home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5. Чудеса и диковины

– Тебе только овец резать, – сказал Ярослав. – Не, честно. Ты можешь остричь барана, даже не успев сообразить, что делаешь. – Храбал высунул толстый желтый язык. – Томаш, если захочешь, чтобы тебе удалили родинку, скажи Любошу, что болит живот. Если рана на голове, попроси зашить колено. Чем дальше начнешь от больного места, тем больше шансов, что он залечит его по ошибке.

Реакция Храбала была скверной – это был единственный, но зато яркий пример, когда чувство юмора ему отказало. Чтобы оттащить его от горла Ярослава, потребовались усилия Ботуслава и Зденки; а потом – две кружки пива, чтобы потушить ярость. Когда он ушел пописать, выяснилось, что Храбал бежал в Прагу из Мельника после того, как произвел кровопускание, едва не окончившееся смертью. Он явился в дом своего покровителя пьяным в дугу и рассек сухожилие дочери, скорее всего искалечив ее на всю жизнь.

– Только тс-с! – сказал Ярослав, у которого на глотке уже расцвел багровый след ярости Храбала. – Никто в Кляйнзайте не должен знать о его промахах. Это плохо для торговли.

Вырывание зубов и продажа снадобий не могли оплатить эпохальных количеств пива и свинины, которые друзья поглощали в «Золотой клецке», в «Черном солнце» или на постоялом дворе при «Золотой груше», напротив моей квартиры. Иногда, видимо, утомившись моей компанией, братья переходили на чешский. Как-то раз я пришел на обед раньше обычного и застал их за копанием в дамском шелковом кошельке. Увидев меня, Ярослав (или Ботуслав) тут же спрятал добычу под стол.

Почему, удивитесь вы, я не расстался с этими злодеями? Разве не был я Божьим созданием, верным христианскому вероучению? Даже приняв во внимание мое неясное и тщетное желание еще раз увидеть Ружену – то есть приняв во внимание мое распутство, – приходится признать, что несчастье липнет к мошеннику, как дерьмо к подошве. В конце концов, Прага таки кишела обманщиками, которым изменила удача.

Один такой шарлатан пристал ко мне на Тыне, хлопал руками под черной мантией и пел какие-то невообразимые заклинания. Я узнал в нем продавца фальшивых микстур, которого давным-давно видел у таможни. Состояние, в котором он пребывал, было более чем прискорбным: лицо унылое и изъязвленное, когда-то роскошные усы обвисли, как хвост мокрого горностая. Он поставил свой ящик на площади Старого города, где мял грязными пальцами обрывки своей былой славы и сверлил взглядом равнодушную толпу. Считанные зубы, все еще сохранившие верность его деснам, казалось, держались исключительно тем, что их подпирал язык.

– Земляк! – воскликнул он, услышав, как я выругался по-итальянски. Перегородив мне дорогу, он принудил меня к какому-то нелепому танцу на месте. – Меня зовут, – сказал он, распахнув мантию так, словно собрался вызвать грозу, – Джеронимо Скотта. Ваше имя начинается на… – Он предвеща-тельно воздел палец. – Ффннгптссззаадд – на «М».

– На «Г».

Обманщик даже не моргнул.

– Я родился в Парме. А вы в…

– В Вероне.

– Верона, точно! В Вероне я совершал чудеса. Я Скотта-очиститель, Скотта-алхимик. Хотите узнать свое будущее? Станете ли вы богачом? Найдете ли любовь? – Он приставил палец к носу и пророчески скосил глаза. – Знакомо ли вам учение о метопоскопии? Я могу за скромную плату предсказать ваше будущее, синьор, по неровностям вашего черепа. – Его руки, как мошки, запорхали вокруг моей головы. – М-м… да… вижу, вижу все. Золото и женщины. Великие сокровища. Здесь, в углублениях висков… – Он отпрянул назад, убрав руки, словно их обожгло крапивой. – Нет, нет! Я не могу!

– Что случилось? Что вы увидели?

– Ничего.

– Какую-то беду?

Джеронимо Скотта сложил руки на животе, словно у него неожиданно начались колики.

– Искусство метопоскопии болезненно для того, кто им владеет. За небольшое вознаграждение, стимул, так сказать… один грош, к примеру… я заставлю себя продолжить.

Я уже потянулся к кошельку, зачарованный пусть и призрачным, но все-таки шансом, что из-под мошенничества может выглянуть Истина, но тут между нами вклинился Петрус Гонсальвус. Должно быть, он разглядел нас из окна Тынской школы. Лицо его, обычно такое спокойное, было пугающе перекошено. Даже мне показалось, что его оскаленные зубы готовы кусать и рвать.

– Оставь мальчика в покое, шарлатан!

Джеронимо Скотта, столкнувшись лицом к лицу с чудом Природы, посерел.

– Перс, гонг, – выдохнул он, прикрыв рот краем мантии. – Петрус Гонсальвус…

– Не вздумай платить этому проходимцу за его выдумки, Томмазо.

– Да он и не делал ничего такого, – запротестовал я.

– Правда, правда. Так и было, герр Гонсальвус. Мы просто беседовали, коротали время.

Гонсальвус, однако, был в ярости.

– Что тебе говорит мое лицо, Скотта?

– Ваше лицо?

– Да, вот это лицо. И какое оно предвещает будущее?

– Не знаю… носки с него свяжут?

– А твоя распрекрасная физиономия, когда ты въезжал в Прагу в бархатном экипаже, запряженном сорока лошадьми, – предвещало оно, в какого ты превратишься паршивого оборванца? Будущее не предрешено, Томмазо. Мы сами хозяева своей судьбы. Тот, кто лезет предсказывать тебе богатство, думает только о собственном обогащении.

Джеронимо Скотта собрал остатки достоинства и пошел восвояси, не предпринимая попыток защититься. Я же дрожал от унижения. Гонсальвус своим вмешательством приковал к нам взгляды всей площади.

Слегка успокоившись (что не заняло много времени), Гонсальвус предложил мне прогуляться с ним до его дома и заглянуть в гости. Мне было не слишком приятно ловить на себе взгляды прохожих, ведь я прекрасно осознавал, как нелепо мы смотримся вместе.

– Прости, пожалуйста, если я поставил тебя в неудобное положение. Пойдем пообедаешь с нами, поесть тебе явно не помешает. Уже давно, Томмазо, наша семья не наслаждалась твоим обществом.

Неблагодарный червь, я съежился и покачал головой. Буркнув какую-то чушь насчет завала с работой, я помчался обратно к реке, пересек мост и скрылся в своей одинокой берлоге в Градчанах.

Всю ночь я клял себя за то, что поступил так неправильно.


С утра пораньше я принял решение плотнее заняться работой, присланной из замка. Дрозды раззявили клювы на счастье; на подоконнике глубокомысленно кивала маргаритка. Однако только я окунул перо в тушь, как с улицы меня позвал Любош Храбал. Бормоча проклятия себе под нос (и проклиная себя за проклятия – ведь я решил вернуться к праведной жизни), я сбежал вниз по лестнице. Швайгер-часовщик молнией кинулся к себе комнату.

– Я пытаюсь работать, – заявил я у двери.

Храбал привел ко мне посетителя. Это был богатый придворный в бархатном камзоле, носивший пояс на манер испанских Габсбургов.

– Как я понимаю, вы художник, – сказал он, едва кивнув в ответ на мой нескладный поклон. Любош Храбал за спиной незнакомца устроил ободряющую пантомиму.

– Да, сударь, к вашим услугам.

– Копировать умеете?

– Копировать?

– Да, идеально повторять существующее. (Он растянул последний слог, обнажив по-детски острые зубы.) Я имею в виду существующее произведение искусства.

– Разумеется. То есть с целью изучения…

– Тогда нарисуйте это. – Он вынул из обшлага портрет в медальоне, сочную акварель. – У вас есть два дня. Если копия удовлетворит моего нанимателя, вы получите шесть талеров. Разумеется, это дело совершенно не касается никого из ваших знакомых…

– У него их нет, – встрял Храбал, – кроме меня и близнецов.

Щедрый господин, казалось, не слышал его.

– Меня зовут Маттеус Фридрих Моосбрюггер, к вашим услугам. Проявите усердие, и вы узнаете, насколько великодушен мой патрон.

Когда видение растаяло, пред мои изумленные очи вплыл ухмыляющийся Храбал.

– Ну, что я тебе говорил? Говорил я тебе, держись к нам поближе? Плевать тебе на придворные подачки. Шесть талеров – это три дуката. За мазок краски? Три!

Три дуката, зачарованно повторял я. Три соития во тьме с Руженой.


Подделка за деньги: кисти и краски превращаются в золото. Теперь я, прославленный копиист, важно разгуливал в новом плисовом костюме. Руки – в белых перчатках, ноздри смазаны ароматными отдушками. То Моосбрюггер, то Храбал периодически наведывались в «Золотого барана», чтобы принести новый заказ или рассчитаться за старый. Храбал развлекался, мучая Франтишека Швайгера, – крутил стрелки его часов и плевал в механизмы.

– Прошу вас, сударь, пожалуйста! – верещал часовщик, которого трясло от такого кощунства. – Это неслыханно – так поступать со слугой императора!

Мне бы следовало по уходу Храбала извиниться перед Швайгером, успокоить человека, горести которого, без сомнения, станут известны в замке. Но я ненавидел часовщика за его слабость, за малодушную нервозность. Он был тихим, как я уже говорил, но я постоянно чувствовал его присутствие: как он работает и работает, забившись к себе в нору. Когда приходил Храбал, меня хоть ненадолго развлекали возбужденные голоса, оживлявшие наше тихое жилище.

Агент моего загадочного покровителя, Моосбрюггер, был хорошо знаком с моими жуликоватыми друзьями. Однажды после целого дня напряженного копирования мне захотелось развеяться и выпить. Я пошел их искать и нашел в одной из таверн на Кляйнзайте. С ними за столом сидел и Моосбрюггер, но при моем появлении он тут же откланялся, я лишь единожды ощутил на себе его ледяной взгляд. Он был словно туча, закрывавшая солнце, потому что после его ухода Храбал и Мушеки воспарили духом, выпрямились и заметно повеселели. Мы прокутили всю ночь.

«Не обижайся за эти проявления дружеской заботы, – писал Петрус Гонсальвус в первом из своих писем, так и оставшихся без ответа. – Всем известно, что ты свел дружбу с недостойной компанией, негодяями, живущими за счет обмана и лжи. Свое доброе имя надо взращивать, как лозу. Нельзя выпалывать его вместе с сорными травами… – (Я ворчал от этих отеческих наставлений и принимал в штыки праведные наставления.) – Слишком сильный ток молодой крови отвращает тебя от здравых советов. Герр Майринк больше не станет за тебя ручаться; да и твой сильнейший союзник при дворе, наш общий друг Бартоломеус, отнюдь не приветствует твои новые связи».

Эти слова свернулись, почернели и угасли в моем сердце. Получив и даже не прочитав последнее письмо от Гонсальвуса, я отправился в магазин Яна Фукса, что у моста, где купил широкую кроличью шапку со страусовым пером – чтобы достойно соперничать с градчанскими хлыщами, разгуливавшими по городу, прижимая к носу надушенные платки. Такой вот весь разодетый (жилет расшит блестками, похожими на глаза Аргуса, ноги обтянуты мягкими кожаными сапогами), я пришел на встречу, после полугода стеснения и робости твердо решившись на второе свидание с Руженой на лестнице.

Когда я вошел в «Золотую клецку», моей прелестницы нигде не было видно. Зденка и новая девушка (тощая, с коричневым пушком на верхней губе) обратили внимание на мой щегольской вид. Зденка изобразила мою утиную походку.

– Kachna! Dobry vecer, mala kachna! – Новая девушка прыснула и вытерла соплю рукавом.

Своих товарищей я обнаружил в темном углу, увешанном связками колбас. К обычной компании присоединился еще один персонаж. Он был без формы, но я сразу узнал косого стражника, который когда-то давным-давно спас меня от ливня. Он сидел, втиснувшись между Храбалом и Ярославом Мушеком, и все время напряженно улыбался.

– Томаш! – взревел Храбал. – Познакомься с нашим новым другом – это Герман Бумм.

– Прошу прощения? – переспросил я, не расслышав.

– Вы не виноваты, – сказал Бумм. Судя по вниманию, которое он уделял опадающей пене у себя кружке, он меня тоже узнал. (Ярослав, поймав мой вопросительный взгляд, жестами изобразил пустые карманы; потом развел пальцы веером и уставился в воображаемые карты.) Я слышал, что стража Рудольфа пополняла свои скромные доходы, подвизаясь в игорных домах. У Германа Бумма явно недоставало таланта. Он, как и его товарищи, жил на узенькой улочке между Белой башней и Далибором – пытаясь прокормить жену и ребенка – и тоже решил попытать картежного счастья, но очень скоро убедился, что такого не имеет. И вот он сидел без доспехов в этом ужасном вертепе, который подходил ему не больше, чем крабу – бочка с карпами.

– Ну что, Томаш, ты у нас рисковый парень? – Храбал пихнул Бумма голым белесоватым локтем. – Мы тут делаем ставки, Бумм и Любош. Пари.

– Моосбрюггер поставил деньги, – шепотом объяснил Ярослав. – Его наниматель любит играть, переставляя фигуры издалека.

– Как шахматист, – добавил Ботуслав; я так удивился, что он заговорил, что пропустил часть последующего разговора.

– …и посмотреть, – закончил Храбал. Я переводил взгляд с одного собеседника на другого, как будто слова, которые я недослышал, могли висеть между ними, словно перья сбитой на лету птицы.

– Герман Бумм поможет нам пройти внутрь. Но только без фокусов. Это всего лишь пари.

– Вы же… э… – Бумм сглотнул слюну и ковырнул ногтем свою кружку. – Вы же там ничего не сделаете? Потому что император заметит, а если не он, так Страда точно заметит, если что-то… окажется не на месте.

Храбал уперся костяшками пальцев в руку стражника, насмехаясь над его опасениями.

– Ты не рад? – спросил меня Ярослав.

Рад?! Читатель, я едва прислушивался к разговору. У меня сводило кишки от желания, я шарил глазами по всей таверне в поисках своей сердитой зазнобы. Она по-прежнему не появлялась – и уже не первую неделю. В конце концов я ухватил Зденку за рукав и спросил, повторив вопрос добрую дюжину раз, где мне найти Ружену.

– Hrbitov, – сказала она наконец.

– Где, простите?

Зденка порывалась уйти. В ее могучих руках были зажаты тяжелые пивные кружки.

– Prosim vas – nerozumim. – Я не понимал. – Kde je Hrbitov? Это какая-то деревня?

Со всех сторон слышались проклятия и требования пива. Зденка рассерженно тряхнула головой.

– Tot, – сказала она.

– Что?

– На тот свете. – Она плюнула мне под ноги и ушла, такая уверенная в своей добродетельности.

Из того, что происходило потом за столом, я запомнил очень мало. Мир вокруг меня перевернулся. Я чувствовал себя обманутым. Смерть уничтожила мой единственный любовный трофей, лишив мою мужественность всех доказательств ее существования. Чтобы утолить печаль, я вдрызг упился. Таким образом, я пропустил все детали плана Моосбрюггера, и в ту зловещую сентябрьскую ночь, когда мы с Храбалом и братьями Мушеками вломились при помощи Германа Бумма в Императорские галереи, я вел себя как настоящий лунатик, который куда-то идет, но не знает – куда и зачем.


Когда Мушеки зашли за мной, на дворе уже была ночь. Весь день я пил сам с собой, и теперь, когда я шел следом за близнецами по пустой улице Ной-Вельт, у меня в желудке еще плескались остатки сливовицы. Каштаны на Дворцовой площади шепотом советовали нам идти потише. Мы пробирались через горы отбросов, стараясь не наступить на склизкое дерьмо, которым были усеяны мокрые камни мостовой. В пятидесяти ярдах к северу от ворот замка Ярослав остановился и, сложив ладони лодочкой, издал совиный крик. Изо рва выбрался Любош Храбал, как-то странно распухший выше пояса, словно он целенаправленно обжирался несколько дней подряд. Он подмигнул мне и сделал вид, что опирается мне на голову. Меня ошеломил запах его подмышек – характерная для Праги смесь ароматов сыра, колбас и речной воды.

– Приступим, – сказал Ярослав.

Верный обещанию, у сторожки нас ждал Герман Бумм. Он сказал, что Моосбрюггер «обезвредил» остальных часовых, сделав им анонимный подарок в виде тушеного мяса со слабительным. Ничто не мешало нам проскользнуть по подъемному мосту во двор замка.

– Давай, мальчик, быстрее, – прошипел Бумм, видя, что я застыл, уставившись на тень колокольни. – Шевелись.

– Я не мальчик!

Мы побежали к зданию, примыкавшему к императорскому дворцу. Где-то за этими темными холодными стенами от наших нечестивых взглядов скрывалась знаменитая императорская коллекция.

– Только не попадитесь, – умоляюще прошептал Герман Бумм. – У меня ведь семья. – Он истово перекрестился, подогнул колени, словно собрался сесть, и, согнувшись в три погибели, побежал обратно на пост.

– Большая галерея, – произнес Храбал, который безуспешно пытался распластаться по стене. – Теперь твоя очередь, Томаш. – Он показал на узенькое окошко, располагавшееся поодаль от других и чуть выше. Пролезть в него мог только ребенок – пролезть и встретить с другой стороны бог знает что. Я с ужасом понял, чего от меня ждали.

– О нет, – прошептал я. – Нет, нет.

– ДА, черт тебя подери. Если не струсишь сейчас – вернешься домой живым. Понял?

Ярослав положил мне на плечо руку в перчатке.

– Мальчик все понял, – сказал он. – Залезай к Храбалу на плечо. Мы подсадим тебя. Как залезешь, беги к той двери – видишь? Она заперта на засов. Все, что от тебя требуется, – открыть нам дверь.

Не решаясь возразить, я протиснулся сквозь узкий проем. Переваливаясь на ту сторону, я больно прищемил яйца и ободрал руки.

Сердце билось так сильно, что, наверное, набило себе синяки. Я оказался в коридоре, почти тоннеле, судя по гулкости. Там было темнее, чем в безлунном дворе. Нащупав дверь, я впустил остальных. Храбал, Ярослав и Ботуслав буквально внесли меня внутрь. Они затараторили между собой по-чешски. Кто-то высек кресалом огонь. Две прикрытые ладонями свечи поплыли к северной стене, постепенно высветив контур двери в дальнем конце коридора.

До сего момента я еще обманывал себя, пытаясь поверить в рассказы моих компаньонов насчет пари; ведь я страстно желал увидеть диковины, о которых рассказывали Арчимболь-до и Шпрангер. Но когда Храбал вытряхнул из-под рубашки три мешка и раздал их подельникам, я более не мог тешить себя надеждой. Моосбрюггер заплатил им (и платил мне, за мои подделки, за мое молчание) за кражу из собрания императора! Меня охватила паника. Я хотел было попробовать вразумить их, отговорить – но голос пропал, вылетел, как птица, из моей груди. Я проклинал себя за то, что сжег письма Гонсальвуса, и за все безрассудство своей преступной жизни.

– Оставайся здесь, – приказал мне Ярослав, пока его брат возился с замком. – Нам нужен кто-то на стреме.

– Как на стреме? – пискнул я. – А как я вас предупрежу?

Щелкнул замок, и Храбал распахнул дверь.

– Мы все поймем по твоим воплям, – ухмыльнулся он.

И они исчезли, как угри в глубине вод.

Сочились вязкие минуты. Я дважды успел испугаться: все мне кто-то мерещился в темноте. Стоя на ватных ногах, я чувствовал себя таким одиноким, лишенным мужества окружавшей меня темнотой и настойкой, выпитой накануне. Мне вдруг пришло в голову, что я пал жертвой розыгрыша, подставы, устроенной этими смешливыми негодяями. Я представил, как они сейчас веселятся за мой счет – и толстый Любош, держащийся за живот, как беременная женщина, и дурашливые братья, которые совершенно не принимали всерьез мои карликовые претензии. Конечно, и Моосбрюггер наблюдает за мной сейчас, и Герман Бумм пытается пробиться к глазку.

Дрожащими руками я ощупывал стену, чтобы найти выход во двор. Нет (стукнулся головой об угол какого-то стола), не здесь. Ох, от этой сливовицы голова идет кругом! Ужасно хочется писать! Вот, поцарапал пальцы о камень. Потом я схватился за холодную сталь и вышел за дверь…

…в другой коридор. Не важно. Если идти тихо-тихо и прятаться при звуке шагов, я смогу найти выход. Меня тянуло к третьей двери, как пузырек воздуха – в соломинку. Я чувствовал близость невидимых альраун, василиска, которого зеркало Смерти сделало безвредным. Императорское собрание картин, оригиналы работ Дюрера и фламандских мастеров: как близко я подобрался к этим чудесам! Но у меня не было времени, чтобы их рассмотреть. Я повернул ручку, надеясь ощутить лицом ночной ветер, – и оказался в маленькой, увешанной коврами комнатке. В камине, несмотря на отсутствие людей, горел огонь. В огне шипели и плевались каштаны, насаженные на прутья. У меня кружилась голова; тошнота подкатывала к горлу, и успокоить желудок мог только кусочек еды. Поэтому я пересек ковер – на цыпочках, словно по раскаленным углям, – намереваясь украсть каштан.

Вдруг распахнулась другая дверь, затопив ковер мерцанием свечей. Я обмер, скорчившись за стулом. Какой-то человек, черный, как Дьявол, на фоне освещенного прямоугольника, прошел в мою сторону, пыхтя и кашляя. Он резко остановился, как будто у него за спиной натянулась веревка, и повернулся к зияющему проему. Что-то преследовало его, какая-то ненасытная тварь, фыркающая и хлюпающая слизью.

– Ваше величество! – Перепуганный человек сложил руки, как пилигрим. – Ваше величество, держите себя в руках!

Противник придворного, находившийся вне моего поля зрения, остановился.

– Monstruo! Aborto perfido! Voy maiarte con mis manos!

Загнанный дворянин упал на колени; у него на лице отразился такой неизбывный ужас, что это чувство передалось и мне. Он умоляюще сжимал руки.

– Пощадите! О, пощадите меня, ваше величество! Что бы я, по вашему мнению, ни сотворил…

– По моему мнению?!

Дверь отлетела к стене, и ярость обрушилась на несчастного.

– Стража! – кричал перепуганный сановник. – Стража!

В пятно света влетели два человека. Я видел смертоносное безумие нападавшего. Его жертва, не решаясь защищаться, хрипела и билась о ковер.

– Помогите… гхах… помогхить…

Теперь я знаю, что чувствовала Семела, когда Зевс явился к ней во всем своем громоподобном величии. Моя кровь застыла в священном ужасе. Я смотрел, как император Рудольф убивает своего подданного.

Оглядевшись в поисках выхода, я заметил дверь справа от камина. Она резко распахнулась, и в комнату влетели четыре стражника с обнаженными мечами.

– Ради всего святого, – прошипел полузадушенный придворный, выкатив на них свои тусклые, заплывшие жиром глаза. Стражники даже не сразу сообразили, где император, а где его жертва, но потом оттащили их друг от друга. Рудольф тяжело сел на ковер. Его жертва сипела и кашляла.

– Этот предатель… – взревел император и остановился, чтобы перевести дух и изобразить внешнее спокойствие. – Этот человек хотел убить меня. Хотел убить вашего короля!

Выбрав безупречно неподходящий момент, в очаге лопнул каштан. Император вскрикнул, словно от выстрела. Все взгляды, кроме выпученных белков арестованного, впились в мою тень на ковре.

Я вскочил на ноги и метнулся в открытую дверь. Понятно, что стартового преимущества надолго не хватит. Я мчался по коридору королевского дворца, слыша за спиной крики и лязг оружия. Я летел с быстротой Гермеса, повторяя карьеру удачливого придворного, только в другом направлении. Промчавшись через Зеленую палату, о которой Шпрангер рассказывал мне три года назад, я влетел в тускло освещенную пещеру Владиславова зала.

– Wer ist das? Halt! Halt!

Часовой прервал свой изысканный зевок. Я повернул направо, в богемскую канцелярию, где прилежные писари на мгновение оторвались от своих гроссбухов, чтобы увидеть карлика, преследуемого солдатами.

Тупик! Из канцелярии нет выхода!

Какой-то упитанный доброволец попытался загородить мне дорогу к большому окну. Моей инерции хватило, чтобы сбить его с ног. К моему крестцу уже приближались острия алебард. Если бы не прямая угроза смерти или ранения, я бы никогда не решился сигать в окно, не зная, что меня ждет с той стороны. Но времени на раздумья не оставалось. Я быстро подставил столик для отжима пульпы и, наученный предыдущим опытом, втиснулся в узкий проем. Стража остановилась и опустила оружие.

– Тише, парень, – сказал кто-то.

В который раз детский облик спас меня от тумаков. Было ужасно холодно, моя потная спина мгновенно заледенела. Я повис на решетке, всматриваясь в землю далеко внизу. Ров казался плотной чернотой, затянутой ряской.

– Влезай внутрь, парень. А то убьешься. – Неловкие пальцы вцепились в мою рубашку. Я крикнул:

– Простите! – и вывернулся. Мои руки пытались уцепиться за вьюнки, ноги колошматили по воздуху. Умудрившись ухватиться за крепкую плеть плюща, я начал потихоньку спускаться при свете факелов, которые трещали у меня над головой. Предательская планка треснула у меня под ногой, я сорвался и чуть не оторвал себе пальцы, пытаясь спастись. Сверху донеслись испуганные крики, тщетные предостережения, а земля летела мне навстречу темной бесконечной волной – чтобы проглотить целиком.


* * * | Чудеса и диковины | 7. Далибор