home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

В воздухе пахло грозой. Как снаружи, так и в комиссариате. Отчаянно рыдала дама в разорванном шелковом пиджаке: ее избили и отобрали драгоценности. Еле сдерживавший себя полицейский отправился за стаканом воды. Высокий пузатый мужчина пытался придушить трех подростков-арабов, которые теперь, когда он не мог до них дотянуться, переругивались с ним.

В кино у него кто-то свистнул бумажник.

— Врет он все! Это потому, что ему не нравится цвет нашей кожи. Он расист!

— Не валяйте дурака, за вами следили. Сядьте, месье, вами займутся.

Какой-то дилер в наручниках нервничал, сидя на старой деревянной скамье; он украдкой поглядывал то направо, то налево, как автомат, который заело.

Торопливо сновали полицейские с делами в руках. Или с дубинками.

Жан-Жан распахнул серую грязную дверь. Удивленный Рамирес поднял голову. Напротив него развалился на стуле маленький пузатый старикашка, он был в шортах и желтой, заляпанной кровью футболке; волосы, такие же желтые, как футболка, торчали у него на голове, будто лес сигарет «Житан», которые скручивают из маисовой бумаги. Жан-Жан дернул подбородком в сторону пузана.

— Это у тебя надолго?

— Сейчас закончу и приду.

— Что он сделал?

— Только что убил бутылкой свою жену. Сначала разбил бутылку о ее голову, а потом — раз! — и розочкой в живот.

— Почему ты это сделал?

Пузан пожал плечами и промолчал.

— Она всегда настаивала, чтобы он выводил собаку и выносил мусор именно тогда, когда начинается сериал, — ответил вместо него Рамирес. — Она доставала его так каждый вечер. Представляешь, он ни разу за пятнадцать лет не видел начала фильма!

— Вам надо было купить себе видик!

— О, знаете ли, я все эти современные штучки…

Жан-Жан вздохнул. Обернулся к Рамиресу:

— Ладно, когда закончишь, приходи. У Блана есть новости.

Рамирес рассеянно кивнул и с наслаждением вернулся к допросу.

— И еще она вам запрещала курить?

— О куреве я и заикнуться не смел: это первое, что она мне запретила. Я должен был курить на балконе, это в моем-то возрасте! Вопросы есть?

Жан-Жан закрыл за собой дверь.

Мелани точила карандаш перед включенным компьютером: движения у нее были томными и медленными, глаза угрожающе горели.

— Как, однако, у вас хорошо получается! — насмешливо заявил Жан-Жан, усаживаясь.

Мелани залилась краской, положила ногу на ногу. Жан-Жан присмотрелся внимательнее.

— Да вы еще больше загорели! Уж не ваш ли приятель устроил вам морскую прогулку, а?

— Нет, — хмыкнула Мелани. — Он уехал вчера вечером. Вернется только через месяц.

Жан-Жан глупо ей улыбнулся.

— А, тогда… стоит это отметить… я хочу сказать, что со всей этой работой, которой…

— Можно приступить прямо сейчас… — предложила Мелани, призывно посасывая карандаш.

Жан-Жан мгновенно покрылся испариной. Именно в этот момент в дверь постучали. На пороге стояло это чертово трио: Рамирес, Блан и Костелло.

Мелани, соответственно, отложила свой карандаш и деловито принялась что-то отмечать в своей программе. Жан-Жан впился взглядом в незадачливых подчиненных, с угрожающим видом раскручивая разноцветные скрепки. Подчиненным он отдал распоряжения с самым деловым видом.

Марсель ополоснул лицо в туалете маленького кафе. Посмотрел на себя в зеркало над умывальником и решил, что выглядит отвратительно. Нос кривой, морщины, глаза слишком серые, рот большой, курчавые рыжие волосы и шикарные усы — просто уэльский шахтер. А ведь мать у него из Марселя, а отец — из Тулона. Все в семье как надо. Он снова подумал о Жан-Жане, который послал его подальше с этой историей о нападении на мальчишку.

— Мне начинают надоедать ваши россказни, Блан. Не надо путать службу и удовольствие, ясно? — орал он, пока Мелани, уставившись в клавиатуру, печатала со скоростью минимум четыреста слов в минуту. Затем Жан-Жан хмуро добавил:

— Блан! То, что я сейчас скажу, должно остаться между нами, хорошо?

— Конечно…

— Вы сейчас думаете не о работе. Помолчите! Ваша частная жизнь меня не касается, но совет я вам дам: будьте осторожны.

— Капитан, со службой я справляюсь. Остальное — это мое дело.

— А я могу вам сказать, что вас ждет неприятный сюрприз. Ваша арабка, ваша очаровательная мать семейства, ваша четырехзвездочная вдова — шлюха.

— Что вы сказали?

— Вы все прекрасно слышали. А теперь можете быть свободны, — бросил ему Жанно, протягивая два листка с машинописным текстом.

Марсель отсалютовал и вышел. Он чувствовал, как у него от ярости горят уши. Этот чертов Жанно думает, что ему все позволено. В лестничной темноте он попытался прочесть листки. Отчет о допросе. Некий Карим Абдаш, бакалейщик. Слова беспорядочно прыгали у него перед глазами. Кладовая. Надья Лллуи. Он попытался восстановить дыхание, как делал это в спортивном зале, и дочитал до конца второй страницы. Абдаш иногда в своей подсобке приторговывал прелестями Надьи. Происходило это через несколько месяцев после смерти ее мужа, который оставил ее без гроша, а законной регистрации она еще не получила, однако потом ее положение стабилизировалось. Дело было закрыто и, судя по записке Осла Руди, которая была приколота к обороту второго листочка, более никогда не возобновлялось.

Нет тут трагедии, сказал себе Марсель, множество раз проделав упражнение «вдох-выдох». Грошовое отступление от морали, попытка женщины, оказавшейся в отчаянном положении, содержать семью. Это не призвание. Он состроил ужасную гримасу и сказал себе, что настоящая Надья та, которую видел и знал он. Солнечные лучи так и шпарили по облупленной зеленой краске, что потревожило паука, который во всю прыть припустил к туалетам. Марсель вытер лицо рукавом своей небесно-голубой рубашки. Хватит, пора снова впрягаться в свое ярмо.

Он вышел на улицу, проследовал через бар, встретив там Жан-Ми, который, обливаясь потом, нес кому-то бокалы игристого. Марсель заскочил всего на пару секунд в туалет — дежурство у него заканчивалось в восемнадцать часов.

На улице, как всегда, стояла мучительная жара. Марсель предусмотрительно устроился под пальмой. В голову опять полезла последняя ссора с Мадлен. Тут взгляд его остановился на женщине, проходившей слева. Это была Надья — она шла по противоположному тротуару и не видела его. Момо же повернул голову, увидел Марселя выпустил руку и бросился через площадь.

— Момо, что ты делаешь? — закричала Надья.

— Привет, легавый!

— Здравствуй… ты из школы? — глупо спросил смущенный Марсель.

— Нет школы, кончилась. Каникулы, разве ты не знаешь?

Подошла Надья, извинилась:

— Простите, что он вам надоедает…

Вдруг мальчишка вцепился в Марселя, зарылся лицом в его брюки. Марсель взял его за подбородок.

— Что такое?

— Там! Он там!

Марсель начал крутить головой во все стороны.

— Где? Где же?

— Вон там, на мотороллере!

Светофор дал зеленый. За углом громыхнул мотор, но в потоке было невозможно что-либо разглядеть. Марсель метался как сумасшедший — все зря.

Все с удивлением воззрились на него. Марсель вернулся к Надье. Все понимающе переглянулись, подталкивая друг друга. Жан-Ми на террасе осуждающе покачал головой: у этого Марселя совсем снесло крышу.


Рамирес еле переводил дух. Он только что взобрался по лестнице на четвертый этаж, прямо к логовищу Альфреда.

— Можно сдохнуть! Лезть на четвертый этаж в такую жару.

Альфред насмешливо взглянул на него:

— Если ты всегда кое на что лезешь в таком состоянии…

Рамирес провел ладонью по седым волосам, спадавшим на шею, поправил прическу.

— Но-но, красотка… Что ты можешь сказать новенького?

— Тут все написано. — Альфред протянул Рамиресу листки в пластиковой папке. — Читать-то умеешь?

— Не волнуйся, это не для меня. Это — для Жан-Жана.

— Ну, слава богу, а то я уж испугался.


Коротышка развалился на диване, заняв свое любимое место. По телевизору шли новости. Землетрясение в Курдистане. Тысячи заживо погребенных. Спасатели беспрестанно разбирают завалы, извлекая из-под них раздавленные тела. Где-то под строительным мусором обнаружена женщина: услышали, как она стонет, зовет на помощь. Спасатели начали ее откапывать, крича, чтобы она держалась.

Коротышка выгнулся, голова его запрокинулась назад, челюсти сжались, тело сотрясала судорога, глаза дико вращались, он принялся жалобно скулить сквозь стиснутые зубы, потом, мгновенно расслабившись, запустил банкой пива в телевизор. Пиво брызнуло на блондинку-журналистку, которая надрывалась на экране, и потекло по нему, как пенистые слезы. Коротышка засунул голову под подушки и принялся раскачиваться, подвывая.

В этот момент раздался звонок в дверь. Он одним прыжком оказался на ногах, вытер глаза, провел рукой по волосам, обвел взглядом комнату. Все было в порядке, если не считать подтеков на приветливом лице журналистки. Он быстро провел по экрану тряпкой. Стало еще хуже — ни дать ни взять грязное ветровое стекло во время дождя. Звонок брякнул снова. Господи, который же сейчас час? Кто это может быть? Полиция? Глубоко вздохнуть. Сохранять контроль. Не забывать свою роль. Он открыл дверь, готовый ко всему.

Перед ним стоял Марсель с идиотской улыбкой на лице. Коротышка не смог сдержать вздох облегчения.

— А-а-а… Это ты!

— Ну да… У меня дежурство тут неподалеку. Ты что, кого-нибудь ждал? Я не вовремя?

— Нет, нет, что ты. Я боялся, что это какой-нибудь придурок. Входи. Я открывал банку пива, так оно брызнуло… где только можно… Я убирал…

— Послушай… Я хотел тебя спросить… мне неловко, но…

Теперь грубая мужская шутка:

— Что ты хотел спросить? Адрес ближайшего заведения с девочками? Или свой гороскоп на следующую неделю? Давай, не стесняйся…

Марсель хохотнул.

— Нет, я просто хотел узнать, не можешь ли ты мне одолжить свой пикап на воскресенье…

— У тебя что, тачка сломалась?

— Да нет, просто Мадлен поедет к своей сестре в Файанс, а поскольку я хотел немного проветриться…

— Хм, понятно… Проветриться, проехаться одному, насладиться природой…

Раскатистое «р» доставило коротышке такое наслаждение, что он облизал губы.

— Да я думал взять с собой одну крошку, — ответил Марсель с совершенно невинным видом.

— Из детского сада, судя по всему… Не заливал бы… Не можешь дождаться развода? Потом бы и наставлял рога своей несчастной Мадлен.

Марсель покраснел, пальцы теребили фуражку.

— Не знал я, что ты так любишь кускус…

Марсель ничего не ответил, но коротышка увидел, как сжался его большой кулак.

— Да ладно, бери… Я все это просто так… болтал… Да бери. Только поосторожнее.

Он поскреб себе грудь, пах, зевнул с сонным видом. Коротко поблагодарив его, Марсель надел фуражку и вышел. Слава богу, есть на свете друзья, подумал он. Пусть даже кое-какие их замечания ему и не нравятся.

Стоило двери захлопнуться, как коротышка в непристойном жесте согнул руку вслед Марселю, глаза его озарились ненавистью.

Он начинал ему надоедать, этот Марсель. Что он себе думает? Что имеет право на счастье? Что имеет право нарушать правила игры и жить при этом спокойненько? А кстати, арабская головка этой крошки на теле легавого будет выглядеть весьма изысканно.

Коротышка направился к холодильнику, открыл его, схватил что-то, завернутое в фольгу, содрал ее и, не сходя с места, яростно заработал челюстями.

Он аккуратно собрал тоненькие косточки и бросил в помойное ведро. Удовлетворенно зевнул. Что больше напоминает куриную кость, чем обглоданный мизинец? Нечего и говорить!


Ноги в ботинках просто горели, Марселю казалось, что ступни стали в два раза больше. Он пошевелил пальцами. Если бы только он мог снять ботинки и опустить ноги в фонтан. А все эти сволочи вокруг вышагивают в сандалиях… Но в воскресенье будет по-другому: он повезет Надью и Момо на прогулку. Если, конечно, она захочет. Он еще у нее не спрашивал.

На этой неделе полный штиль, никаких трупов. Можно подумать, что маньяк тоже отправился куда-нибудь отдохнуть. Или замышляет какую-нибудь гадость. Марсель оптимизмом не отличался.

Он взглянул на часы. Еще один прошел. Вечером тренировка вместе с приятелями. Закончится поздно. Мадлен, наверное, уже поужинает. Тем лучше. Адвокат сказал, что получение развода — вопрос недели, не больше. Но нужно быть дома, в семье. Так лучше для суда.

Жан-Ми, Паоло, Жаки и Бен уже сидели в машине. Жан-Ми нажал клаксон, прервав ход его мыслей. Марсель показал на циферблат. Беззвучно проговорил, отчетливо шевеля губами: «Десять минут». В машине хохотали. До Марселя сквозь шум уличного движения долетали обрывки разговора:

— Представляешь, эта тетка продержалась неделю, целую неделю, без жратвы, питья, в полной темноте!

— Я бы сошел с ума, наверное…

Внедорожник резко подал назад, врезавшись в бампер стоявшей позади него «панды». Звон разбитой фары, Марсель двинулся к машине. В отчаянии. Отличный ему уготован вечерок!


Рамирес еле волочил ноги. Лаборатория сменяла лабораторию — он побывал уже в четырех. Но эти поиски не лишены интереса. Рамирес всегда любил науку. Подумать только, как мало все мы значим… Может быть, мы просто подопытные кролики Господа Бога… От этой ужасной мысли Рамиреса, несмотря на жару, пробрала дрожь. В конце концов, он делает свою работу. Жан-Жан будет доволен. А он, Рамирес, спокоен.


Результаты проверки ничего не дали. Нужно было продолжать поиски. «Думать дальше». Жан-Жан пробежал глазами список, который протянул ему Рамирес. Список служащих, уволенных из научных лабораторий, работавших «с живым материалом» в последние пять лет. Хорошо, он проверит фамилии, адреса и так далее — обычная рутина. Но Жан-Жан сгорал от нетерпения.

— Я горю, Мелани, горю!

— Но, капитан, не сейчас же!


Коротышка нервничал. Его мучил голод. Жуткий голод. Он метался по гостиной, пиная пустые банки из-под пива. Он не мог усидеть на месте. Взял ключи, лежавшие на столе. Вышел. Ночь была жаркой. Липкой. Он направился в район порта.

Разбитые пивные бокалы перед стойкой бара. Музыка, оглушительными волнами льющаяся из открытых машин. Лица, блестящие от пота и косметики. Хохочущие немцы. Взвинченные байкеры на грани стычки. Цветочницы с охапками роз, монотонно расхваливающие свой товар. Какой-то тип, фальцетом тянущий фолк, его завывания перекрывал саксофон, на котором играли перед соседним баром. Грохот мотоциклов. Перебранки. Свист. Плач ребенка.

Коротышка не торопился, изучал. Вдруг он замедлил шаг. А вот это интересно… Посреди улицы, пошатываясь, стоял старик горбун, почти карлик, и распевал во всю глотку оперную арию. Взгляд коротышки переместился с горбуна на блондинку со скульптурными формами, в красной мини-юбке, которая потягивала за столом коктейль. Квазимодо и Эсмеральда, слившиеся в единое создание, — мечта любого скульптора!

Горбун замолчал, прикуривая сигарету от зажигалки с голой девицей, уверяющей: «Я люблю тебя». Чтобы познать любовь, нужно полное слияние, усмехнулся коротышка, машинально теребя медальон со святым Христофором. Скоро он это узнает.

Старик с трудом нащупал карман, трясущимися руками положил туда зажигалку и двинулся с места: правая нога скользила в одну сторону, левая — в другую, этакий горбун-конькобежец, дрейфующий по асфальту, прежде чем пристать к «Морскому бару» в глубине порта и окунуться в дымную атмосферу кабака.

Коротышка удовлетворенно затянулся в последний раз сигаретой, отбросил ее и направился к высокой блондинке. Она тянула неизвестно какой по счету коктейль, постукивая длинными пальцами с накрашенными ногтями по желтому пластику. Коротышка встал рядом. Блондинка подняла глаза на этого ублюдка с обиженно надутыми губами, насвистывавшего грустную мелодию. У нее были широкие скулы, ярко-красный рот, синие круги под глазами, квадратные, хорошо пригнанные друг к другу зубы, широкие челюсти.

Коротышка достал бумажник, не глядя на девицу, пересчитал деньги. Она тут же загасила сигарету и встала. Он двинулся вдоль набережной. Она следовала за ним, недовольно ворча. Ее красная мини-юбка покачивалась, как парусник на морских волнах. Сегодня — мой день поэзии, весело подумал он.

За портом, на краю мола, был паркинг. Большой паркинг. Почти пустой. Люди пользовались им днем, когда шли на пляж. Ночью это было место встреч подгулявших геев, пар, подыскивающих себе партнеров, или любителей приключений… Никто не интересовался, чем именно вы занимаетесь в тени пальм. В конце паркинга, там, где кончался мол, был маяк, который выплевывал короткие очереди света на тихую воду.

Блондинка слышала стук собственных каблуков по цементу. Он что, ее на рыбалку зовет, что ли? Ладно, после этого — домой, на сегодня хватит. Завтра Лола приведет ей мальчика, они пойдут в кино. Она купила ему ролики. Тысяча франков! Три вчерашних клиента!

Коротышка обернулся, поджидая ее. Ничего не видя в темноте, она налетела на него. К сожалению.

Ему и правда оказалось достаточно чуть приподнять руку, чтобы лезвие вошло ей в живот на добрых десять сантиметров. Другой рукой он прижал ее к себе. Издалека их можно было принять за обнявшихся влюбленных.

Блондинка воззрилась на него с удивлением. Она было открыла рот, чтобы позвать на помощь, но вместо крика оттуда вырвался тугой фонтан крови, капли которой попадали в его сладострастно приоткрытые губы. Коротышка повернул лезвие: живот ее был мягким, и лезвие легко поднялось до грудины, разрывая все на своем пути.

Светлые глаза блондинки смотрели на него с укором и отчаянием, веки судорожно хлопали, кровь, пузырясь, толчками вытекала из ее открытого рта. Взгляды их встретились, и он смотрел, как она умирает у него на глазах.

Впервые его жертва умирала в полном сознании, глядя ему в глаза. Новый опыт, всю сладость открытия которого он тут же оценил. Он видел, как в зрачках, устремленных на его лицо, сменялись самые первобытные чувства — ужас, боль, ненависть, недоверие… Потом, неожиданно, зрачок застыл. Ему даже захотелось окликнуть: «Эй, есть кто-нибудь?» — но он знал, что никого уже нет. Фантастика!

Оседая, блондинка медленно сползала к земле, удерживаемая мускулистыми руками коротышки. Обхватив ее за талию, он дотащил тело до скал в конце мола — нагромождение камней, о которые бились волны. Там ее и спрятал, так чтобы никто не заметил.

Двое молодых людей прошли мимо, не заметив его, они направлялись к паркингу и смеялись, держась за руки. Тот, что помоложе, высокий курчавый молодой человек, остановился по малой нужде прямо над головами коротышки и блондинки, укрывшихся под нагромождением камней. Ручеек мочи заструился по ним и пропал в волосах блондинки. Парни ушли. Коротышка запихал девицу в глубокую расщелину, потом пошел к морю смывать кровь.

Море было теплым, мягким, ласковым. Он с наслаждением погрузил в него свое обнаженное тело. Над головой пролетела чайка, блеснув оперением в свете звезд. Ему очень нравились чайки. Он приветственно помахал ей рукой. Они с матерью часто ходили по воскресеньям посмотреть на чаек, бросали им черствый хлеб.

В темной воде блестел нож, который он мыл. Маму его звали Ясинта. Она была нежная, словно цветок. С золотыми, как пшеница, волосами. Она то и дело смеялась. Он помнил ее солнечный, гортанный смех, который звенел в гостиной, смешиваясь с громовым хохотом Пьеро, их ближайшего соседа. Настоящий шкаф, этот Пьеро: по крайней мере метра два роста и плечи — метр. Ему не нравилось, что Пьеро может стать его новым папой. Пап он не любил. Он любил только свою мать.

Громкие голоса за спиной нарушили нить его воспоминаний. Он вышел из воды, насухо вытерся скомканными трусами, оделся и только потом осторожно двинулся к паркингу. Ложная тревога. Просто мальчишки на мотоциклах.

Коротышка посмотрел на часы. Пора было отправляться на следующее свидание. Он подошел к пикапу, который мудро оставил на стоянке, извлек два огромных черных мешка для мусора и вернулся к камням. Оп-ля! Она, однако, была не пушинка!


Горбун, облокотившись о стойку, хмуро надирался.

— Эй, Анри! — окликнул его бармен. — Я закрываюсь, слышишь? Пора!

— Продлись, мгновение…

— Мгновение, конечно. Я не собираюсь торчать с тобой здесь всю ночь. Ну что, платишь или не платишь?

— Завтра… я приду завтра…

— Кто бы сомневался! Я тебя предупреждаю: в твоих интересах появиться здесь завтра и заплатить, или я с тобой вот что сделаю! — Бармен развел руки, потом соединил их, как будто хотел раздавать что-то чрезвычайно противное.

Анри пожал плечами, стал пробираться между столиками, сбил на своем пути стул, с трудом дотащился до застекленной двери, в которую и уперся головой.

— Тебе не стыдно? Еле на ногах держишься! Разобьешь дверь — отобью почки!

— Да пошел ты… — пробормотал Анри сквозь изъеденные кариесом зубы.

Он прицелился, наклонил голову, прикрыл глаза, рассчитал траекторию и двинул вперед. Через дверной проем он вылетел словно ракета, смерчем обрушившаяся на безлюдный порт, и чуть не угодил под истошно засигналившую машину.

— Эй, глянь сюда! — услышал он.

Анри развернуло: падая, он сумел ухватиться за металлическое ограждение. Неужели он уже и голоса начал слышать?

— Иди сюда, говорю, у меня тут есть что выпить!

О чудный голос! Если бы он мог слышать его почаще!

Бармен опустил железную штору, похлопал качавшегося Анри по плечу: «Давай, привет, до завтра!» — и исчез.

Анри остался наедине с портом, со своей судьбой, которая дружелюбно потряхивала большой бутылкой красного вина, и стояла эта судьба рядом с голубым пикапом.

Анри из последних сил двинулся к нему, будто танго танцевал. До свидания, Анри! Ох, нет, извините, — прощай…


Коротышка выложил на стол свои мешки. Он смертельно устал. Сначала тащил эту блондинку, потом — горбуна. Во всем том хламе, что валялся у него в глубине сада (кирпичи, брезент, части машин, дрова), несколькими мешками больше, несколькими мешками меньше — никто и не заметит. Он аккуратно развязал мешок. Разложил блондинку на столе. Девица и правда ничего…

Снял заляпанную кровью белую куртку с карманами, обнажив искромсанную плоть. Грудь неплоха, но слишком маленькая Потом наступила очередь красной кожаной мини-юбки, но сладострастная улыбка предвкушения быстро сошла с его лица. Решительно, эта блондинка полна неожиданностей: она не только не носила трусов, но и к тому же оказалась мужиком! Коротышка в ярости отвесил ей здоровую пощечину.

С горбуном, по крайней мере, никаких неожиданностей. Коротышка извлек отвертку, которую всадил ему в левое ухо, стер с нее тряпкой кусочки мозга, вытащил все, что необходимо для шитья. И вперед, за работу! Еще одна бессонная ночь. Хорошая ночь — он такие любил.


Мадлен тяжело повернулась, попробовала прижаться озябшими ногами к горячим щиколоткам Марселя, который тут же с отвращением отпрянул.

— Каким противным ты можешь быть! — вздохнула Мадлен, ущипнув его за руку.

Марсель не ответил: он делал вид, что спит.

Не спала и Надья. Они с подружками ходили в кино. Было поздно, и она торопилась.

Надья шла быстро. Она всегда быстро ходила. Старая привычка, еще со времен ее брака, когда она постоянно боялась, что к ней пристанут какие-нибудь слишком предприимчивые незнакомцы. Сколько воды утекло с тех пор. Сколько прошло времени. Иногда она даже не могла по-настоящему припомнить, как выглядел ее муж Муса. Они бежали из Мали после 1993 года вместе с двумя сотнями тысяч других беженцев-туарегов. Сначала в Алжир, потом, почти сразу же, — во Францию по проторенной дороге повстанцев.

Скоро будет три года, как Муса свалился с лесов на стройке. Потом был кошмар, безденежье, повседневный страх, что их с Момо посадят на самолет и вытурят из страны. Никогда она не вернется в молчание пустыни, никогда. Ей больше нравился городской грохот, легкая и современная жизнь. Лучше сдохнуть, чем снова мерить шагами пески, приглядывая за худосочным стадом. Она не сдохла — разве что в ней что-то умерло, — уступая в пользование некую часть своего тела. Но не душу. В тот день, когда она благодаря ассоциации активистов получила свои бумаги, она плюнула в лицо Кариму.

Ее свекор довольно старорежимный, но человек — хороший. Муса… он был симпатичным, но страстью это не назовешь. Он не понимал, зачем Надья часами училась читать со старой учительницей. Не понимал, что Надья уже представляла себя в какой-нибудь конторе: деловой пиджак, атташе-кейс в руке… В сущности, сказала себе Надья, они никогда не понимали друг друга.


предыдущая глава | Кутюрье смерти | cледующая глава