home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



13. Annus Mirabilis

– А теперь скажите мне честно, как другу, – этот портрет правдив?

Я пожалел, что задал этот вопрос: лицо Майринка окаменело, выдав тем самым, как сильно задела его эта фраза.

– Можешь поверить мне на слово, – сказал он, – если не доверяешь портретисту.

– Я верю вам, герр Майринк.

– Если эта картина и искажает ее красоту, то виной тому только художник, не сумевший ее передать в полной мере.

Я снова глянул на портрет в медальоне. Элизабета Збинек, маленькая, как фея, смотрела на меня из хрустального дворца. Это была фигуристая девушка восемнадцати лет, с миндалевидными глазами, римским носом и рассыпанными по плечам золотыми локонами. Но какова она? – думал я. Скромна ли? Почтительна ли?

– Насколько я могу судить о таких вещах, – сказал Ярослав Майринк, – ее добрый супруг не будет разочарован.

Успокоившись по этому поводу, мы перешли к более существенной теме: приданому невесты. Оно как нельзя лучше соответствовало вкусам герцога.

– А ее семья получает имя и земли для ее детей. Сейчас у нас принято, – мрачно сказал Майринк, – отправлять своих отпрысков за пределы неспокойной Богемии.

Элизабета Збинек, младшая дочь Бедржиха Збинека, пражского придворного, выросла в обществе испанизировавшихся чехов, высшей знати. Лето она проводила с дочерьми Поликсены и Зденека Лобковичей (баварского канцлера) в их замке в Рауднице, так что помимо обычного в тех местах чешского и немецкого она владела еще и испанским.

– Она порядочна, благонравна и богобоязненна, – с угасающим пылом твердил Майринк. – В ней нет бунтарской гуситской крови. Ну, ты понимаешь, о чем я.

– Прекрасно понимаю, – подтвердил я, наполняя бокал старика.

Для проведения переговоров мы встретились в Дрездене, на нейтральной территории. Должно быть, Ярослав Майринк чувствовал, что это его последняя поездка: уже не имперского агента, но свата, уполномоченного торговать именем и приданым. Он сильно сгорбился, став почти одинакового со мной роста. Когда мы расставались у дома Георга Шпенглера, я ощутил, какой слабой стала его рука.

– Если жизнь в Праге станет совсем уже невыносимой, – сказал я, – вы всегда найдете теплый прием в Фельсенгрюнде.

– Спасибо тебе, Томмазо.

Дверь его экипажа распахнулась, и ливрейный лакей помог Майринку вскарабкаться в карету. Он наклонился, чтобы посмотреть на меня.

– Я не думаю, что когда-нибудь соберусь покинуть Прагу. Я останусь там до конца, что бы ни случилось.

– Да пребудет с вами Господь.

Возница гикнул, подхлестнул лошадей, и карета покатила в сторону Эльбы. Майринк передаст мои письма своему нанимателю. Вот так, легко и уверенно, мы сладили свадьбу.


Адольф Бреннер удивленно таращился на меня, открыв рот. Я даже видел розовый кончик его языка.

– Для чего?!

– Чтобы хранить там самое сокровенное.

– Но… он ведь… собрался жениться?

– Тем более. У супруга должно быть место, где можно уединиться.

Создатель автоматов изучал мой чертеж вращающейся платформы: святая святых, сердце вселенной нашего герцога. Идея была простой, но ее воплощение я решил предоставить более практичным умам. Рядом с герцогским кабинетом, в скрытых пространствах внутри библиотеки, располагалась пустая комната, дожидавшаяся своего таинственного предназначения. Мне представлялись тоннели, начинавшиеся под половицами, – от ловушки к ловушке, так чтобы остановить непрошеного гостя. Только герцог сможет использовать этот потайной ход. Выйдя из своего кабинета, он пройдет в маленькую клетушку наподобие ящика. Сгорбившись под деревянным куполом с одним-единственным низким проемом, герцог потянет за рычаг, после чего клеть, в которой он находится, совершит оборот при помощи хитрой системы блоков. В проеме одна за другой появятся три деревянные двери. Он выберет ту, в которую ему надо войти. Там будут храниться его самые дорогие сокровища: «Artficalia», «Naturalia», «Erotica». Аркана Мистерия.

– А что это такое?

– Аркана, любезный мой Бреннер, есть знак тайны, каковым украшены музейные шкафы в Померании и Фуггерхаузере. Она олицетворяет все богатство Творения.

– Как, совсем все?

– Multum in parvum. Многое в малом. Обладая собственным доступом к своей Аркане, герцог будет чувствовать себя божеством, парящим над ограниченными умами обычных смертных.

– Я не знаю, Томмазо. Как-то все это сложно.

– А как твои заводные дети? Продвигается работа? Бреннер фыркнул.

– Начнет продвигаться, если Каспар перестанет ронять их головой об пол…

– Надо подбодрить нашего патрона, Адольфо. Меланхолия постоянно грозит овладеть его духом. Если в ближайшее время ничего не изменится, мы лишимся работы. – Я пододвинул кошель с флоринами поближе к руке Бреннера. – На мой скромный взгляд, построить вращающуюся клеть будет проще простого – по сравнению с механическими херувимами.

Так началось последнее крупное строительное предприятие в Фельсенгрюндском замке. (Я боюсь даже думать, во что сейчас превратились его пыльные арки и холодные, посыпанные песком проходы – при пожилых герцоге и герцогине.) Адольф Бреннер отложил в сторону своих заводных детей, к явному удовольствию своего негритенка, и сосредоточенно морщил лоб над моими чертежами. Мы выписали из Аугсбурга небольшую плотницкую команду: несколько знакомых лиц и несколько новых – мастер Куссмауль прошлым летом умер от чумы. Все принесли клятву хранить тайну Арканы и приступили к работе под руководством Бреннера, пока я занимался иными делами, не требующими секретности.

Пришло время распечатать опочивальню герцогини. Местные рабочие разнесли в щепки тонкую перегородку; их толстые, раздавшиеся после родов жены вымыли полы и вычистили ковры. Покои быстро привели в порядок. Они начинались со столовой, потом шли две гостиные, каждая – с большим камином и креслами для отдыха. Как всегда, потакая своим господам, я приказал устроить во внешней стене спальни ватерклозет. Это нововведение вызывало недоуменные взгляды. Я подслушал, как Максимилиан фон Винкельбах говорил шерифу, что из своей башни он, вероятно, сумеет разглядеть раздвинутые ягодицы нашей будущей госпожи.

Для тех же целей я сконструировал дом отдохновения во дворе, за банкетным залом.

– Такие имеются во всех великих дворцах Европы, – протестовал я, когда ко мне в башню явились Винкельбахи. – Прогресс, господа. Это сделает воздух намного свежее.

– Именно это, герр Грилли, и есть инсинуация, против которой возражает Орден.

– Инсинуация?

– Объясняя, мы сделаем оскорбление слишком явным. Мои помощники налегли на работу, но при этом навострили уши.

– Рискну заметить, милорды, что я не совсем вас понимаю.

Максимилиан не мог больше сдерживаться.

– Дерьмовые годы. Ты, коротышка, выгреб нашу казну до дна, И отвратил от нас герцога.

– Твой дом отдохновения выдает недостаток такта, Томас Грилли. Как будто мы, высокородные господа, обязаны заточать свои отходы в твоей продырявленной темнице. Представь, как мы избавимся от тебя, когда ты превратишься в спелую падалицу.

Я принял к сведению эту угрозу, но продолжал строительство. (Но что будет, если герцог вдруг заболеет? Или умрет? Кто тогда защитит меня?) Предвкушая семейную жизнь, Альбрехт Рудольфус раздулся, как жаба. Он ходил по комнатам, развлекая придворных деланным благодушием, и даже начал интересоваться делами герцогства. Изредка он появлялся в казначействе или в конторе обергофмейстера, вынуждая слуг стоять по струнке и парируя их изумленные взгляды бестолковыми вопросами. Он ковырялся в стопках документов, словно давая понять, что, если бы время ему позволяло, он прочел бы их все, или выражал сочувствие писарям, что им приходится работать при таком тусклом свете. Со временем привядший было орден святого Варфоломея вновь распустился, как зачахший цветок, который снова начал поливать забывчивый хозяин. Долгие бездетные годы Фельсенгрюнде подходили к концу. Скоро все станет таким, как задумывал Альбрехт фон Фельдкирх, легендарный Первый Герцог. Винкельбахи и холостой Грюненфельдер смогут надеть свои выходные бархатные костюмы на свадьбу (в приготовлениях к которой я предусмотрительно старался не участвовать) и потом, через девять месяцев, прийти на первое из грядущего множества крещений, пиров по случаю крещения, празднований первого причастия…

Элизабета Збинек, согласившаяся на настойчивые уговоры родителей выйти замуж за герцога, собиралась прибыть поздней осенью. Эта новость так взбудоражила моего патрона, что я испугался, не потеряет ли он интерес к библиотеке. Потому я испытал несказанное облегчение при известии о завершении работы над поворотной комнатой.


Как вы сами понимаете, человеку в моем положении было бы неразумно доводить что-либо начатое до конца. Завершить проект означало пойти на риск стать ненужным. Поэтому, раз уж я постарался и нашел герцогу невесту, а также, к его удовольствию, продолжал покупать гравюры и писать подделки, спешить с обустройством уединенного гнездышка было не обязательно.

– Проявите терпение, – внушал я господину. – Император собирал свои сокровища долгие годы. У нас есть агенты в Италии и Германии, люди, знающие свое дело. Доверим же им закупать для нас редкости и диковины, хоть это и кажется делом небыстрым.

После завершения, года этак через три, «Artficalia» будет вмещать в себя в основном математический инструментарий: магнитный компас, бронзовый золоченый гномон в форме дракона на кубическом лимбе, ореховую астролябию с серебряной оснасткой, небесный глобус из Падуи, пассажные часы из Праги и Планетолябиум, демонстрировавший траекторию планеты Юпитер. (После изгнания, по требованию Винкельбахов, нашего еврейского астронома никто в Фельсенгрюнде не имел ни малейшего представления, как это все работает, а зачастую и знать не знал о назначении этих приборов; однако незнание лишь разжигало герцогское воображение.) Квадранты, компасы, транспортиры; шприцы из слоновой кости, какое-то непостижимое устройство под названием «теодолит» – я все это помню, поскольку зарисовывал и заносил их в опись. В числе всякой мелочи там была персидская ложка для шербета с резной ручкой – сама ложка была острой, как сухой лавровый лист; туфли из Монголии, расшитые тонкими кружевами и тесьмой; кубок из носорожьего рога в форме цветущего гибискуса; мавританские шпоры, заостренные на концах, как кинжалы; и счеты, или abacus indicus, из Московии, костяшки которых были сделаны из моржового клыка.

Упоминание о морже подводит нас с обустройству другой комнаты, «Naturalia»… Но ты уже ерзаешь на своем стуле, мой милый спутник. Прошу тебя, сделай милость, встань и как следует потянись. Протри свои усталые глаза, перекуси, освежись, а я пока разыщу список.

Вот. Видишь это? Помимо «Thesaurus Hierogliphicorum» (на страницах которого я пишу эти строки) от долгих лет моего собирательства сохранился один-единственный свиток пергамента. Он покрыт выцветшими буквами: этот почерк – бойкий и вертикальный предок моих старческих каракулей. Итак.


Опись:

обезьянья лапа из Африки, возможно, волшебная; два панциря бразильской черепахи, с непроклюнувшимися яйцами;

страусиное яйцо из плюмажной лавки Яна Фукса вПраге;

нильский крокодил, чучело;

два безоара, каковые, как говорят, находят в желудках горных козлов; имеют форму человеческих лиц;

акулий зуб, вынутый из руля рыбацкой лодки недалеко от Неаполя;

панцирь морской черепахи из Ост-Индии, с серебряными часами, изготовленными Этторе Марпурго, генуэзским ювелиром;

несколько инкрустированных камнями жуков; перья с крыльев дронта и его череп, очищенный и вываренный;

клык единорога с Ультима Туле;

кусок glossopetrae, или «языкового камня»; некоторые полагают, что оные камни падают с неба.


Тут документ обрывается. Я представляю себя, писавшего эти строки в своей комнате в восточном крыле: я наклоняюсь к чернильнице, чтобы напоить свое жадное перо, и прижимаюсь грудью к столешнице. Вокруг расставлено множество предметов, о которых идет речь, они стоят на столе или разложены на кровати, каждый – в своем ящичке, каждый – обложен соломой.

На листе еще есть наброски, разнесенные по углам неким художественным ветром. Я весело начал новую страницу, еще не ведая, что она будет потеряна навсегда…

Но я не хочу забегать вперед в своем рассказе, рискуя потерять тебя, терпеливый читатель. Не пришел еще час моего унижения. Забудьте это неосторожное упоминание о грядущих бедствиях. (Пусть для рассказчика они уже в прошлом.)

Идет 1618 год. Война в Богемии еще не началась, проклятый англичанин все еще сидит в Баварии, дурача доверчивых дворян. Элизабета Збинек скоро приедет в замок – а я наслаждаюсь поистине замечательным годом.


Мы встречали богемских гостей гирляндами цветов. Воздух Вайдманнер-платц загустел ароматом обреченных роз, а брусчатка сделалась скользкой от их раздавленной плоти. Когда дверца кареты распахнулась, колокола часовни пустились в перезвон. Небольшая партия встречающих, состоявшая из обергофмейстера и Мартина Грюненфельдера, пригласила приехавших женщин в Большой зал, а затем – в Риттерштубе, где их ждал герцог, переминавшийся с ноги на ногу, чтобы не выдать собственный ужас. Рядом с ним стоял его верный карла.

Первой вошла толстая компаньонка. Альбрехт Рудольфус чуть в обморок не упал при виде бульдожьей челюсти и седых усов этой ведьмы, но потом до него дошло, что это все-таки не его суженая. Женщины вытолкнули вперед Элизабету Збинек. Она была не совсем такой, как на портрете. Щеки, кровь с молоком на рисунке, на деле были более бледными и впалыми. Высветленные свинцовыми белилами губы оказались неровными, верхняя пухлая, нижняя – тонкая. А локоны были скорее соломенными, нежели золотыми, и своей пышностью были обязаны папильоткам, а не щедрому дару природы. Однако я не хочу вводить вас в заблуждение и рисовать в вашем воображении форменную свинью. Элизабета Збинек была достаточно миловидной: земная красавица, а не акварельная Венера Майринка.

– Это великая честь для нас, фройляйн, – сказал герцог, склонившись в глубоком поклоне, насколько сие позволяло его обширное пузо.

Элизабета Збинек переменилась в лице. Ее глаза забегали, и, чтобы не выдать свое разочарование, ей пришлось уставиться на кончики своих туфель. Она что, действительно ожидала, что он окажется Адонисом с моего придворного портрета? Если так, то встреча с реальным Альбрехтом Рудольфусом должна была бы вызвать у бедной девушки форменное потрясение: живот, выпирающий из-под яркого жилета, жирный подбородок, отвисший, как мешок пеликана, и губы цвета сливового варенья – которые ей придется целовать, – увлажняемые землистым языком.

– Ваша светлость, – выдохнула девушка. Она сделала книксен, который повторили ее дамы, подпрыгивая, как купальщики на волне.

Толстая дуэнья высказала уверения в глубочайшем почтении к Альбрехту Рудольфусу со стороны ее господина. Когда она завершила свои славословия (адресат улыбался, гладил себя по груди и благодарно кланялся), наш обергофмейстер приступил к ответной речи. Немногочисленный хор затянул аллилуйю, после чего будущих супругов церемонно разлучили.

В пиршественном зале ни Альбрехт Рудольфус, ни Элизабета – разделенные свидетелями – не выказали особого аппетита. Члены ордена святого Варфоломея одобрительно таращились на многообещающую утробу для будущего герцогского наследника и громко болтали, упиваясь вином и обжираясь сочным мясом.

Позже, немного придя в себя, герцог уселся с Элизабетой в приватной гостиной, в присутствии сливок местного общества, включая – правда, немного на заднем плане, – и вашего покорного слугу, рассказчика этой истории и по совместительству брачного агента. Какое-то время пара «держалась на плаву» при помощи светской беседы – тяжелой общественной нагрузки. Альбрехт Рудольфус восхищался своей суженой, прежде всего из-за ее богемского происхождения. Встречалась ли она с императором? – спрашивал он. Может быть, ее приглашали к нему на обед или она имела счастье насладиться его коллекцией? Не сознавая нелепости своих вопросов (Элизабете должно было быть лет двенадцать, когда умер император), герцог подсел ближе к ней и облизнул губы. Он обрушил на бедную девочку – добавляя собственные сочные детали – мои сказочные истории про покойного императора. Его пальцы, словно щенята, вылезающие из ошейников, тыкались в сложенные на коленях руки Элизабеты.

– Мы питаем глубочайшее уважение к Рудольфу – за его мудрость и справедливое правление. Я так завидую, мадам, нашему знакомству с его блистательным миром…

Девушка, отстраняясь от запаха герцогского дыхания, уставилась на своего будущего супруга с кривой улыбкой. В ее темных, очаровательных, надо сказать, глазах дрожало что-то такое… Мне не понравилось то, что я там увидел, – совсем не понравилось.

– Вы сами увидите, – сказал герцог, – как похожи его деяния и мои.

Элизабета Збинек рассмеялась. Это мелодичное журчание вырвалось у нее прежде, чем она успела сдержаться.

– Простите меня, – пропела она. Ее пальцы выдавали едва сдерживаемый смех. – Простите меня, ваша светлость.

– Не обижайтесь, – вмешалась компаньонка, – моя госпожа так взволнована сегодняшними событиями…

– Да, – сказал герцог. – Конечно.

Элизабета Збинек пыталась унять припадок. Она прикрыла пальцем предательски набухший уголок глаза. Потом она шмыгнула носом, и слезы брызнули из прелестных очей.

– Господи, – рыдала она. – О господи! – Из ее левой ноздри выглянул перламутровый шарик – я видел, как он набухает, – и тут же убрался назад, подобно моллюску в раковине, когда она шмыгнула носом еще раз.

– Путешествие утомило ее, – заявила дородная компаньонка, раскрыла веер и успокаивающе похлопала фройляйн по руке. Она попыталась заслонить девичью истерику своим затянутым в тафту задом. – Это слезы счастья, ваша светлость. Примите нашу благодарность за теплый прием.

– Не за что, – пробормотал герцог. Он поднялся на ноги, стараясь не смотреть на невесту, также отводившую взгляд. У дверей Риттерштубе, где Мартин Грюненфельдер ожидал гостей, чтобы показать им их покои, будущая герцогиня взяла себя в руки.

– Он был отнюдь не таким мудрым правителем, каким вы ого полагаете, – сказала она. – Я его видела только дважды, но мой отец и дяди служили ему.

– Пойдем, – скомандовала дуэнья.

Элизабета, не сопротивляясь, побрела к двери; но все же бросила на ходу через плечо:

Он был совсем не таким, как вы его представляете.

Они ушли. Фельсенгрюндская знать разбрелась, держась за животы. Сквозняк раскачивал гобелены. Я остался наедине со смятенным и озадаченным герцогом.

– Томмазо, что она имела в виду?

– Женская болтовня, милорд. Что она может значить? Один пустой щебет.

– – Следи за своим языком – ты оскорбляешь мою жену.

– Прошу прощения, ваша светлость.

Альбрехт Рудольфус восхищенно пялился на дверь Риттерштубе, словно красота его суженой оставила там призрачный след.

– Хотя, черт побери, все-таки она красавица. – Элизабета Збинек была моим открытием; но я все равно почувствовал укол ревности и едва удержался, чтобы не высказаться по поводу ее неправильного прикуса или бледности кожи. – Больше того, – радостно продолжал герцог, – она будет моей. – Мне хотелось ущипнуть незадачливого мечтателя, но вместо этого я улыбнулся и понюхал собственную руку.

– Всегда рад услужить вам, милорд.

Свадьба удалась на славу, хотя герцог и жаловался на отсутствие механических детей, которые несли бы шлейф невесты, и мою неспособность создать (за целых три месяца!) триумфальную арку из сотни гравюр, через которую он мог бы пройти в часовню. Орден святого Варфоломея скалился на протяжении всей церемонии, как и представители простонародья – торговцы шерстью и деревенские старосты, крестьяне и лесопромышленники, – забывшие свои мирские скорби, и гордые тем, что их пригласили, они уже предвкушали, как менее удачливые соседи будут внимать их рассказам. Герцог выглядел великолепно – в отцовской мантии, пышном жабо и до блеска начищенных сапогах. Элизабета не глядела в его сторону. Она не отрываясь смотрела на алтарное распятие и, казалось, не замечала своего мужа, пока тот не нацепил ей на палец обручальное кольцо. Не было ободряющих жестов и со стороны ее семьи, представленной строгой матерью и беззубым дядей. Отец Элизабеты находился в Карлштайне, и гостях у эрцгерцога Фердинанда; его отсутствие можно было бы счесть оскорблением, если бы не солидное приданое, данное им за дочерью.

– Томмазо, ты просто волшебник.

Судя по тому, что мы увидели, Бедржих Збинек неплохо погрел руки на распродаже коллекций Рудольфа. Или просто эрцгерцог вознаградил его несколькими побрякушками, что валялись, разбросанные в беспорядке, в полупустых галереях? Я мысленно пожал руку Майринка при виде герцога, любующегося часами в панцире морской черепахе. Потом, возбужденный, как восторженное дитя, он переключился на три кубка с ножками в виде кариатид, набор вилок и ножей в футляре венгерской работы и – эти последние вещи особенно очаровали Альбрехта Рудольфуса – две камеи с портретом его тезки, сделанные в пражской мастерской Оттавио Мизерони (который когда-то давным-давно наступил мне на ногу на мосту). Обе камеи, вырезанные в агате и яшме, отделанные ониксом и золоченым серебром, изображали Рудольфа в зрелые годы, как римского императора с лавровым венком на голове. Герцог прижал подарки к груди, его губы дрожали от переполнявших его чувств, когда он благодарил свою богемскую невесту. Таким образом, мой выбор оказался вдвойне удачным. Он не только предвещал активные труды в спальне – плоды которых обрадуют орден святого Варфоломея, – но и пополнил герцогскую библиотеку и укрепил мифы, которые ее поддерживали. Экстаз самодовольства подхватил меня, как ручей – щепку, и потащил сквозь высокопарные речи и наигранное веселье свадебного пира; он набил мой желудок сластями и жгучими винами, а потом, много позже того, как новобрачные уединились в своих усладах, отправил меня, возбужденного и ликующего, в собственную кровать в южной башне. На крепостной площади раздавались радостные крики. Я лежал у себя в постели, разглядывал потолочный свод и пытался исторгнуть винного суккуба из своей груди.

Я проснулся от стука. Свеча на столе почти догорела. Я прислушался, приподнявшись на локтях. Померещилось? Или это было порождение моих сновидений о парче и изысканных угощениях, в которых Альбрехт Рудольфус, нагой, с вздыбленным членом, стоял у брачного ложа, держа меня за руку? В вязкой тишине я слышал сонные всхлипы одного из учеников и тихий стук, когда он ударился локтем о перегородку, ворочаясь во сне.

Успокоенный, я перевернулся на другой бок и накрылся с головой.

Кто-то опять постучал. Я пробежал по холодному полу и, против привычки, сразу отпер засов, не спросив, кто там.

Меня отбросило назад, а потом мне в нос уперлась пуговица знакомого жилета. Герцог развернулся и захлопнул за собой дверь с такой поспешностью, словно за ним гнались тигры.

– Э-э-э… милорд, что случи…

– Тс-с-с. – Лицо герцога покрывали бисеринки пота; по щекам разлился непривычный румянец. – Твои ребята нас не слышат?

Я взял свою издыхающую свечу и повел его в мастерскую. Герцог тяжело дышал – ртом, как непослушный ребенок. Под сушившимся холстом я устроил укромный уголок.

– Все ли у вас хорошо, милорд?

– А разве похоже, что хорошо?

На протяжении нескольких долгих, ужасных мгновений я искал на руках герцога следы крови.

– Как… как себя чувствует моя госпожа?

– Спокойно спит. – Герцог оглядел спящую мастерскую, и его бешеный взгляд остановился на поддельном Дюрере. В мерцающем свете он пристально смотрел в тусклые глаза угольной Мадонны. Выглядело все это так, словно он пытался найти что-то знакомое, как сомнамбула, пришедший в себя в незнакомой комнате. – Она устала, Томмазо. Моя госпожа очень устала от сегодняшних празднеств.

– Да, все вышло на славу. Ваша светлость соизволит выпить? – Я показал на бутыль с вином, где плавали мушки и пыль. (Это вино предназначалось на уксус.)

– Чтобы я вернулся к жене, и от меня несло хмелем? Нет уж, спасибо. – Тут герцог заметил, как дрожат его руки. – Ладно, пожалуй, один бокал. – Он осушил кубок большими, жадными глотками. По его бороде побежала алая струйка. – Я не смог ничего сделать, Томмазо. Она была как святая, готовая к мученичеству.

– Она… отказала вам?

– Нет, наоборот – вроде как. Я рассматривал рисунки, что ты мне дал. Когда я вошел в опочивальню, она откинула одеяло. Потом подняла ночную рубашку… выше бедер. – Герцог нахмурился, вспоминая неприятное зрелище. – И так вот и лежала. Руки разбросала крестом, колени сжала. Она повиновалась… Боже мой, она повиновалась бы моей воле.

– Но ваша воля…

– Она…

– Увяла?

– Как цветок.

Теперь хмурились мы оба. Девственница, неприкосновенная в своей чистоте, кукла в распоряжении кукловода, она не сопротивлялась и не ободряла: какой мужчина смог бы исполнить свой супружеский долг в такой ситуации? И верный, изобретательный Томмазо Грилли был бессилен помочь своему господину в разрешении этой интимной дилеммы. После нескольких подкрепляющих бокалов рейнского я описал, как сокровенность Души может вписать себя в книгу Тела.

– Желание может прийти со временем, вслед за любовью, – сказал я. – Это ведь разновидность нежности.

Альбрехт Рудольфус прогрессировал: от отчаяния – к злости, от злости – к мрачной решимости. Он ушел после целого часа моих сердцеедских советов (Моих советов! Советов человека, которого никто никогда не любил!), твердо пообещав добиться своего.

Шпионы вернулись ко мне на рассвете. Они рассказали, что герцог не вернулся к своей невесте. Вместо этого наш мокрый петух соорудил себе гнездо из подушек у тлеющего камина в Риттерштубе.

Однако же днем я нашел его в добром расположении духа. Я делал вид, что верил его выдумкам, пока он сам себя не убедил в собственном геройстве, проявленном накануне. (Человеку, даже не особенно сообразительному, который живет много лет рядом с обманщиком и лицемером, невозможно не рука покоилась у меня на груди, чтобы ее грудь выдерживала холодные поцелуи моего уха или ее пышные волосы прикрывали мои отталкивающие черты. Прошли недели споров, угроз и подкупа (многое смыто обоюдными слезами), прежде чем я смог держать Магдалену за руку, пока она спала. Три ночи я слушал, как она ходит у моей постели, содрогаясь от омерзения при мысли о моем липком прикосновении, а потом твердо решил освободить ее от условленного сожительства, которое приводило лишь к обоюдной бессоннице. Я помню эти тусклые предрассветные часы, когда усталость и раскаяние прочистили мне мозги, и я впал в тяжкую дрему, и мне снились малоприятные сны: Магдалену и ее предшественницы, с гротескно выпяченными сосками и лицами пустыми, как автоматы Бреннера. Но с восходом солнца ужас рассеялся, как туман, и ко времени пробуждения я забыл о своем покаянном решении, и наши мучения продолжались.

Стоит ли мне притвориться, что освященный союз Альбрехта Рудольфуса был счастливее моего греховного сожительства? По возвращении герцогской четы из путешествия по Фельсенгрюнде между герцогом и герцогиней разверзлась улыбчивая пропасть. Он предложил руку супруге, выходившей из экипажа. Отставив палец, она едва коснулась его руки. Под глазами Элизабеты появились темные круги – почти синяки – неизбывной печали. Во сне ее лицо становилось совсем несчастным: словно маска, из которой улетучилось все веселье. Оно расцветало лишь от комплиментов заботливого обергофмейстера.

– Я рад, что у вас все в порядке, – крикнул я паре, принимавшей приветствия жителей замка. Элизабета прижалась к мужу, чтобы сильнее меня уязвить. Разве не я был виноват в ее печали: я, обманувший ее портретом будущего супруга, на котором тот был изображен писаным красавцем?

– Кажется, они поладили, – сказал Адольф Бреннер.

– Кажется, да, – ответил я. Такой фасад видела публика. Наедине, судя по донесениям моих информаторов, они едва ли перекидывались парой слов. Герцог обрел убежище в своей библиотеке, откуда были изгнаны все советники и жена; Элизабета почти не выходила из своих покоев, где общалась на испанском со своими компаньонками, внимала цветистым комплиментам Морица фон Винкельбаха и обращалась за утешением к своему иезуитскому исповеднику.

Годы процветания сменялись беспокойными временами. Как вода из-под ледяного гнета, в Фельсенгрюнде просачивались тревожные новости о восстании в Праге, о новоявленном короле-протестанте и победе его партии над имперскими силами. Бедржих Збинек бежал с семьей в Вену, где собирался дождаться, когда солдаты Истинной Церкви восстановят свою Богом данную власть. Как только расчистились перевалы, Элизабета объявила, что хочет навестить отца. Альбрехт Рудольфус был рад отпустить ее; однако приличия – равно как и нахмуренные брови обергофмейстера – побудили его сопровождать жену в дальней поездке.

– Герцог с удовольствием пообщается со своим тестем, – говорил я себе, якобы обращаясь к Адольфу Бреннеру. – В конце концов, этот человек служил императору.

– А это хорошо? Для нас, я имею в виду.

Мое молчание было достаточно красноречивым. Бреннер зевнул и потянулся, хрустя позвонками. Его мальчик Каспар, ставший уже мужчиной, сидел, обхватив колени, на лежаке в углу комнаты. Он вырос очень угрюмым, его былая застенчивость превратилась в сердитую замкнутость. Мы с его хозяином обсуждали мрачные перспективы войны.

– Этот новый король ничего не добьется, – сказал Бреннер. – Он заплатит за свои преступления, и заплатит сполна. Эти кошмарные протестанты, они пытались убить людей императора: вышвырнули их из окна канцелярии.

(Интересно, подумал я, а это не то же самое окно, из которого я совершил свой, навряд ли более добровольный, полет восемнадцать лет назад?)

– Конечно, – сказал я, – нас в Фельсенгрюнде это никак не заденет, что бы там ни происходило. Мы словно остров, неподвижная твердь в бурном море.

Бреннер втянул воздух сквозь зубы.

– Tua res agitor, patries cum proximus ardet, – сказал он. Я уставился на него пустым, как у его механических кукол, взглядом. Каспар у меня за спиной хмыкнул.

– Вам придется перевести, – сказал я.

Бреннер понизил голос до шепота. Он произнес по-итальянски:

– Когда горит соседский дом, твой дом тоже в опасности.

Ах этот Адольфо, как плохо я его знал! Долгие годы я наслаждался его обществом, не пытаясь проникнуть в его сокровенные мысли, не докапываясь до сути. Может быть, дело в комическом блеске его абсолютно лысой головы или в жеманных жестах, которые превращали его в моих глазах в безобидного клоуна? Он, бесспорно, был высокопарным ценителем собственного красноречия. Но только теперь мое любопытство разгорелось от единственной искры – мимолетного проблеска чужой тайны. Кто он, этот Адольф Бреннер? Куда он направлялся? И почему я решил, что он знает о капризах Фортуны меньше Томмазо Грилли? Он как-то сказал, что всякое наше действие порождает последствия, что простираются у нас под ногами наподобие белых вен грибницы. И в любое мгновение мы можем внезапно споткнуться о гриб, который как будто сам бросится нам под ноги. Тогда я посмеялся над этой метафорой, но, возможно, мне стоило больше прислушиваться к его мудрым словам? Или хотя бы спросить у него совета, прежде чем женить Альбрехта Рудольфуса на посланнице из моего прошлого?


Сразу после возвращения из Вены герцог вызвал меня к себе в кабинет.

– Ты лгал мне, – сказал он.

Мне показалось, что все в комнате, вплоть до мельчайших корпускул воздуха, как будто застыло. У меня в горле встал ком.

– Лгал, ваша светлость?

– Да, лгал. Выдумывал. Обманывал. Даже сейчас ты изображаешь невинность.

Он узнал про меня. Все предосторожности, принятые перед встречей с Майринком, тщательно оберегаемые псевдонимы – ничего не помогло. Бедржих Збинек, услышав мое имя, проскользнувшее в герцогской болтовне, раскрыл ему мое богемское бесчестье. («Как вы сказали? Сверчок? Ах, Грилли. Да,

я помню одного вора, которого так звали. Сидел в Далиборе. Да, и вот что самое примечательное. Он ведь был карлой».) Я вытер губы рукавом. Обойдется ли все изгнанием? Или меня ожидает новое унижение: сидеть в особо пригнанных колодках на Вайдманнер-платц?

– Прошу вас, милорд. Скажите, чем я вас оскорбил?

– Мой тесть служил императору Рудольфу. – Да.

– Тому самому, которому ты пел дифирамбы. Тому самому человеку, который служил мне примером для подражания.

– Так и было, милорд.

– Он был совсем не таким, как вы его представляете. Ты помнишь эти слова? И кто их сказал? Моя жена, Томмазо. Перед всей знатью – она смеялась надо мной. Покойный император был не таким, каким ты его мне описывал. Он был слабым, впечатлительным, окруженным ворами…

– Ворами?

– Бедржих Збинек рассказал мне про его безумные припадки. Как он растерял свои владения, внимая клевете мошенников и интриганов. Таких, как Ланг… Ланген…

– Но я о таком даже не слышал! Герцог не уцепился за эту удобную ложь.

– Это был порочный человек. Он не женился и не оставил после себя наследника. Проклятие, ну почему ты скрывал это все от меня?!

– Насчет… Рудольфа? Почему я не сказал вам?…

– Правду.

– …насчет императора Рудольфа?

Моя душа преисполнилась ликования, сладчайшего из нектаров! Мое унижение не было раскрыто! Значит, еще не все потеряно.

– Милорд, закат императора, о котором мне было так тяжко слушать, начался уже после моего отъезда. Когда я жил в Праге, там не было и намека на меланхолию. Я всегда говорил правду, в меру своего понимания.

Герцог прикусил губу.

– Ты заставил меня захотеть быть похожим на него.

– Так точно, милорд. Как на мецената. И вы преуспели гораздо больше: ваша коллекция существует, а собрание Рудольфа погибло.

– Но как правитель, Томмазо?…

– А как правитель соперничаете с его триумфами, избегая его провалов.


12. Библиотека искусств | Чудеса и диковины | 14. Джонатан Нотт