Среди убитых были полковник Рей д’Аркур и епископ Теруэльский.

Всего во Франции оказалось 63 000 испанских военнослужащих (половина которых была безоружна) и не менее 400 000 гражданских лиц. Туда же перелетело 25 уцелевших республиканских самолетов.

Перейдя границу, навсегда распрощались президент и премьер Испанской Республики. Асанья выехал в Швейцарию, где у него была вилла. Путь Негрина лежал в Центральную Испанию, которую он покинул годом ранее.

На всей франко-испанской границе стояли теперь националистические войска. Они выходили, паля в воздух с ликующими криками: «Есть Пиренеи, есть!»

Добычей националистов стали около 10 000 винтовок, большая часть артиллерии и бронетехники Восточного фронта, несколько сотен автомобилей. Они захватили почти 60 000 пленных. Потери националистов составили около 40 000 ранеными и убитыми, «красных» – не менее 50 000 человек.

Стратегия националистов оказалась верной. Они не захватили апельсиновых рощ и рисовых полей зажиточной фермерской Валенсии, но овладели гораздо более важной индустриальной Каталонией.

Война близилась к развязке.

ГЛАВА 6



БИТВА ЗА СЕВЕР | Гражданская война в Испании (1936-1939) | МАРТОВСКИЙ ТРИУМФ