home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 12

.

О тяжелой сезонной работе, о кочерге на соседском участке и о бедах, к которым приводит невыполнение служебных обязанностей

.

Серым пасмурным майским днем со стороны Корпиломболо в Паялу вошел бодрый и подтянутый иностранец. За плечами у него висел старинный солдатский ранец, голова иностранца с коротко остриженными седыми волосами была потрепана непогодой и походила на рунический камень. В Наурисахо он остановился, сощурился на свинцовое небо и сделал пару глотков из походной фляги. После этого постучался в ближайшую избу. Когда дверь отворили, иностранец поздоровался с хозяевами на ломаном финском языке, как-то диковинно коверкая слова. Он представился Гансом, сказал, что из Германии, и спросил, не сдается ли где-нибудь на лето заброшенная дача.

Обзвонив соседей, хозяева уже к вечеру нашли Гансу обветшалый бревенчатый дом на окраине села. Хозяйка дома, выжившая из ума вдова, за последние годы нанесла в дом слой земли и соломы, поэтому немец согласился остаться здесь только после того, как пол вымыли кипятком с мылом. В дом внесли матрац и фарфоровую посуду, поставили продукты в буфет, повесили занавески, а во дворе сложили запас дров. За дополнительную плату немцу предложили подключить электричество. Ганс отказался: на пороге стоял май и электричество было ему без надобности, ведь ночи будут светлыми до самого августа. Но пожелал осмотреть баню. Она стояла на опушке леса, посеревшая от времени. Ганс распахнул закопченную дверь. Глубоко втянул воздух. И когда почувствовал банный дух, лицо его расплылось в ностальгической улыбке.

– Сауна , - пробормотал он с диковинным акцентом. - Последний раз я парился лет двадцать назад!

В тот же вечер, сидя в засаде с Ниилой, мы смотрели, как он голышом выбежал к Турнеэльвен, по которой еще плыли последние льдины, нырнул, доплыл до середины и повернул обратно. Синий от холода, со съежившимся членом, он вылез на берег, сделал несколько гимнастических прыжков и опрометью поскакал в тепло.

На другой день на таможенном складе Ганс приобрел списанную пишущую машинку, старую чугунную "Хальду". Поставил ее на крыльце, сел и печатал несколько часов, любуясь полями, где всходила сочная зелень, и слушая звенящие трели кроншнепов.

Кто же он? Зачем сюда приехал? Слухи о таинственном иностранце вскоре поползли по округе. Говорили, что Ганс - старый эсесовец, служивший в Финляндии во время войны. Там он выучил финский и полюбил баню. В конце войны, когда его роте пришлось отступать от финской армии на север через финскую часть Турнедалена, Ганса пленила дикая красота тамошней природы.

Отступая, немцы сжигали все. Таков был приказ, это была тактика выжженной земли. Каждый дом и сарай, деревню за деревней, даже церкви топили в бензине, пока весь район не превратился в полыхающее море. Весь север Финляндии был обращен в пепел. Ганс присутствовал при этом. И теперь он вернулся, чтобы воскресить воспоминания.

Так говорили. Ганс же держался особняком. В спортивных шортах он выходил на короткие прогулки, под стеснительные смешки детворы, притаившейся в окрестных кустах, делал солдатскую зарядку перед домом и печатал, выдавая страницу за страницей, строго расписанными пассажами.

Но ему мешали крысы.

Дом был наводнен ими. Должен сказать, что вдова держала несколько котов, но потом ее забрали в психушку, и для крыс наступила вольница. Они уютно устроились среди грязи, свили гнезда в матраце, прогрызли лазы в полу и плодили потомство. Ганс пожаловался хозяевам, и те одолжили ему матерого кота, но кот при первой же возможности сбежал домой. Идею с крысиным ядом Ганс отверг: многие крысы сдохли бы в своих укрытиях в подполье и провоняли бы весь дом.

Как-то вечером в первую неделю лета я украдкой наблюдал за тем, как Ганс сидит на крыльце и стучит на своей машинке. Она грохотала, как старый мотоцикл. Я прокрался вдоль стены, встал за углом и стал осторожно подсматривать. Ганс сидел ко мне в профиль. Длинный, острый, чуть сгорбленный нос, очки в стальной оправе и немногочисленная мошкара, кружившая над его макушкой, как ворох старых воспоминаний.

– Туле тянне синя ! Поди-ка сюда, - сказал он на финском, продолжая стучать.

Я замер, остолбенев от страха.

– Туле тянне! - повторил Ганс, и слова его звучали, как приказ. Он перестал печатать, снял очки и вперил в меня свой стальной взгляд.

Я вышел, дрожа. Вытянулся как рядовой, которого уличили, застукали на месте преступления.

– Полкроны за крысу, - сказал он.

Я не понимал. Чувствовал, что выгляжу глупым и напуганным.

– Здесь развелось много крыс, - продолжил Ганс. - Все время скребутся, пищат, спать не дают.

Он испытующе оглядел меня, поднялся со скрипучего стула и приблизился. Я стоял смирно, и от страха этот момент казался мне даже каким-то торжественным. Ганс был из той породы людей, перед которыми благоговеют мальчишки. Ловким движением он извлек коричневый кожаный бумажник и вынул из него десять крон. Помахал купюрой у меня под носом, в абсолютной тишине, словно это была гигантская бабочка. Бумажка была новенькая, без сгибов - такие не часто встретишь. Как это ей удалось проехать через всю Швецию без потерь? Старый король в профиль сощурил глаз. Серебристо-серая краска, четкие линии, дорогая бумага с водяным знаком, синевшим на свет. А за бумажкой мне вдруг почудился совершенно другой предмет. Электрогитара. Настоящая собственная электрогитара.

Я взял деньги. Но не стал запихивать их в карман. А отнес их домой, бережно зажав между большим и указательным пальцами, чтобы не сгибать.

Как все местные пацаны, я знал, как убивать крыс. Кладешь очищенную сырую картофелину возле стены и стоишь, держа наготове палку. Тихо и терпеливо ждешь, пока крыса не выползет из норы. Тут ее и убиваешь. Если отыщешь свежую крысиную нору, наливаешь туда несколько ведер воды.

Таким способом я убил трех крыс в первый день, еще двух - во второй. Ганс заплатил мне из своего пухлого бумажника, но остался недоволен. По его мнению, мои методы были старомодны и неэффективны. В тот же вечер он пошел в паяльскую скобяную лавку и купил восемь крысоловок со стальными пружинами, удар которых ломал грызунам хребет. Я научился заряжать крысоловки так, чтобы не отбить пальцы, и наживлять крючки кусочками сала, огрызками сыра и всем, чем придется.

Поутру я нашел шесть мертвых крыс. Седьмая крысоловка осталась нетронутой, восьмая сработала, но была пуста. Я выбросил пушистые трупики и перезарядил крысоловки. К вечеру в них попалось еще четыре крысы. Ганс одобрительно осмотрел отрезанные хвосты, тут же расплатился со мной и сказал, чтобы я продолжал в том же духе.

Всю следующую неделю я заряжал и перезаряжал крысоловки по два раза в сутки - утром и вечером, в среднем убивая по десятку крыс в день. Я все время переносил крысоловки с места на место, ставя их то в чулане, то в погребе, на чердаке и даже снаружи - под крыльцом или за поленницей. Убитые крысы представляли собой обмякшие бархатные меховые мешочки с перебитыми позвоночниками и сплющенными ребрами. Иногда от удара острой стальной частью в шкуре оставалась дырка, из которой фиолетовыми водорослями по крысоловке расползались кишки. В этом случае надо было запастись терпением и помыть крысоловку. Делать свою работу, даже если она была мерзкой.

По ночам в доме, понятное дело, стало тише. Но не до конца. Сколько бы крыс я ни убил, всегда оставались другие, плодились новые выводки, новые гости появлялись на месте убитых.

К тому же возникла проблема, как быть с трупами. Лисы не могли съесть все, и в воздухе стало вонять гниющей крысятиной. Вскоре всю лесную опушку заполонили вороны. Обычно они являлись на рассвете - слетались тучей и оглушительно каркали, выясняя свою сложную воронью иерархию и тревожа сон - короче, были еще хуже крыс. Ганс вытащил из сарая лопату, дал ее мне, приказал выкопать мусорную яму подальше от дома и сносить крыс туда.

Лето тем временем вступило в свои права. В воздухе пернатым пропеллером висел жаворонок, в осиннике свистели и дразнились скворцы, трясогузка тягала ленивых дождевых червей из картофельной грядки, ласточки сидели на проводах и чистили свои металлические перья. А тем временем в подземелье с космической быстротой плодились и размножались крысы.

Я все больше вникал в крысиные повадки. Многие ошибочно думают, что крысы - это такие мелкие бесноватые твари, испуганно и бестолково снующие туда-сюда. Я же, подыскивая места для крысоловок, обнаружил множество крысиных троп. Обычно они очень неприметны - лишь слегка обозначенные туннели в пучках прошлогодней травы у самой земли. У крыс есть собственные тропы так же, как у людей и муравьев, и я вскоре заметил, что если на такой тропе поставить крысоловку, то в нее почти наверняка попадется крыса. Значит, чтобы лучше защитить дом от крыс, надо было минировать их транспортные пути.

Однако тактика работала лишь наполовину. Крысоловки имеют один существенный недостаток: захлопнувшись один раз, они становятся безопасными, пока их не зарядишь снова. А за это время целые полчища крыс проходят невредимыми. Немного поразмыслив, я предложил Гансу одну идею. Он пришел от нее в восторг.

Мы пошли к соседу и одолжили у него несколько пузатых оцинкованных ведер. Я закопал их в стратегически важных местах прямо на крысиных дорожках так, чтобы верхушки ведер были вровень с землей. Потом наполнил ведра водой до половины. Сами ведра я замаскировал тонким слоем сухой травы и листьев, пытаясь скрыть малейшие следы.

Наутро я пришел осмотреть ведра. В первом оказалось шесть крыс. Они барахтались в воде, не в силах ни достать до дна, ни выкарабкаться наружу, постепенно выбились из сил и утонули. Во втором ведре я нашел пять трупов. В третьем - еще семь. Последнее ведро оказалось дырявым, вода вытекла, а на дне скакали два испуганных зверька. Я раздавил их каблуком. Двадцать штук - вот так улов! В крысоловки попалось еще четыре крысы, так что, когда я обрезал хвосты и предъявил их восхищенному Гансу, то получил аж двенадцать крон. Его узкий резиновый рот растянулся при этом в улыбку - она вышла у него странной, похожей на волчий оскал. Тушки я отнес в лес и бросил в яму, дырявое ведро мы заменили и раздобыли еще несколько ведер и банок, закопав их в нужных местах. За следующие несколько недель мы собрали прекрасный урожай. Полчища крыс падали в воду, царапали когтями стенки ведра, слабели и тонули. Утопшие крысы были куда менее противны, чем из крысоловок. Правда, вначале голова шла кругом от их количества: пара кило в день. Но ничего, я привык. Еще мне помогала мысль о том, что денежки падают в жестяную копилку, стоявшую у меня дома - денежки, которые все больше начинали приобретать очертания гитары.

Теперь уже и сам Ганс заметил успехи нашей крысиной войны. Тишину в доме лишь изредка нарушала возня, когда какому-нибудь маленькому смельчаку удавалось пройти минное поле. Но и в этом случае бедняга обычно уже на следующий день попадал в крысоловку. Ганс хорошо высыпался, машинка выдавала бодрые пулеметные очереди, а дом пропитался запахом средства от комаров, поскольку не давал житья гнус. Иногда Ганс вытаскивал свеженапечатанную страницу и вагнеровским голосом громко зачитывал ее вслух, смакуя ритм и звучание текста. Строгая, крепко сбитая проза о походах и переходах, четкие картины зимних боев в Финляндии, мороз и острые еловые иглы в одеяле, ядреный солдатский юмор, эротические грезы в вонючих казармах и редкие романтические вставки, где финские красавицы кормят раненых бойцов, а по ночам жмутся к щеке немецкого солдата в темноте неосвещенной столовой.

Тем временем я продолжал совершенствовать методы войны. Например, я понял, что ведра необязательно маскировать травой. Крысы попадались в них и так. Они словно не имели права тормозить и неслись по дорожке, пока не падали в жерло ведра, хотя то было на виду. Однако старые маршруты приходили в запустение, поскольку крысы, ходившие по ним, погибали. Вместо старых дорог крысы прокладывали новые, и мне все время приходилось выискивать их и переставлять ведра.

Выгребная яма в лесу заполнилась с невиданной быстротой. Я зарыл ее и выкопал новую. Вскоре и новая была полна. На могилы повадились лисы, они разрывали их и растаскивали подгнившие куски во все стороны. Вскоре крысиные животы наполнились личинками мух, кишевшими под тонкой шкуркой. А тут еще жара подсобила, и, когда со стороны леса поднимался ветер, несмотря на расстояние я чувствовал тошнотворный, сладкий трупный запах.

Ганс придумал, как быть. Он вытащил канистру и доверху заправил ее бензином. Я регулярно носил ее в лес и поливал могилу бензином. Потом бросал спичку. С тяжким вздохом огонь охватывал тела, и они сгорали в почти невидимом пламени. Шкурки съеживались и стреляли, усы скручивались и плавились, муравьи вылетали из глазниц и скукоживались на глазах, личинки извивались и с шипением жарились в огне, куколки лопались и недоразвитые слепые навозные мухи судорожно дрыгали мягкими членами. От костра валил густой черный дым, запах паленой шерсти и спекшейся крови насквозь пропитывал одежду, если я стоял слишком близко. Дым расползался по верхушкам деревьев как зловещий дух, как бог войны, как всепожирающая смерть, которая постепенно удалялась и растворялась в воздухе, оставляя жирный привкус сажи на языке. Когда костер догорал, я засыпал яму землей и мхом, заваливал ее такими тяжелыми камнями, чтоб даже лисы не стали возиться с ними.

Я старался думать о деньгах. Так было легче. Считал хвосты, собирал их и получал за них монету у богатого немца, который вечерком любил посидеть на крылечке, попивая кофеек. Для меня это была сезонная работа, не более того. Как если бы я, к примеру, чистил сортиры в паяльском кемпинге.

После вечернего рейда я обычно садился дома и заводил старенькую радиомагнитолу, слушая канал, по которому передавали лучшую музыкальную десятку. Сладкая дрожь пробегала по телу от чарующего, удивительного звучания электрогитары - то резкое мяуканье, то волчий вой, то зуд борной машинки, то стрекотание мопеда по грунтовке. Я с успехом подражал ей на обычной акустической. А тем временем там на даче упала в ведро первая крыса. Вот она поплыла. Поплыла. Поплыла.

.

Как-то утром в середине июня я обнаружил крысиную дорожку невиданной дотоле ширины. Она начиналась у леса, шла вдоль мелкой канавы, надежно скрытая от глаз листвой. Там и сям в нее вливались новые тропы, шедшие от дома и туалета, и, наконец, она превратилась в солидную грунтовую дорогу. Хорошо протоптанная улица, главная крысиная магистраль. Я шел по ней, сгорая от любопытства. Мимо старенького сарая, где сохранилась половина прошлогоднего запаса сена. Здесь я застыл от изумления. От сарая шла свежая дорожка. Почти такой же ширины. Я был уверен, что раньше ее здесь не было. Дорожка обогнула камень, спустилась в ямку и вынырнула на другом краю. Там за несколько метров до картофельного поля дорожки слились в одну, образуя просторную многополосную автомагистраль.

Тут до меня дошло: все дело в картошке. На поле зеленела высокая картофельная ботва: когда вдову положили в дурдом, за полем стали ухаживать ее родственники, и вот теперь под землей зрели сладкие желтые клубни. Крысы бегали по картошку ночи напролет. Жевали, грызли, набивали брюхо до отвала и уползали довольные в свои укрытия.

Нельзя терять ни минуты. За полчаса я разыскал ржавый бензиновый бак, после обеда потратил кучу времени, чтобы распилить его надвое. Теперь оставалось только закопать его. Прямо на автобане. Землю я высыпал в тележку и вывозил в лес. Мне стоило немалых усилий отрыть такую яму, чтобы бак поместился в ней вровень с землей. Затем я принялся таскать воду - ведро за ведром, пока не заполнил бак наполовину.

Смеркалось. Смолкли стуки машинки, крыльцо опустело. Я постучался, зажав в кулаке дневной урожай крысиных хвостов, и, войдя, обнаружил, что у Ганса полным ходом идут сборы. Посреди комнаты стоял рюкзак, на стульях и столе лежали вещи. Ганс торопливо сунул мне деньги и сказал, что на неделю уезжает в Финляндию для работы в архиве. Ему надо было описать внутренний обиход сельского дома до того, как его сожгли, а также изучить списки населения. Как писатель Ганс выверял свои труды до мелочей. Он сказал, что каждый правдивый автор обязан быть скрупулезным, но, по его мнению, многие слишком ленивы, особенно молодые прозаики. И попросил меня присмотреть за домом.

Я пообещал, и он сказал мне, где будет спрятан ключ. Между тем я вдруг почувствовал себя неважно. Голова раскалывалась, под мышками немело. Наверное, будет гроза. Выйдя на крыльцо, я увидел, что с финской стороны надвигается вихрящаяся грозовая туча. Она была похожа на столб дыма из угольной ямы, только толще и мощнее. Послышался глухой гул, словно на нас надвигалась армада советских танков. Ганс тоже вышел и встал рядом. Неожиданно положил мне руку на плечо точно отец. Воздух стал тяжелым, было невыносимо душно. На лбу выступил пот. Из черной гущи облаков золотыми рыбками выскакивали молнии.

– Гляди! - указал Ганс.

Вдалеке от нас к небу поднимался столб дыма. Что это - дерево или роща? Или дом? Неужто дом горит? На мгновение грозовая туча превратилась в дым пожара - вся Финляндия была объята пламенем, плавилась в геенне огненной. Ганс стоял, затаив дыхание. Его широко распахнутые стальные глаза всматривались вдаль. Как две монеты. Потом кончиками пальцев он провел по усам. Одна волосинка выпала. Ганс взял ее большим и указательным пальцами, его взгляд вернулся в настоящее. Волос был жесткий и скрюченный, как сожженная спичка. Ганс молча вертел его. Потом отпустил, и тот канул среди воспоминаний.

С первой дождевой каплей меня начал бить озноб. Вернувшись домой на велике, я рухнул на кухонный диван. Свернулся калачиком, чтоб не биться ногами о подлокотники. Началась гроза, и мама закрыла все окна и двери, выключила все приборы. Мрачная грозовая туча нависла над нашим домом. Дождь бешено стучал по крыше, поливал пыльные наружные занавески на окнах. Новые раскаты грома. Я укутался в ворох одеял, стуча зубами и потея попеременно. Мать принесла воды и самарин в пакетиках: самарин обладает удивительными целебными свойствами и намного полезнее, чем сказано в описании на упаковке. Несмотря на это, мой жар усиливался так же быстро, как гроза. Стихия давила на наше селение своей мокрой пятой с такой силой, что мое темечко раскалывалось от боли. Странные видения вырастали перед глазами - ведьмы со светящимися контурами плавно рассекали воздух. Они дрались на ножах, нарезая друг друга пластами, плоскими как бумажные куклы. В медленном танце они крошили друг друга, отрезанные куски прилеплялись так, что фигуры постоянно меняли форму, мешая между собою плоть. Это была омерзительная, тошнотворная сцена, но остановить ее было невозможно. Словно кто-то чужой управлял моими мыслями, словно во мне поселился паразит.

Мама пыталась казаться спокойной, но вся светилась тревогой. Она напускала на себя бодрый вид, но нижняя губа сильно оттопыривалась так, что было видно блестящую слизистую оболочку. Мать была уже в том возрасте, когда кожа на лице теряет упругость и обвисает мешком, точно великоватая рубашка. Когда она смеялась, кожа собиралась гармошкой, и мама становилась похожей на пенек, а других выражений ее лицо не принимало. Зато у нее были роскошные каштановые волосы - густые, почти до пояса. Когда мама делала пышный начес - лишь одна прядь спадала на лицо, она была под стать кинозвезде.

Меня бил озноб. Мать пошла в гостиную и затопила камин, хотя на дворе стояло лето. Я слышал, как она ломает бересту и гремит кочергой. Вдруг стало как-то необычно тихо.

Слепящий свет озарил кухонное окно. Словно солнце прорвалось сквозь хмарь. Но на дворе, по-прежнему, шел дождь. Я с трудом приподнялся. Удивленно присмотрелся и увидел, что свет идет из гостиной.

– Что случилось? - крикнул я, но ответа не последовало. Шатаясь на слабых ногах, я поплелся на свет. Мама застыла перед камином в позе фехтовальщицы с кочергой в руке. Свет шел из камина. Желто-белый, слепящий.

– Ма, назад! - крикнул я.

Мама попятилась, не выпуская кочергу из рук. Свет проследовал за ней. Из камина выплыл сверкающий шар. Он искрился как раскаленное добела железо, немного покачиваясь, словно плыл по воздуху. Шар приблизился вплотную к кочерге и остановился, вибрируя. Вдруг мама начала светиться. Кожа издавала голубое свечение. Волосы поднялись и торчали во все стороны.

– Брось! Брось кочергу!

Но мать стояла как завороженная. Пятилась шаг за шагом, постепенно отводя кочергу в сторону. Шар неотступно следовал за кочергой. Мать повела кочергой быстрее - шар притянуло к кочерге как магнитом.

– Черт, да бросай же скорей!

Но мать вдруг начала кружиться с кочергой. Вертеться словно метатель молота, пытаясь стряхнуть с себя чужака. Шар не отставал. Мать закружилась еще быстрее. Так что в воздухе засвистело. По кочерге пробегали искры. А шар словно прилип к концу. Тяжело дыша и широко раскрывая рот, мать продолжала наращивать обороты. Вскоре вокруг нее образовалось сияющее кольцо, глория, нимб электричества. Она уже не могла остановиться. Кружилась и кружилась как волчок, пока все не зажужжало, не запело, пока по всей комнате не расползлись голубоватые огни. Прибавила еще. И еще. Нет, это было за пределами человеческих возможностей.

И тут она выстрелила. Кочерга вылетела как из пращи, шар - за ней. Ударилась о стену - бабааах! От грохота уши свернулись в трубочку, в нас полетели щепки. И тишина.

Меня отбросило и повалило на пол. Я с трудом оторвал гудящую голову от пола, отряхнул мусор с волос. Мать сидела на заднице, раскинув ноги, рот округлился в маленькую букву "о". Тут только мы поняли, как нам повезло. Мы встали и нетвердыми шагами пошли к стене.

Там зияла дыра. Огромная сквозная дыра, словно кто-то пробил стену кулаком. От кочерги не осталось и следа. Ее не было ни внутри, ни во дворе, и мы долгое время считали, что она каким-то образом дематериализовалась.

Но осенью кочерга неожиданно нашлась. Она затесалась в зарослях соседской смородины, ржавая и загнутая штопором.

Я измерил точное расстояние. Девяносто восемь метров пятьдесят сантиметров. Мировой рекорд в метании молота для женщин.

Непогода стихла, а я все лежал прикованный к постели. Жар не спадал двое суток и постепенно сменился сильными головными болями. Суставы немели, глаза не выносили дневного света, горло затекло и покраснело. Все тело налилось свинцовой тяжестью, было подорвано как корабль, медленно уходящий в морскую пучину. Я был не в силах пошевелить рукой, мне было больно глотать. Как принято в Турнедалене, мы обращались к докторам только в крайнем случае: это был самый верный способ отправиться прямиком на тот свет. Вместо этого отец сходил к ученому соседу - у того была знахарская книга на финском языке, по которой он ставил диагноз: менингит, корь, сенная лихорадка, рак головного мозга, свинка или диабет. Потом начался кашель и насморк, и стало ясно, что я заболел летним гриппом. Самым настоящим гриппом с болью в носоглотке, но в целом - неопасным. Ниила пришел было навестить меня, но развернулся с порога, едва почуяв запах хвори.

Наступила жара. Грозовой фронт наделал дыр в воздушных массах, разметал их и расчистил дорогу для континентальной жары из Сибири. Небо нависло над нами, как цирковой шатер с голубым-голубым куполом и неподвижным зноем. На болотах мириадами плодилась мошка, канатный паром без устали возил пассажиров на пляж в Эсисаари, а казино "Альтенбург" развернуло свой золотисто-красный салон прямо посреди поля, расставив тиры, однорукие бандиты и другие всевозможные аттракционы, где спускала свои карманные денежки местная детвора. Директор казино, обнажив торс, волосатый, как у матерого медведя, и напялив на седую гриву ковбойскую шляпу, расхаживал по заведению, зазывая гостей:

– Десять выстрелов за пятак! Десять пятаков за выстрел!

Сам я хворал дома, пот тек с меня в три ручья, и я просил, чтобы возле моей кровати оставляли кувшин с водой. Я пил ведрами, но в туалете удавалось выдавить из себя лишь пару бурых капель. Лицо заплыло и распухло от зеленых соплей: высмаркивая их, я до крови растер нос. Взялся было за гитару, но не смог из-за сильного пота и головокружения. Вместо этого я задремал, слушая глухое бормотание шмеля, который искал путь наружу, запутавшись в сетке от комаров, а те наоборот лезли внутрь, тыча в дырочки острыми жалами.

Постепенно простуда отступила. И вот однажды рано утром, когда уже начинало припекать солнце, я проснулся и потянулся за кувшином. Жадно выпил воду и смахнул капельки с уголков рта.

Тут ко мне вернулась память. Мысль, засевшая в глубине сознания, которую вытеснили жар и кашель.

Я оделся как на пожар. В спальне храпел отец. Я неслышно выбрался наружу на яркий свет. Попытался вспомнить, сколько времени пролежал в горячке, сколько прошло дней. С самыми дурными предчувствиями сел на велосипед и отправился к дому Ганса.

Еще по дороге к дому я почуял вонь. Удушающую. Едкую. Чем ближе я подъезжал, тем крепче становилась вонь. Слаще и отвратительнее. Я зажал рукой нос. Глянул на картофельное поле, где стояла высокая ботва. Сарай, крысиная тропа. Бензиновый бак!

На расстоянии тридцати метров я чуть не упал в обморок. Сделал глубокий вдох и галопом пробежал последние метры.

Серое месиво. Их было так много, что они дохли друг на дружке.

Я наклонился, и моя тень накрыла бак. Оттуда метнулась молния. Поднялся густой мушиный рой. Я быстро отскочил. Но успел заметить, что творится внутри. Там колыхалось море. Живой ковер личинок.

Шатаясь, я выбрался на луг. Меня мутило. Я сплюнул, побежал, споткнулся. Плюхнулся в одуванчики, хотел вырвать, но не смог.

Наконец, собравшись силами, я снял башмаки. Снял мокрые от пота носки. Обвязал ими рот и нос. Носки воняли, но свое, как известно, не пахнет. Сделав над собой усилие, я поднялся на ноги.

Отыскал тележку и начал наполнять ее землей. Надо засыпать эту могилу прямо на месте. Другого выхода нет. Закопать все. Сровнять с землей и забыть.

Наполнив тележку, я покатил ее к баку, стараясь набрать в легкие как можно больше свежего воздуха. Носки на нос и покончить с этим. Не думать об этом. Просто закопать - чем быстрее, тем лучше.

Если бы не одно но…

Деньги.

Надо размышлять о деле здраво и практично, хоть это не так-то просто. Бочка просто забита деньгами. Это же целая гора монет. А я их хороню.

Я поставил тележку. Постоял, мучаясь сомнениями. Затем с отчаянной решительностью сходил за граблями. Сделал глубокий вдох и ринулся к баку. Ткнул граблями в месиво, подняв тучу мух. Пошарил граблями и сумел зацепить пару тушек. Кожа разлезалась, изнутри на траву молочными каплями падали личинки. Сдерживая рвоту, я отбежал глотнуть воздуха. Взял ножницы для стрижки овец, натянул рабочие рукавицы. Затем "через не могу" заставил себя вернуться.

С близкого расстояния виднелись мельчайшие подробности. Боже, какая гадость! Нет, это выше моих сил.

Я лежал ничком в роще и чувствовал, как возвращается горячка. Деньги! Думай о деньгах! Там крыс семьдесят, не меньше. А может, и все восемьдесят. Полкроны на восемьдесят дает сорок полновесных звонких крон.

Это твоя работа. Считай, что это твоя сезонная работа.

Новый бросок к баку. Щелк, полкроны. Щелк, крона. Раз, зацепил пару трупов в помойке, теперь на воздух - подышать.

Одна крона. Черт, всего одна крона. К свиньям собачьим.

Снова за грабли. Щелк, полторы кроны.

Вонь проникала внутрь, во рту появился вкус тухлятины.

Щелк, две кроны. Две с половиной.

Одуреть можно от этой вони.

Четыре кроны. Пять. Шесть с полтиной.

Хватит, да хватит же, придурок…

Дело шло медленно. Одни трупы сохранились лучше, были твердые. Другие расползались на части. Лапки с раскрытыми коготками, желтые поблескивающие резцы.

С крысами в бак попалось несколько крупных, величиной с кошку, неимоверно распухших полевок. Они плавали в нелепых позах, околев в чудовищной борьбе со смертью.

Прошло почти все утро, прежде чем я заполнил первое ведро. Короткими перебежками я отнес его в лес. Содержимое булькало и пенилось. Я вылил его в яму. И вернулся к баку.

В мелких ловушках жертв было поменьше, но все они были такими же разложившимися. В крысоловках трупы были изъедены муравьями и успели засохнуть. Я провозился большую часть дня, чувствуя, что моя одежда пропиталась липкой вонью. Еще ведро. Обратно, щелк-щелк. Я почувствовал, что на рукавице шевелится что-то холодное, и стряхнул пару личинок. Мухи тучей застилали лицо, облепляли со всех сторон. Хоть бы шапка была. Ведро за ведром. В сторону - подышать. Вдох поглубже и обратно к баку.

Под конец в баке осталась лишь серая волосатая жижа на дне. Я прочесал ее граблями, и - о, радость! - там лежало четыре отделившихся хвоста - две кроны; когда я присмотрелся получше, то нашел еще один, полкроны - награда за внимательность.

Покончив с остальным, я перевернул тележку, высыпал землю в бак и плотно утрамбовал лопатой. Ну вот, следов этой мясорубки почти не осталось. Только клочок голой земли, которая вскоре зарастет травой.

Меня снова начало лихорадить; шатаясь, я пошел за канистрой с бензином. Оставалось последнее дело.

Яма в лесу была переполнена. Содержимое последних ведер растекалось по кустам. Мухи тучей кружили вокруг, но постепенно снова уселись как ни в чем не бывало, накрыв поляну густым шерстяным ковром, и принялись откладывать яички в нагретое солнцем месиво. Вонь стояла невообразимая - от трупной квашни, где росли и множились миллиарды микробов.

Я снова отбежал, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Отвинтил крышку канистры, понюхал. Сладкий, крепкий запах бензина прочистил мне ноздри. Я собрался силами: последний бросок, и все будет кончено. Все сделано и забыто.

Чуть не падая в обморок, я поливал трупы бензином, брызгал, топил. Будто совершал священный обряд, пытаясь исправить содеянное. Зажег и бросил спичку.

С глубоким, тяжким вздохом кучу охватил огонь. С жадным хрустом заполыхало свирепое, практически невидимое пламя. Ближайшие кусты задымились, начал заниматься хворост. Я бегал, топча поползновения огня. Вдруг я заметил, что на штанинах остался бензин и что языки пламени уже подбираются к моим коленям. Я закричал, повалился наземь и начал стягивать штаны. Они цеплялись за ботинки, которые тоже горели. Бешено дрыгая ногами, я, наконец, избавился от штанов и, хлопая ладонями, сумел прибить огонь.

Огонь выбрался из ямы и начал пожирать сухую лесную подстилку. Вот уже занялись соседние кусты. Я отломил зеленую ветку и стал тушить ею языки пламени, но они неумолимо расползались по сухому лесу. Вскоре огонь добрался до ближайшего дерева. Я отчаянно пытался предотвратить катастрофу. Но тут налетел ветер, легкий бриз подул в очаг. Огонь вобрал в себя кислород, живительный для дыхания самого огня, ветер подул сильнее, а языки пламени поползли вверх по листве. В глубине же, в эпицентре пожара бушевал крематорий.

Я стоял как парализованный. С невероятной быстротой пожар распространялся по лесу, поджигая горящими факелами одно дерево за другим. Я с новой силой начал хлестать веткой, боролся с огнем, охваченный паническим страхом, но с каждой минутой катастрофа нарастала.

– Надо звать пожарных, - подумал я и хотел бежать за подмогой. Но что-то удерживало меня, и я все хлестал и хлестал веточкой, несмотря на дым, разъедавший глаза. Пожар неудержимо продвигался к краю опушки, как пылающая линия фронта. Вот задымился сарай, и вскоре его было уже не спасти. Ветер дул в сторону дачи. Огненный дождь становился все плотнее. Острые пылающие иглы сыпались градом. Наконец, они подожгли просмоленную крышу дома.

Пришла война. Разбуженный жестокий зверь, которого уже не укротить. И во всем этом был виноват я и только я.

Откуда ни возьмись, появился Ганс. Глаза округлены. В панике.

– Моя рукопись, - взревел он и рванул на себя дверь. Крыша горела, от нее валил густой дым, но Ганс вошел. Он должен войти, он ринулся внутрь. Вернулся с пустыми руками, глаза стали слезиться, и ему пришлось отступить. Но через мгновение снова нырнул внутрь, теперь уже и сам дым был с огнем - в нем мелькали желтые сполохи. На этот раз Ганс выскочил, держа в охапке связку бумаг. Крепко прижал ее к груди, как малое дитя и, кашляя, опустился на траву.

Тут к нему подошел я. Вонючий и грязный, в одних трусах. Зажав в кулаке связку гнилых крысиных хвостов. Они были связаны по десять штук, чтобы было легче сосчитать. Проверить.

– Сто восемьдесят четыре штуки, - промямлил я. - Девяносто две кроны.

Ганс ошалело уставился на меня. Потом схватил связку и гневно швырнул ее в бушующее пламя.

– Это ты виноват!

Вот те и коричневый кошелек. Вот те и деньги. Вот те и гитара.

В ярости я вырвал у него рукопись и бросил ее в самое пекло. И пустился наутек, что было мочи.

Ганс протяжно взвыл, вскочил на ноги. Снова попытался проникнуть в дом, но на этот раз ему пришлось ретироваться.

Когда, наконец, прибыла пожарная команда, старый солдат сидел на крышке колодца и плакал.

.


ГЛАВА 11 | Популярная музыка из Виттулы | ГЛАВА 13