home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА III

СУНДА

Кроме долин северного побережья в глубинных районах Западной Явы есть ещё две долины — Гарут (высохшее озеро, сохранившее плодородный ил) и Бандунг. Последняя сказочно богата, урожаи риса-падди здесь самые высокие в стране. Долина Бандунга выделена в административный округ, населённый в основном сунданцами[11]. Эта народность отличается от остальных яванских этнических групп; у сунданцев свой язык, своя культура и своя собственная история. До того как подпасть под власть Джакарты, Сунда была самостоятельным государством. В течение нескольких веков королевства Западной Явы вели нескончаемые войны с королями Центральной Явы.

Как считают многие лингвисты, слово «Сунда» происходит от санскритского «сунд», что значит «блестящий, сверкающий, озарённый»; в индуистских эпопеях так звучит одно из имён бога Вишну. Этому слову мы обязаны наименованием архипелага Зондских островов. Сунда существовала уже в начале нашей эры, о чём свидетельствуют санскритские надписи, обнаруженные археологами в окрестностях Бандунга[12]. На картах европейских мореплавателей раннего средневековья указывались смутные границы этой страны, прославившейся своим богатством и могуществом. Первое сунданское королевство возникло в начале пятого века. Короли Сунды сменяли друг друга на престоле, пока, с приходом ислама в Индонезию, яванцы не лишили их самостоятельности.

Наибольшего расцвета достигли Галухское и Паджажаранское королевства в XIII—XVI веках. В начале XIV века мы находим первые упоминания о могущественном Паджажаранском королевстве. Эта эпоха знаменовала собой апогей, а вскоре и закат великих династий Западной Явы. Неудачный брак вызвал кровопролитную войну между паджажаранскими сунданцами и яванским королевством Маджапахит. Военный конфликт окончился полным разгромом сунданских войск под Бубатом в 1351 году. Это поражение подкосило Паджажаранское королевство, а приход ислама ознаменовал его падение. Центром новой религии стали мусульманские султанаты Бантам и Черибон.

Сунданцы, хотя и сделались впоследствии ревностными мусульманами, до наших дней сохранили известную неприязнь к яванцам. Голландцы очень ловко пользовались этим для нужд своей колониальной политики.

В индонезийской армии дивизия Силиванги, набранная из сунданцев, считается одной из самых боеспособных. Именно она сыграла решающую роль во время трагических событий 1965 года[13].

Столице сунданского края Бандунгу отведена важная политическая роль в нынешней Индонезии. В 1953 году там проходила знаменитая конференция афро-азиатских стран. Кроме того, это центр традиционной культуры, о которой мало известно на Западе, поскольку европейцы интересовались в основном цивилизациями Центральной Явы.


Сунда — гористый край. После Бандунга дорога все время вьётся по склонам вулканов. Идущие террасами рисовые поля — «савахи» раскрываются подобно складкам мокрого веера. В их слепящем зеркале темно-зелёными рамками лежат тени лесов. Выше между плантациями чая появляются первые хвойные деревья.

Работая, люди сбивают саронг[14] на шею, а то и на голову. С мотыгой на плече или коромыслом, на концах которого раскачиваются две бамбуковые корзины, они спускаются пружинистой походкой по выложенной камнем дороге. Широкоскулые коричневые лица горцев напоминают мексиканских или перуанских индейцев.

Приёмы полевых работ не изменились за тысячу лет; точно так же работали предки сунданцев. Воду для рисовых полей собирают в особых прудиках, расположенных на разных уровнях по склону горы. Перетекая из одного бочажка в другой, вода расходится по бесчисленным капиллярам. На самом верху плотина удерживает воду и разделяет её на несколько параллельных потоков, идущих к савахам. Каналы перегорожены бамбуковыми решётками, на которых оседают трава и мусор. Между бочажками насыпаны земляные дамбочки ровно такой ширины, чтобы смог пройти человек. Дамбочки сплетаются в причудливый хоровод, повторяющий складки рельефа. Кроме того, между полями проложен бамбуковый водосток из вставленных друг в друга стволов.

Крестьяне следят за ним с особым тщанием. Бамбук весьма ценный строительный материал — на то, чтобы вырастить ствол нужного диаметра, уходит не меньше шести лет.

Там и сям по склону разбросаны сторожки на сваях: те, что поменьше, зовутся «саунг»; те, что побольше, — «ранггон». В них крестьянин отдыхает, готовит подношения Матери риса или же дёргает за верёвку из бамбуковых волокон, идущую от хижины к вбитому посреди рисового поля шесту: скрежет бамбука отпугивает птиц. На Яве мы видели и другие типы пугал: умело подобранные кусочки бамбука, которые колотятся под ветром друг о друга, или большую соломенную куклу, укреплённую меж двух шестов.

Когда нижнее рисовое поле наполняется водой, об этом крестьянина оповещает трещотка — «панчуренданг»: вода переливается на бамбуковые лопасти, с мелодичным звоном ударяющие по полому стволу бамбука. С нижнего рисового поля женщины берут воду для стирки.

Сунданцы стараются возделывать небольшие савахи: работать на маленьком поле легче. Сельскохозяйственный цикл включает множество работ. Вначале высевают рис на рассаду, взрыхляя землю мотыгой и сохой на глубину тридцати сантиметров. В соху запрягают двух буйволов. Само орудие состоит из деревянного штока, иногда с металлическим наконечником. Верхний конец крепится к буйволовой упряжи. Часто он украшен резным «бушпритом», который плывёт между голов животных. В ноздри буйволам продевают верёвочку, которую крестьянин зажимает в кулаке. На пахоте человеку приходится всем телом налегать на соху, двигаясь почти по колено в жидкой грязи; следуя за ним, помощники переворачивают глыбы земли. Все одеты в чёрные холщовые штаны и рубахи, на головах — островерхие шляпы. Как правило, крестьяне поют и выкрикивают в такт.

Наконец почва выровнена. Поле готово принять семена. Деревенский мудрец — «пундух», хранитель традиций, начинает церемонию приношения: у восточного края поля он втыкает жертвенное дерево— иногда это просто ветка, увешанная пучками ритуальной травы, — воскуряет благовония. Приносит дары. Старик бормочет молитвы Матери риса, прося её защитить будущий урожай.

Согласно мифу, мать богини зачала дочь от борова. Эту дочь по имени Ньяи Поачи верховный владыка всех сунданцев Санг-Янг однажды в припадке гнева принёс в жертву. Тело девушки обратилось в зёрнышки риса и травы, которые по традиции используют в ритуальных обрядах[15].

Прежде чем рис созреет, его пересаживают на возделанное поле и боронят. Девять первых снопов нового урожая, перевязанные крест-накрест лентой, торжественно проносят через всю деревню и складывают в общественном амбаре. Они останутся неприкосновенными.

Надо заметить, что орудиями труда пользуются только мужчины; женщины работают голыми руками. Таков непреложный закон деревенской жизни. Женщинам достаются работы, требующие умения и долготерпения, мужчинам — операции короткие, но требующие мускульной силы.

Время жатвы — это ещё и время свадеб, время больших празднеств — «сламетанов».

Свадьбу празднуют дважды: вначале молодых венчают в мечети, а затем — по сунданскому обряду в деревне. Невесту запирают в родительском доме, и её символически выкрадывают дружки жениха. Они поют под окнами серенаду, умоляя отворить двери; им отвечает из дома старуха мать. Наконец двери распахиваются. На пороге разбивают куриное яйцо. После этого новобрачная зажигает пять волшебных травинок, а муж старательно заливает их водой. Собравшиеся односельчане осыпают молодых горстями риса и мелких монет; поверье гласит, что тому, кто дотронется до новобрачных, это приносит счастье. На застланную постель выкладывают многочисленные подарки; по большей части потом ими в хозяйстве не пользуются. Новобрачные, проведя в доме молодой три дня, переходят затем в дом мужа.

Если родители противятся браку, молодые, сговорившись, убегают в лес. Когда они возвращаются, деревня выходит их встречать с весёлыми доброжелательными шутками.

Если поутру семья рассылает знакомым пакетики, в которые завёрнуты цветы, щепоть риса и несколько листочков, это означает приглашение на завтрашний пир. По содержанию подарка гости могут судить о характере торжества — будет ли праздноваться обрезание сына, подпиливание зубов дочери или свадьба. Семья готовится к этому событию много дней. Женщины впрягаются в работу: пекут на кухне «болу» — жёлтые квадратной формы сладкие пироги, «опак» — хрустящее печенье из рисовой муки и бесчисленные разновидности «крупука»[16]. Кстати сказать, чтобы приготовить их в таком сыром краю, требуется недюжинное искусство… Яства украшают сахарными рыбками, шоколадом, посыпают цукатами. Отдельно готовят церемониальные блюда для умерших предков и Матери риса. Пьют в основном чай: как правило, индонезийцы не потребляют спиртного.

Перед входом в дом, где играется свадьба, воздвигают эстраду. С трех часов пополудни до утра кукловоды-«даланги» устраивают там представление. Это зрелище собирает всех от мала до велика.

Заезжему чужестранцу даланг может показаться обычным кукловодом. В действительности это артист высокого класса. С младых ногтей он посвящает себя изучению и совершенствованию мастерства. В былые времена будущего даланга посылали в учение к мудрецу-отшельнику, жившему в пещере высоко в горах. Обучение длилось годами. Кукольное ремесло требует от человека исключительной памяти, ведь ему приходится играть наизусть всю эпопею Махабхараты со множеством вариантов и отступлений. Представление театра ваянг[17] не просто спектакль. Это ещё и глас божий, урок житейской мудрости, коллективное священнодействие.

Даланга часто приглашают издалека и платят ему большие деньги. Вот он сидит, скрестив по-портновски ноги, позади свежесрубленного банана, в который воткнуты куклы. Театр насчитывает сто семьдесят два персонажа; по левую руку стоят «добрые», скромного вида, опустившие очи долу; по правую руку — «злые», с выпученными глазами и наглыми физиономиями. Даланг по большей части сам изготавливает своих кукол из акации. До того как начать вырезывать и расписывать их по канонам древней традиции, он семь дней постится и сорок дней должен оставаться чистым помыслами и телом. Его работа — это акт вдохновения. Правда, в последнее время жертвенная сторона искусства все больше отходит на второй план.

На даланге традиционный сунданский тюрбан — «тотопонг». Перед началом представления даланг возносит молитву, подставляя «древо жизни» на восемь ветров. Он поворачивает его во все стороны, а потом ставит рядом с собой. Древо жизни выглядит, как вырезанный из целого куска кожи цветок полуметровой высоты, разделённый вертикальной чертой пополам — на стороны добра и зла. Раскрашенный цветок символизирует семь этапов, ведущих к познанию мудрости. Древо жизни, или древо мира, призвано привлечь богов к далангу; именно они будут говорить во время действия через его посредство. Так даланг устанавливает связь между небом и землёй, богами и людьми. Древо жизни он перед каждой интермедией водружает на новое место.

Народное мифотворчество перемежает сюжеты Махабхараты с событиями бурной истории древних сунданских королевств. Вначале показывается придворный танец времён Паджажарана. Даланг с необыкновенной ловкостью заставляет кукол ритмично кланяться друг другу, а за его спиной певицы тягучими голосами вторят рассказу. На всех куклах платья из батика, руки на ниточках движутся вверх и вниз. Персонажи различаются прежде всего причёсками: у каждого она символизирует определённое свойство характера. Переходя от одной куклы к другой, даланг ударяет ногой по трём металлическим полосам; этот инструмент называется «кечер». Кроме того, кукловод каждый раз меняет тон голоса. Быстро просовывая руку под платье кукле, он пальцем поворачивает ей голову. Деревянные палочки, прикреплённые к рукам и ногам кукол, позволяют далангу виртуозно имитировать батальные сцены: добрые вступают в бой со злыми, музыка убыстряет темп. В театре ваянг нет коротких сцен, диалоги тянутся без конца, в решающие моменты вступают кечер и ксилофоны. Традиционный порядок ревниво сохраняется.

Близится ночь. Черты лица даланга становятся резче, глаза блестят, его рассказ завораживает аудиторию. Перед зрителями раскрывается подлинное таинство.

Даланг перемежает рассказ намёками на современную жизнь Индонезии, отпускает остроты по адресу того или иного политического деятеля округи. Одному из персонажей — Семару[18], посланцу богов на земле, позволено говорить правду. Но особенные симпатии вызывает племянник Палдавов[19] Гатоткача, своего рода сунданский рыцарь Байяр[20]. Он обо всём говорит без утайки. Театр ваянг в этом смысле служит отдушиной; на время представления снимаются запреты, можно высказывать и такие вещи, которые обычно никто не решается произносить вслух. Ведь устами кукол говорят боги, а им все дозволено…

За спиной даланга расположился гамелан. Эти оркестры различаются по месту происхождения. Чаще всего они играют на праздниках или аккомпанируют представлению театра ваянг. Музыка создаёт зрителям необходимый душевный настрой, обволакивает их покровом таинственности. Она в равной степени нужна и самому далангу, и аудитории. Ритм, заданный гамеланом, подхлёстывает кукол, и очень скоро вместо деревянных изваяний зрителям являются подлинные герои — носители высоких идей. Вот почему на лицах сидящих женщин, мужчин, детей появляется выражение собранности и какого-то напряжения, хотя по ходу действия звучат и смех, и шутки… Жизнь продолжается — люди едят перед сценой, спят, женщины кормят грудью младенцев… Над всем этим царит даланг. По-звякивание ксилофонов, тягучие голоса певиц, запах ладана, блестящие от пота лица женщин, потрескивание керосиновых ламп погружают нас в обстановку мистерии. Человека охватывает разом и внутреннее волнение и какое-то умиротворение. Приобщение к мудрости героя Арджуна, чьи добродетели известны всем индонезийцам, захватывает присутствующих. Искусник-даланг сумел создать среди обыденности волшебный очаг, согревающий мир.

Сунданский гамелан включает:

Два ксилофона — большой, «сарон барунг», и малый, «сарон панерус». Их медные пластинки, по которым бьют деревянными палочками, крепятся на резном основании типа деки. Часто в одном гамелане встречаются два сарона барунга и сарона панеруса.

«Бонанг», напоминающий ксилофон: на деревянную раму натянуты струны, поверх которых крепятся перевёрнутые медные тарелки. Музыкант, сидя на корточках, бьёт по ним молоточками, для смягчения звука обёрнутыми материей. Аналогичного типа инструмент встречается и на Центральной Яве, но там на деревянном корпусе ставят медные вазы, наполненные водой. Звук в этом случае получается очень насыщенный.

«Генданги» — пузатые барабаны, с обеих сторон обтянутые кожей. Бьют в них обычно руками, акцентируя ритм.

«Ребаб» — инструмент арабо-персидского происхождения, родственник скрипки. Его держат вертикально между колен и водят по двум струнам мягким смычком. Позади ребаба стоят три певицы.

Кечер, уже упоминавшийся выше, состоит из трех скрещённых металлических пластин. По ним бьют молоточком или ногой.

Два гонга — мать и сын — висят на вертикальных богато изукрашенных рамах; в каждом не менее метра в диаметре. Чем древнее гонг, тем он дороже — в старину кузнецы-умельцы владели секретом изготовления их из цельного куска металла. Сейчас эта техника утеряна.

Сунданский гамелан выглядит не броско, в нём нет причудливого яванского изыска.

В гамелане как бы противопоставлены два типа инструментов: с одной стороны, ударные — гонги, сароны, бонанги, с другой—струнные, типа ребаба, которым вторят голоса певиц. Ритм служит фоном, по которому свободно гуляет мелодичный ребаб; вместе с певицами он рассказывает, не переводя дыхания, непрерывную историю. Словно разматывается из глубины души тончайшая нить, пульсируя в ритме ударов, среди которых выделяется гонг — стержень гамелана. Индонезийская музыка не начинается и не кончается — она существует всегда, унося на своих крыльях человека ввысь. Слушая гамелан, кажется, что ты пьёшь, пьёшь, не будучи в силах утолить жажду, ощущая лишь, как тягучее питьё входит в тебя помимо воли.

Считается, что Мать риса очень любит звуки «тара-вангсы». Это разновидность очень тонко звучащей виолы, сделанная из резного тика. Три струны вибрируют от прикосновения смычка, которым водит один из старейшин деревни. Голос таравангсы — это голос души риса.

Таравангсе вторит «кечапи», инструмент из восемнадцати или двадцати четырех струн, которые при игре подцепляют ногтем. Дека кечапи достигает полутора метров и по краям украшена резьбой. Весь инструмент напоминает корабль. Считается, что глубокое звучание кечапи лучше других инструментов передаёт нежность. Сегодня таравангса уже редкость в оркестре, только кое-где в горах ещё умеют играть на ней. Зато кечапи — верный страж сунданской традиции и обычно аккомпанирует «пантунам»[21].

По вечерам кто-нибудь из стариков рассказывает по памяти пантуны, как делают это кельтские барды или лопари. Они повествуют о сотворении мира, о появлении на земле страны Сунды, о подвигах древних героев. Все это — под аккомпанемент восемнадцатиструнного кечапи. Старейшины-горцы семидесяти лет и старше рассказывают нараспев саги — «белуки». Один запевает, остальные подхватывают. Голоса сильные, исполненные уверенности, голоса настоящих горцев.

Кечапи вторит также «флейте-сулингу»; её изготовляют из бамбуковой трубочки с шестью отверстиями и язычком на конце. У сунданцев существуют два музыкальных строя — слендро и пелог. Во втором звуки более протяжные, ими выражают грусть, тоску, томление. Первый строй, более отрывистый, наполняет душу радостью. Одну и ту же мелодию исполняют в двух различных строях.

Сулинг очень тонко передаёт впечатление, которое производит сунданский пейзаж. Флейта звучит плавно, словно повторяя изгибы холмов, переходящих друг в друга. У пейзажа нет возраста. Рисовые поля наводят грусть, когда тучи заволакивают верхушки вулканов, и накладываются одно на другое, словно куски нарезанного горизонта. Рисовое поле становится частичкой неба…

«Гонг-ретенг» — это набор бронзовых ударных инструментов. Подобный тип оркестра находится на пути к исчезновению, секрет изготовления кузнецами этих гонгов ныне потерян. На гонгах играют по особым случаям; обычно событие настолько значительно, что по этому поводу режут козлёнка. Кстати сказать, пундух — человек, ударяющий в гонг, совершает жертвоприношения на рисовом поле. Гонг-ретенг — коллективная собственность деревни, но хранится у пундуха, который передаёт искусство игры на нём из поколения в поколение.

На религиозных праздниках, отмечаемых по мусульманскому календарю, играет оркестр «хадро». Песнопения, которые кто-нибудь из стариков читает по арабской рукописи, сопровождаются одним барабаном. В нужный момент вступают пятеро помощников муллы.

Слушая песнопения, если даже не знаешь языка, ощущаешь глубокое волнение. Видимо, дело в том, что музыка не нуждается в переводе, её характер улавливаешь нутром, отголоски же всегда живы в каждом из нас…

Традиционная сунданская культура больше всего сохранилась в танце. В Индонезии танцуют все — мужчины, женщины, дети; при этом танцы поражают разнообразием стиля и манер.

Существует много танцев «кшатрия». Каждый из танцоров по очереди повествует о каком-нибудь эпизоде из жизни странствующего героя. Чаще всего роль его исполняет девочка восьми-двенадцати лет. Этот обычай, который мы наблюдали в Черибоне, соблюдается по всему сунданскому краю. Танец «топенг» (в переводе — «маска») рассказывает о том, как герой отправился на поиски разума, но встречал повсюду лишь глупость и невежество. Движениями головы девочка повторяла каждую музыкальную фразу гамелана. На танцовщице были чёрные мужские шаровары, батиковый шарф на бёдрах, за плечами колчан со стрелами. Юный герой, преклонив колено, поприветствовал публику, а затем мелкими шажками отправился в путь по белу свету. Не найдя мудрости на земле, он устремился на небеса. (В этом месте воздушного танца развевающийся шарф за спиной выглядел словно крылья.) Но и наверху, как выяснилось, нет порядка, герой возвращается на землю: ему остаётся лишь с юмором отнестись к такому положению вещей. Лицо его отныне скрытопод маской тщеславияили глупости.

Маска-топенг держится на танцовщице с помощью кожаного ремешка. Старик, стоящий возле гамелана, иллюстрирует человеческую глупость, раскрывая в полный голос сокровенные мысли маски: «Я самый умный, самый красивый, самый сильный…», и смех старика заставляет вздрагивать плечи танцовщицы. Она превращается в живую куклу, повинующуюся голосу деревенского старейшины.

Руки её вздымаются и опадают в такт музыке, как деревяшки у куклы. Голова дёргается, словно на верёвочке. Маленькой исполнительнице десять лет, но уверенность и отточенность движений, их красота и пластичность свидетельствуют о большом мастерстве и глубоком проникновении в образ. Это, безусловно, яркая личность.

Индонезийский танец состоит из чередования фиксированных поз. Положение ноги или руки, наклон головы или направление взгляда, короче, каждый жест — это символ. Художественный язык танца напоминает древнеегипетские или китайские иероглифы. На Западе танец — это последовательное сочетание движений, где жесты слагаются в пластическо-музыкальную фразу. Движения сами по себе лишены смысла и раскрываются только в сочетании. Положения тела напоминают буквы, приобретающие смысл только будучи сложенными в законченное слово. Восточный танец выражает все одним символом. Здесь противопоставлены как бы два мышления: одно — интуитивное, синтетическое, другое — аналитическое, описательное.


ГЛАВА II БОГОР И ПУНЧАК | Чародеи с Явы | ГЛАВА IV ШАМАНСКИЕ ЦЕРЕМОНИИ В СУНДЕ