home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Жил-был Человечек,

Человечек — Огуречек.

Домик был у Человечка,

Странный дом у Огуречка,

Человечка — Огуречка.

Почтальон туда вошел.

Носа вмиг лишился он…


Теплый ветер поднимал тугие вихри тяжелых дождевых капель. Люди бежали по улице, легкая летняя одежда липла к их телам. Небо неожиданно потемнело: низкие черные тучи, дальние раскаты грома. Ребятня, обутая во флюоресцирующие пластиковые сандалии, солдатиком прыгала в фонтан, служивший во славу города и украшавший центр площади. Продавец мороженого, которого гроза застала врасплох, принялся судорожно сворачивать свою торговлю.


Дождь, он начался неожиданно, это приятно, как будто провели прохладной рукой по лицу. Автобуса так и нет. Мои ноги — они стоят одна параллельно другой — твердо упираются в землю, двигаю правой, теперь левой, это мои ноги, они мне подчиняются. Пальцы, сжимающие ручки полиэтиленового пакета, вы принадлежите мне, вы мои верные солдаты, небрежно качните пакетом, а вы, мои губы, послушно и лицемерно пробормочите: «Ну и телка!» А тем временем глаза, верные видоискатели хищника, они в упор рассматривают бедного недоумка в форме, который стоически несет под этим ливнем службу, один посреди скопления машин.


Полицейский Марсель Блан устал. Просто вымотался. Он смотрел, как вокруг него бесконечной чередой крутятся, будто в карусели, потоки машин, слушал, как тяжело вздыхают спешащие орды людей. Он изнывал от жары, ему очень хотелось пить, ноги горели, и мочевой пузырь был переполнен. Он сказал Мадлен, что придет вечером часам к восьми. Она будет его сварливо ждать, дети уже получат полагающиеся им затрещины, телевизор будет надрываться… «Еще три месяца все это терпеть, и решение о разводе будет вынесено», — мысленно вздохнул он, приглаживая усы, которые были такими же рыжими, как и коротко подстриженная курчавая шевелюра.

Полицейский Марсель Блан мок под летним дождем, машинально отмечая все, что творилось вокруг него: молоденькая продавщица из книжного магазина слишком громко смеется в компании двух немцев в дырявых джинсах, демонстрирующих свой пирсинг, директор соседнего кинотеатра ведет серьезную беседу с управляющей бельевого магазина, — и мечтал, как он сбежит от всего этого на Багамы с прекрасной брюнеткой из «Короля Шаверны» и они, сорвав одежду, будут кататься по теплому песку безлюдных и экологически чистых пляжей.

В конце концов появился автобус и остановился посреди лужи. Выплюнул толпу нагруженных пакетами пассажиров, которые радостно подставляли дождю лица. Дошла очередь и до молодой женщины в черной юбке с густыми темными кудрями и едва заметной бледно-голубой татуировкой на лбу. За руку она держала проказливого кудрявого мальчишку четырех-пяти лет. Куртка со множеством карманов, перетянутая тяжелым кожаным ремнем в заклепках, подчеркивала ее талию и тугую грудь.

Черные глаза женщины, прежде чем обратиться к мальчишке, случайно встретились с серыми глазами Марселя. Он, сам того не желая, проследил за женщиной взглядом. Что-то завораживало в гордых и резких чертах ее лица, в плавной походке. Мимоходом его взгляд отметил и невысокого мужчину, который переминался с ноги на ногу, помахивая своим пластиковым мешком, но на коротышке не остановился. Девушка просто завладела его воображением. Он видел ее каждый день. Голубая татуировка на лбу указывала на Северную Африку. Ветер пустынь… «М-да… но эти девицы из пустынь не для белого человека», — говаривал Жан-Ми, официант из «Клариджа».

Крики и брань вернули его на землю. Женщина в костюме от Шанель орала на молодого человека, который чуть не задел ее, открывая дверцу своего спортивного автомобиля с открытым верхом. Марсель почувствовал, что необходимо его вмешательство. Женщина качнула копной густых седых волос, проворчала что-то по поводу «этих трусливых фараонов» и удалилась, проведя исподтишка по капоту острым концом своего дорогого зонтика.

Марсель вздохнул. Еще год, и можно подавать на звание лейтенанта. А пока что, поскольку диплома у него не было («Дипломы, это для бездельников», — нудил его отец, починая второй литр красного вина), Марсель и не высовывался: вкалывал по восемь — двенадцать часов в день, так как в разгар сезона народу не хватало.

Коротышка что-то вынул из пластикового пакета и украдкой поднес ко рту.

Марсель посмотрел на часы и подумал, что умирает с голоду.

Коротышка тем временем разглядывал Марселя, который не обращал на него внимания. Он улыбнулся, обнажив противные острые зубы, желтые от курева и отсутствия зубной щетки. Коротышка не любил воду из-под крана, саму мысль о прирученной воде, текущей из душа. Не любил зубную пасту, ее мыльный вкус. Не любил липкость мыла. Его жирную маслянистость, которая заглушала приятный запах кожи. Он сконцентрировался на том, что перетирали его зубы.

Сырое мясо хорошо для десен. Жуйте, челюсти. Насыщайтесь вкусом. Наполняйтесь соком. Перетирайте вкусные волокна прямо под длинным носом этого бедняги Марселя!

Рация Марселя неожиданно ожила: «Срочное сообщение, повторяю, срочное! Тупик Ла Помп, квартал Сен-Луи и Жоффр».

— Иду!

Упругим спортивным бегом полицейский Марсель Блан устремился к переулку, начинавшемуся на другой стороне площади, и таким образом оказался рядом с молодой женщиной с татуировкой. Марсель на бегу корректно поздоровался с ней, приложив два пальца к форменной фуражке. Именно поэтому он не заметил уличного фонаря и врезался в него со всего маху. Удар был такой силы, что отозвался аж у него в пятках. Но долг превыше всего, Марсель не остановился; презрительно фыркая, он продолжил свой бег, несмотря на восхитительную шишку величиной с голубиное яйцо, вспухавшую у него на лбу.

В переулке было сумрачно. Дождь прекратился столь же неожиданно, как начался. Через открытые окна до него долетали звуки телевизоров, включенных на полную мощность: люди садились обедать. Какой-то мальчишка схлопотал пару подзатыльников, старик торопливо заканчивал стирку, под кем-то энергично скрипел матрас. Марсель вгляделся в заваленную всяким мусором улочку, остановился. В конце тупика заливался воем маленький йоркширский терьер.

Он медленно приблизился к собаке, держа руку на кобуре. Собачонка подняла голову, красный бант, украшавший ее макушку, качнулся, и она взвыла еще пуще. Марсель сделал еще шаг.

Тело лежало на земле, наполовину скрытое перевернутым помойным баком. Притулившись в тенечке к противоположной стене, стояла прилично одетая шестидесятилетняя дама, к груди она прижимала сумочку, а ко рту — носовой платок и икала. Марсель приблизился к ней, переводя дыхание, и тут же констатировал, что от дамы невообразимо несет блевотиной. Он глубоко вздохнул, указал на лежавшее тело:

— Что происходит? Этому господину стало плохо?

В ноздри ему неожиданно ударил запах крови, свежей крови. Дама, однако, судя по всему, ранена не была. Значит… В его мозгу пронеслись образы, связанные со сведением счетов, наркодилерами, передозировкой.

Терьер просто надрывался. Марсель осторожно приблизился к распростертому телу — оно было неподвижно, из кучи отбросов торчали только ноги — и услышал рев приближавшихся сирен.

— Вы видели, что произошло? — задал он вопрос, стараясь оттянуть тот момент, когда должен будет наклониться и взглянуть на тело.

— Эт, эт… — икнула дама, не отнимая платка от лица.

Шоковое состояние, поставил диагноз Марсель. Эти пожилые дамы очень впечатлительны. Ладно, хватит оттягивать неизбежное. Он опустился на колени рядом с лежащим среди мешков с мусором мужчиной и уже было собирался положить руку ему на плечо, как вдруг застыл с выпученными глазами.

Во-первых, потому что мужчина, о котором шла речь, был более чем мертв. Во-вторых, потому что речь шла не совсем о мужчине. Проблема была в том, что и женщиной его назвать было невозможно. Если на теле и были брюки, расстегнутая ширинка которых позволяла удостовериться в безусловно мужской анатомии определенных частей тела, то голова, наполовину погребенная под овощными очистками, была головой красивой блондинки с голубыми глазами.

Разрешение этой анатомической несуразности коренилось не в трансвестизме, не в гермафродизме, а попросту в швейном деле. И действительно, аккуратно отсеченную от тела женскую голову присоединили к мужской шее размашистые черные стежки. Их было хорошо видно — неширокая черная полоса на уровне сонной артерии. И это не все, понял Марсель, которого выворачивало на его собственные ботинки, руки тоже пришиты: старые морщинистые руки в коричневых пятнах, к тому же не хватало, да, не хватало одной руки, точнее — куска руки: его как будто… отгрызли…

Он согнулся от непреодолимого приступа рвоты, пока его коллеги заполняли переулок.

— Ну что, Блан, обед не пошел впрок?

Капитан Жанно из криминальной полиции, прозванный Жан-Жаном, смерил взглядом блевавшего Марселя. Тот мгновенно выпрямился.

— Изв'ните, инспект… мой капитан!

Ему было тяжело привыкнуть к новым предписаниям, и он так и не понял, нужно говорить «капитан» или «мой капитан».

Капитан же тем временем взглянул на тело и отвернулся, при этом ни один мускул не дрогнул на его холеном загорелом лице.

— Какую только мерзость не увидишь, — процедил он сквозь сжатые губы.

Невозмутимый, циничный и жесткий — именно такой образ выбрал для себя Жан-Жан с тех пор, как поступил на службу. Он провел свое отрочество, подражая крутым героям американских триллеров, и как следователь чувствовал себя ближе к Малко Ленжу[1], чем к Жюлю Мегрэ.

— Костелло, очисти базар от этих болванов, чтоб духу их здесь не было, и заткни псину, будь добр, — бросил он помощнику, которому прилизанные седеющие волосы, выкрашенные в черный цвет, и тоненькие усики придавали сходство с неаполитанским сутенером, коим его отец всю жизнь и был.

После того как его супруга отошла в мир иной по причине сифилиса, Костелло-отец отправил сына во Францию, к своей сестре, весьма набожной вдове, и Антуан Костелло получил прекрасное образование в религиозной школе. Но — вероятно, под влиянием наследственности, примером в одежде и поведении для него до сих пор оставались сутенеры 50-х, однако никто не осмеливался ему об этом сказать, потому что человеком он был крайне образованным, для него не было большего счастья, чем переводить стихи Малларме на древнегреческий.

Сплетя свои длинные пальцы пианиста — или душителя, — лейтенант Костелло предложил начинавшему собираться люду:

— Не будете ли вы столь любезны отойти подальше? Зрелище сие, хотя и поучительно, не из веселых.

Ошеломленные столь заковыристой речью, зеваки попятились — мужик-то, оказывается, к тому же легавый.

Костелло поднял дрожавшую собачонку и протянул ее владелице, которую одна из соседок, одетая на антильский манер, отпаивала холодной водой.

— Этот представитель семейства псовых нуждается в регидратации, — сообщил он соседке, которая открыла рот и закрыла его, не находя ответа на вопрос, почему шавка на языке легавых превратилась в «представителя семейства псовых».

Другой помощник Жан-Жана, Рамирес, наклонил волосатое тело весом в центнер над трупом — его толстые ляжки дрожали под легким полотном бежевых брюк, мясистый рот был раскрыт.

— Шеф, шеф, в'вид'ли, вид'ли, шеф, эта псина сожрала его руку, в'д'ли, шеф? — заикаясь, вопрошал он, выпрямляясь, все еще багровый от проделанного усилия; его сарделькообразные пальцы пробежали по седым, плохо постриженным волосам.

Жан-Жан, от души презиравший своего вульгарного и жирного помощника, молча вздохнул, сдув невидимую пылинку со своей рубашки фирмы «Лакост» цвета лососины.

— Лжец! Мой Зузу никогда бы не позволил себе такого по отношению к не представленному ему господину, никогда!

Старая дама, оскорбленная в лучших чувствах, трясла носовым платком со следами блевотины перед носом у задыхавшегося Рамиреса.

Жан-Жан отечески похлопал Марселя по плечу.

— А может, это Марселю захотелось перекусить, а, Марсель? — счел необходимым спросить капитан, к большому неудовольствию Костелло, который не выносил проявлений цинизма. — Успокойтесь-ка, дамочка, — быстро добавил Жан-Жан, — идите сюда. Я — капитан Жанно, и вы поступаете в мое распоряжение.

Снова зарядил дождь, его капли, как звуки грустной песенки, стекали по коже. Антуан Костелло под насмешливыми взглядами товарищей осенил себя крестным знамением.

— И за тебя я тоже буду молиться, когда ты умрешь… — сообщил он Рамиресу.

Тот, поднеся руку к скрытому под складками жира сердцу, запротестовал:

— Не кликай беду, Тони!

Скрипнув тормозами, остановилась «скорая». Два молодых санитара в белых халатах спрыгнули на землю, отпихнули стоявшего у них на пути Марселя. Уставившись на Жан-Жана, тот говорил себе, что, с одной стороны, этот грязный мудак действительно вообразил себя легавым из какого-нибудь фильма, а с другой — впервые ему будет что рассказать своей будущей бывшей жене…

— Вот бардак! — выругался один из санитаров, поднимая тело.

И это еще было слабо сказано.


Выходя из автобуса, коротышка поскользнулся, едва не разбив лицо. Какой-то верзила расхохотался. Коротышка спокойно посмотрел на него. Верзила отвернулся.

Люди — как собаки, им нужно показывать, кто хозяин.

Едва переступив порог своего дома, он бросился на канапе — старинный мягкий диван, наследство некой тетушки, которую он едва знал. Включил ящик. Это был большой новый телевизор: суперплоский экран, жесткий прямоугольник — цифровые технологии, что говорить. Он любил телевизор. Подписался на кабельное. Тридцать шесть каналов — щелк-щелк-щелк — день и ночь напролет, от зари до зари: шум, картинки, музыка, постоянный калейдоскоп движущегося мира. А движение он любил. Коротышка включил Евроспорт.

Если немного повезет, я сумею еще досмотреть матч. Все справедливо: обмен голами на мокром поле, дождь прямо-таки повсюду, еще одно испорченное лето… Ты посмотри-ка, как этот болван промазал, ну, давай, шевели задницей, кретин!

Не прекращая поносить игроков, коротышка поднес к носу ладонь, наслаждаясь исходившим от нее сладковатым запахом. Он улыбнулся сам себе, обнажив желтые острые зубы. Он видел репортаж о каннибалах, живших на островах Самоа, которые регулярно подтачивали себе клыки, и решил последовать их примеру.

Эти дикари — люди прагматичные и изобретательные. Близкие к природе, как и я. А что такое природа, если не масштабно организованное убийство? Конечно, нечего философствовать, надо дойти до ледника, приготовить новый ассортимент…

Он встал, лениво потянулся, почесал промежность. Зажег сигарету и долго вдыхал дым. Он чувствовал себя невероятно хорошо. Он никогда не думал, что это доставит ему такое наслаждение. Раньше он довольствовался подвернувшимися под руку трупами. В активе у него было несколько прекрасных композиций, например песокрысокот с шестью лапами и тремя хвостами. Но разве можно сравнивать?

Подстеречь добычу, напасть на нее, быстро убить, перенести к себе в нору, разложить на столе — натюрморт in situ[2], — видеть, как пила оставляет свой след в плоти добычи и эта плоть открывается, поддается и обнажает переплетения кровяных сосудов, поднажать, допилить, услышать, как хрустит кость, отделить от тела члены и голову, которую взять за волосы и поднять так, чтобы рука почувствовала ее тяжесть… Это как глотнуть неразбавленной водки или совершить необыкновенное путешествие, путешествие за пределы реальности, что позволено лишь охотничьей элите.

Он открыл дверцу объемного морозильника, губы его растянулись в восхищенной улыбке. Он впервые перешел на людские существа. Нет, это было, если быть точным, во второй раз. Первый, однако, по-настоящему в счет не шел, потому что это вышло не специально. Он закрыл глаза, он не хотел об этом думать, никогда не хотел об этом думать. Он представил себя в сквере на закате — запах листьев, чириканье воробьев. Он терпеливо ждет, долго, дрожа от возбуждения. С обычными подопытными кроликами такой радости от охоты нет. Просто умирающие твари, которым он делал смертельный укол в привычной тишине лаборатории. Не было ветра в ветвях деревьев, ни о чем не подозревающих прохожих, столь близких и столь далеких предупреждающих знаков этого магического ожидания.

Коротышка вновь переживал каждый свой поход за добычей, секунда за секундой, мускулы его начинали подрагивать при этих воспоминаниях. Сдавленный крик ужаса кассирши, тут же прерванный острым лезвием бритвы, ее полная грудь навалилась на него, он ощутил вес мертвого тела. Старик валялся в скошенной траве и ничего не соображал. Он даже глаз не открыл, не заметил, как перешел из ночи земной в ночь вечную. А тот молодой парень попробовал было бороться, но с полиэтиленовым пакетом на голове особо не посопротивляешься, да и потом, он ему тут же нанес удар в сердце, весьма сильный.

Коротышка стряхнул пепел в пепельницу.

На самом деле самым сложным было незаметно затащить их в пикап. У него, слава богу, есть большой ящик на колесиках из-под компрессора. Никто никогда не обращает внимания на парней в синих робах, которые таскают за собой подобные вещи.

А вот если этот идиот Марсель Блан думает, что никто не замечает, как он ведет себя, когда видит эту женщину, то он ошибается! Слишком темная кожа… разрезы на темной коже должны выглядеть не так привлекательно. Как рисунок на темной бумаге. Или же надо резать глубже, чтобы обнажился розовый цвет внутренностей. Все дело в контрастах. Правда, кому что нравится…

Коротышке нравились высокие насиликоненные блондинки со следами былой красоты. К несчастью, блондинкам он не очень нравился.


Эрблен, судмедэксперт, — в полицейском управлении запросто Док-51, — присел на краешек стола Жан-Жана, который занимался тем, что скреплял степлером кипу розово-желтых бумажек с кипой грязно-зеленых. Жан-Жан потел. Воздух был тяжелым и липким, настоящие тропики. В предгорьях бушевала буря, мухи злобствовали, народ пребывал в скверном настроении. Жан-Жан поднял глаза на Эрблена, пытаясь найти на его худом морщинистом лице хоть какой-нибудь намек. Еще во время своей интернатуры Эрблен взял привычку топить эмоции в литрах пастиса — поэтому-то его и прозвали Док-51[3], — и он постоянно пребывал в облаках прекрасного настроения. Эрблен вытер лоб старым носовым платком, украшенным созвездием различных пятен, а затем, вздохнув, аккуратно сложил его, убрал в карман.

— Никогда такого не видел… просто пазлы!

Он трескуче рассмеялся, закашлявшись в конце концов. Кашель был хриплым, как у алкоголиков.

Пазлы из человеческой плоти, раскроенной по мерке, мрачно подумал Жанно.

— Телу лет тридцать, — снова заговорил Эрблен, когда приступ кашля прошел. — Тело принадлежит крепкому мужчине, очень волосатому, в полном расцвете сил. Голова принадлежит двадцатипятилетней женщине, я бы сказал, скорее двадцатишестилетней. Ну а руки, м-да, руки, тут я склоняюсь к мысли о старике, лет семидесяти пяти; наверное, бродяга или что-то в этом роде, руки все в дырках, как дуршлаг.

— В дырках — от чего?

— От уколов. Шприц, инспектор. Шприц, наполненный героином или дешевым красным вином! Хотел бы я знать, в каком состоянии все остальное… — пробормотал Док-51 жизнерадостно.

— Остальное?

— Правильнее — останки. Да-да, милый мой Жанно, человеческие тела имеют обычно две руки, две ноги, торс, голову… Значит, хочешь не хочешь, где-то существуют недостающие куски наших жертв — во множественном числе. Ладно, на этом я должен удалиться, сегодня день рождения внучки.

— Поцелуйте ее от меня. Скажите, Док, чтобы сшивать плоть, наверное, нужна какая-нибудь суперигла, нет?

— Простая хирургическая игла или одна из тех толстых игл, которыми пользуются для шитья джинсов и кожи. Знаете, кожу ведь легко проткнуть, — хихикнул он.

Жанно тоже хохотнул.

— А нельзя ли узнать, отчего они умерли?

— Нет, нельзя! Все, чем мы располагаем, не имеет повреждений. Если есть следы, то они на недостающие кусках. В конце концов, Жан-Жан, вы нам их предоставите, не так ли?

— Да, может, обнаружим в бюро находок. Но шансов мало. — Жанно опять издал смешок. — Пока, до свидания, доктор!

Спрятавшись за дымом неизменной сигары, Костелло с отвращением следил за обменом репликами, полными вымученного юмора. Нет, этот Жан-Жан просто-напросто пустышка.


Брижит Обер Кутюрье смерти | Кутюрье смерти | cледующая глава