home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Сан Саныч

Наталья Петровна очень дружила с Александром Александровичем Вишневским. Дамы с Егором приехали к нему в институт. Вошли в его диковинный кабинет, больше похожий на музей, чем на место работы руководителя крупнейшего медицинского учреждения. Вишневский оказался невысокого роста, подтянутым, совершенно лысым человеком в военной форме. Он принялся оживленно болтать с Натальей Петровной, а Наташа с сыном рассматривали бесчисленные подношения от пациентов со всего Советского Союза. По стенам висели аляповатые ряды картин, когтистые лапы чучел декоративно цеплялись за любую свободную поверхность, рядом с ними тревожно вздымались рога оленей; вазы, часы настенные, часы настольные дополняли убранство кабинета.

Наконец Наталья Петровна сказала: Сашенька, посмотри Егорушкин животик.

Александр Александрович осмотрел Егора.

Это грыжа — ерундовая операция! Но сейчас я этим заниматься не могу! У меня съезд.

В Москве тогда проходил 24-ый съезд партии, и Наталья Петровна знала, что Вишневский делегат съезда. “Ты понимаешь, Наташенька”, — говорила она невестке — “Саша делает сложнейшие операции на сердце, для него пупочная грыжа — пустяк. Пусть лучше ее сделает какой-нибудь молодой, хороший хирург. Он отнесется с большим вниманием к Егорушке”. Вот хитренькие дамы и подгадали прийти прямо накануне съезда.

— Нет, нет и нет! — сказал Александр Александрович — Я сейчас занят. Приходите через две недели. Всех Михалковых я буду резать сам!

— Сашенька, — вкрадчиво начала Наталья Петровна — Наташа должна уезжать на съемки, и она хотела бы сделать операцию побыстрее.

— Нет, нет и еще раз нет! Через две недели я освобожусь и все сделаю, — И вдруг до него дошло — А, может быть, вы не хотите, чтобы оперировал я? У вас есть на примете какой-нибудь другой хирург?

— Ой, что ты, что ты, Сашенька! Мы будет счастливы, если ТЫ сделаешь нашему Егору операцию. Для нас это такая честь! — говорила Наталья Петровна, пятясь из кабинета.

— Тогда приходите через две недели!

— Вот, чертяка, догадался! — отойдя от его кабинета на безопасное расстояние, сказала Наталья Петровна, — Ничего не поделаешь, придется ждать две недели! Но не волнуйся — он блестящий хирург. Саша — гений!

Через две недели пятилетнего Егора положили в институт Вишневского. В день операции пришел врач, сделал ему укол. Егорушка очень беспокоился: “Мамочка, ты будешь здесь? Ты никуда не уйдешь?”. И вдруг его глазки закатились, сознание затуманилось, и он уснул. Его повезли на высокой каталке в операционную. Наталья бежала следом, ее сводил с ума тонкий скрип колес. Женщина незаметно проскользнула в операционную. С сыночка сняли пижаму, неестественно растянули на столе голенькое тельце, густо намазали йодом животик. Наташа громко заревела, и ее выставили вон.

Плача, она стояла за дверью, наблюдая в щелочку за отлаженным операционным процессом — Вишневского одели, резиново обтянули его тонкие руки, повязали повязку. Хирург взял скальпель. Наталья зарыдала еще сильнее

— Ты чего так убиваешься? — спросил, только что подошедший Андрон.

— А-а-а... Я чувствую, как ему режут животик, чувствую каждое движение врача.

Ну, да? Интересно, — изумился Андрей — А я ничего не чувствую.

Он потоптался несколько минут и уехал на работу.

Минут через сорок из операционной вышел Вишневский, увидел Наташу.

Чего, ревешь? Все прошло хорошо. Я сделал такой малюсенький разрезик! — сказал он, отмерив пальцами несколько сантиметров — “Ювелирная работа!”.

Повернулся и ушел, оставив растревоженную мать.


Наташа выскочила на ходу из урчащей “Волги”, испугав своей прытью Пана Игналика. Взбежала по тяжелым ступеням лестницы, оставляя позади свекровь. “Егорушка! Миленький мой”, — уткнулась Наталья в ножки сына. Медсестра меняла повязку, и показала матери шов. Наташа не смогла оценить ювелирной работы знаменитого хирурга Вишневского — по всему животику извивался огромный багрово-бугристый змей. Александр Александрович, как большой хирург, резал, не мелочась. “Вот тебе и “разрезик”!” — сказала подоспевшая Таточка.

В институте отношение к Сан Санычу было благоговейное, разве что не прикладывались к его лотосным стопам. Когда он шел по коридору, поблескивая пуговицами своего генеральского мундира, гордо неся венчанную очками лысую круглую голову, никого не замечая и ни с кем не здороваясь, больные и медперсонал жались к стеночкам. Он был царь и бог. Михалковым, как приближенным к его святейшей особе, разрешалось оставаться на ночь. В мужской палате, где, кроме Егора, было еще двое мужчин, Наталья, сидя на стуле возле сына, коротала ночи. Уходила домой, чтобы приготовить ему поесть и принести чистое белье.

Как-то утром, проводя осмотр больных, Сан Саныч застал Наташу в палате: “Ну, видишь, как я красиво все сделал!” — сказал он, осматривая Егоркин живот — “А ты даже не зашла меня поцеловать”. От смущения Наталья крепко обхватила его руками и громко расцеловала. “Ой, а я сегодня не побрился!”. Щеки у него были гладкие, благоухающие французским одеколоном от “Carven”.

Егор быстро поправлялся, и на третий день он уже ходил с медсестрой по палатам и помогал ей делать уколы. Иногда в своей зелененькой пижамке он стремительно шел через огромную приемную, мимо нескольких секретарш, прямиком в кабинет Вишневского. “Куда ты, Егорушка?” — в ужасе шептали женщины — “Туда нельзя”. “Я к самому главному!” — отвечал Егор и, ничуть не робея, входил в заветный кабинет. Там он проводил некоторое время, рассматривая чучела зверей, потом дисциплинированно возвращался в палату. Удивительно, как дети безошибочно чувствуют, что они могут себе позволить!


Андрон давно закончил “Первого учителя”. В Москве картина прошла незаметно. Начальству не нравилось, что бай показан в фильме красивым, сильным, работящим, симпатии зрителей невольно отдавались ему, а главный герой — учитель выглядел истеричным, чумазым, безграмотным. Раньше такой непозволительной вольности советским кинематографистам не разрешалось, но спасало всемогущество фамилии.

Уже вовсю шли съемки картины “История Аси Клячиной”, и вдруг радостная весть: ““Первый учитель” будет показан в Венеции!”. Предполагалось, что супружеская чета прибудет не к открытию фестиваля, а ко дню показа их фильма. “Никаких приготовлений, пока не выяснится точно — летим мы или нет! А то сглазишь!” — сказал Андрей.

За десять дней стало известно, что поездка их состоится. Две Наташи помчались по комиссионным магазинам на поиски ткани для вечернего туалета. В те, не обремененные выбором, времена что-нибудь красивое можно было добыть только в комиссионном магазине. Дамы нашли чудную тонкую парчу серебристую, как иней. “А еще я тебе дам свой отрез лионского бархата!” — воскликнула Наталья Петровна. Не каждый день приходится собирать невестку на международный кинофестиваль, поэтому Матенька приложила всю свою изобретательность, перетряхнула весь свой гардероб, чтобы Наташа выглядела: “Comme il faut!”. Она нашла портниху, которая за десять дней сшила два вечерних туалета, правда, за работу взяла немыслимые для тех времен деньги. “Ничего, не поделаешь”, — сказала Наталья Петровна, — “Платим за срочность!”.

Серебристое платье было длинным, красиво задрапированным на груди, а сзади концы ткани лились роскошным шлейфом. К нему Наталья Петровна выдала драгоценную брошь в стиле “рококо”, прихотливо украшенную изумрудами, рубинами, сапфирами, к ней прилагались изумительные серьги, свисавшие очаровательными бульбочками. Второе платье из черного лионского бархата сделали коротеньким, 66-ой год щеголял в мини. К нему Наталья Петровна подобрала бриллиантовую звезду и жемчужные серьги.

— А вот это будешь накидывать на плечи, — сказала она, укутывая невестку в шелковистый палантин из голубой норки.

Молодая женщина очень боялась потерять украшения. В прессе писали, что на прошлом Венецианском фестивале у Софи Лорен были украдены все драгоценности. Они придумали сшить маленький мешочек на веревочке, чтобы Наташа могла носить на груди уникальные вещи свекрови. Настя, бывавшая за границей, дала Наталье массу полезных советов.

Наконец долгожданный день наступил. Андрон с Наташей, набив целый портфель баночками с черной икрой и водкой, нагрузившись двумя огромными чемоданами, отправились покорять Италию. В первый раз Наталья ехала за границу, в первый раз ее пригласили на фестиваль, в первый раз ей предстояло увидеть море.

Самолет прилетел в Рим. Наташу поразили итальянки — с чистой солнечной кожей, ухоженными, роскошными волосами, южно-веселые, в них было столько обаяния, грации, жизни! Наталья долго провожала взглядом одну блондинку в коротком платьице. Ее ноги далеко не идеальной формы, были сплошь усыпаны веснушками. Но как она шла! Она шагала так раскованно, сексуально покачивая бедрами, вся, искрясь благодарностью природе, расстаравшейся, творя столь чудный экземпляр.

Из Рима Андрон с Наташей полетели в Венецию. Как и полагается, их встретил сотрудник посольства в сером югославском костюме. На катере честная компания отправилась на остров Лидо, где собственно и проходил международный Венецианский кинофестиваль.

Было пасмурно, легкий катерок рассекал воду, лагуна гостеприимно раскрывала свои бирюзовые просторы. Наталья села на самый краешек кормы. Со всех сторон девушку окатывали пьянящие волны. Наташа, одетая в белый непромокаемый плащ, могла безбоязненно отдаться новым ощущениям. Столько было языческого, первородного в гуле ветра, в соленых брызгах, в мокрых летящих волосах! Ей казалось, что она прекрасная нимфа на носу корабля аргонавтов.

“Наташа”, — окликнул ее Андрон — “Смотри!” — Венеция стояла в живописной дымке. Волшебный город, неожиданно возникший из тумана, чтобы поразить Наталью своей мечтательной красотой. Ей вспомнились картины Тициана. “Как точно он передал этот чарующий свет! Господи, как хорошо жить! Боже мой, спасибо тебе за все!”. Она была счастлива, счастлива до слез.

Встретивший серый сотрудник посольства с опаской поглядывал на экзальтированную особу. Он боялся, как бы юная дева не совершила антипатриотической акции, случайно соскользнув в морскую пучину. Он беспокойно следил за актрисой: “Зачем сидеть на самом краю? Она же вся промокнет. Надо сказать — а то свалится, утонет, скандал выйдет, место потеряю”.

“Эксельсиор” — огромный пятизвездочный отель предстал перед советскими гостями во всей своей помпезной красоте. Вежливый служащий гостиницы, одетый в синюю униформу, проводил чету в их роскошный номер, богато обставленный мебелью красного дерева. Когда Наталья открыла стенные шкафы, она была несколько озадачена, ее взору предстал бесконечный ряд вешалок: “Боже мой, что же я буду на них вешать?”. Милая девушка стала редко развешивать немногочисленные вещи из своего гардероба: “Кофточку на одну, юбочку на другую, шарфик на третью. Вот так!”. Как Наташа ни старалась, она не смогла заполнить и трети шкафа. Предупредительный портье сообщил, что завтрак можно заказывать в номер. Молодые люди, последовав его совету, каждое утро наслаждались капуччино, круассанами и поджаренным беконом. Ужинали в огромном сверкающем ресторане отеля, одежда предполагалась вечерняя.

На первый выход Наталья облеклась в черное бархатное платье, наградив себя бриллиантовой звездой. Сотрудник посольства, увидев странную девушку в таком шикарном виде, уверился в ее благонадежности.

В зале ресторана клубился сизый дым дорогих сигар, чинно сновали вышколенные официанты, мужчины призывно улыбались, дамы поблескивали изысканными украшениями. Наташа увидела советскую делегацию, возглавляемую Львом Александровичем Кулиджановым. В ее состав входил Всеволод Васильевич Санаев, а членом жюри от советской страны был приглашен Лев Владимирович Кулешов — старейший режиссер, оказавший большое влияние на развитие мирового кинематографа. Рядом с ним царственно восседала его супруга — Александра Сергеевна Хохлова. Она с любопытством оглядела девушку:

— Это у вас настоящие бриллианты?

— Да, — скромно потупив взор, ответила Наталья.

— А вы знаете, Наташенька, сейчас настоящие драгоценности не носят, а носят их копии. Настоящие держат в сейфе.

— Копий у меня нет, поэтому приходится носить настоящие.

Наташа посмотрела на нее, Александра Сергеевна Хохлова — звезда немого кино, худая, очень экстравагантно одетая женщина скрываемого возраста. В ее рыжие, убранные под сеточку, волосы было вколото великое множество заколочек, бантиков, цветочков.

К Наталье подошел официант, приятно улыбнулся. Она замотала головой: “Je n, ai pas faim”, есть девушка ничего не могла, ее мутило, в глазах рябило от пестрой суеты, от пережитой впервые морской качки.

На следующий день утром состоялся показ “Первого Учителя” для журналистов. Зал был полон, Наталья и не подозревала, что на свете так много журналистов! Они тихо смотрели картину, а Андрон с Наташей старались отгадать, что им сулит эта непроглядная тишина. После показа вся советская делегация была приглашена на сцену, началась пресс-конференция. Наталья страшно волновалось: “Вдруг мне зададут какой-нибудь сложный вопрос о кино, и я не сумею ответить”. Но в течение двух часов терзали Андрея Сергеевича и Кулиджанова, а вокруг молодой актрисы прыгали обезьянками фоторепортеры, окликая ее со всех сторон. Наташа милостиво оборачивалась, чтобы ее сфотографировали.

Через два часа вопросы иссякли, и все спустились со сцены. Только Наталья облегченно вздохнула, как началось! Вся жадная стайка набросилась на нее. Про кино Наташу не спрашивали, прессу волновали ее драгоценности, есть ли у них с мужем машина, вилла, какая квартира??? Наталья гордо отвечала, что все у них есть, что живут они в очень хорошей однокомнатной квартире, но скоро получат трехкомнатную. Потом Санаев укорял девушку:

— Ты что, не могла сказать, что у вас пятикомнатная квартира.

— Разве можно врать?

— А ты думаешь, что они в Москву поедут проверять, какая у тебя квартира?

На закрытии фестиваля на нее наскочил какой-то противный, потный господин и, выпучив жабьи глаза, спросил:

— Сколько у вас вечерних туалетов?

— Ну, я не могу так сразу подсчитать! — имея уже некоторый опыт, ответила Наталья, твердо знавшая, что в ее шкафу висит только два вечерних платья.

— А в каком доме вы предпочитаете одеваться?

— У Christian Dior, — небрежно кинула она.

Больше всего журналистам понравились изысканные, серебряные украшения — браслет и кольцо с лунным камнем. Их Наташа купила у старенького ювелира, который иногда приносил вещи редкой красоты.

В результате вопросительной атаки — в газетах был дан подробный отчет, во что одета советская актриса, что у нее на руках, на ногах. Писали, что синьора Аринбасарова очень элегантна, и что она шьет туалеты на заказ!

Вечером того же дня был фестивальный показ “Первого учителя”. Наташа серебристо облачилась в длинное платье, старательно убрала хорошенькую голову, накинула норковый палантин. Во всем параде отправились в кинотеатр. По дороге от “Эксельсиора” до дворца, где шли фестивальные показы, за загородками стояла толпа симпатичных зевак. Со всех сторон неслись восторженные крики: “Кель белля синьора!”. Справедливости ради, надо сказать, что итальянцы очень любят делать комплименты. Корреспонденты попросили молодую актрису приблизиться к зрителям, чтобы сделать фото на живом фоне. Пока фотографировали, жизнерадостные итальянцы с удовольствием пощипывали Наталью за разные приличные и неприличные места. Ей было щекотно и смешно.

Кинозал был почти полон. Андрон держался молодцом, его голова гордо неслась впереди него, а у Наташи от страха похолодели даже пятки. Их проводили на балкон, где располагались почетные места. Просмотр начался. Постепенно в зале нарастало напряжение, в середине картины раздались хлопки, что предвещали эти звуки, они не знали. Когда фильм закончился и вспыхнул свет, весь зал поднялся и, стоя, безудержно аплодировал. Андрон был счастлив, а Наташа была счастлива за двоих — за мужа и за себя. Теперь ее пятки горделиво горели.

Когда счастливая пара спустилась в фойе, там тоже толпились люди, громко хлопавшие в ладоши. А восхищенная индийская делегация преподнесла молодым огромную красивую банку чая.

Успех — оглушительный. На следующий день была большая пресса о новом советском фильме. Газеты бранились друг с другом. Одни писали, что русские привезли картину с революционной пропагандой, другие называли Кончаловского — русским Куросавой. Последнее было особенно приятно для Андрея Сергеевича, ведь именно у этого великого режиссера, он многому учился. Андрон был уверен, что “Первый учитель” получит какую-нибудь награду.


Наталья с Андреем провели несколько волшебных дней в Италии. Каждое утро они уплывали с суетного Лидо в ирреальность Венеции. Этот дивный город, воспетый поэтами, состоит из таинственных дворцов, целомудренно прячущих за роскошными фасадами прелестные внутренние дворики. Наташа наслаждалась, наблюдая за совершенно особенным народом — венецианцами. Эти любимцы судьбы, казалось, созданы для праздника. По улицам гуляли нарядные люди с хорошенькими веселыми детьми, гондольеры заманчиво приглашали прокатиться на красивых лодках.

Накануне закрытия фестиваля, на площади святого Марка к ним подошел приятный господин Войтех Ясный — режиссер, который был членом жюри от Чехословакии. Войтех, смешно озираясь по сторонам, тихонечко сказал: “Наталья — одна из четырех претенденток на лучшую женскую роль, но ее конкурентки — Джейн Фонда, Джулия Кристи и Ингрид Тулин”. Наташа, не верившая в возможность своего успеха, постаралась поскорее забыть его слова. Свой приз она уже получила, приехав на фестиваль с любимым человеком, увидев другую яркую жизнь. Но Андрей после слов чеха почему-то помрачнел.


Наталья была самой молоденькой актрисой на фестивале. Когда ее знакомили с каким-нибудь именитым режиссером или продюсером, от смущения ее разбирала немилосердная икота. “Это, наверное, Матенька обо мне волнуется. Лучше бы она не волновалась”, — думала про себя Наташа, продолжая громко икать. Юная девушка так всем нравилась, что ее икание только всех умиляло.

Обеды проходили в открытом ресторане на берегу Средиземного моря, куда дозволялось приходить прямо с пляжа в шортах и босиком. Щедрый шведский стол предлагал гостям огромные горки коралловых креветок, свежесть салатов, ароматные фрукты… От жары, от морской качки Наталья ничего не могла есть, ее постоянно мутило, даже соблазнительный вид кушаний был ей противен.

Может быть, эти маринованные корнюшончики я смогу съесть, — подумала де-

вушка, кладя себе огурчики величиной с детский мизинчик. Наташа села за стол к советской делегации и, попробовав огуречных гномов, отодвинула тарелку.

Ой, деточка, что это у вас на тарелочке? Можно мне попробовать? — спросила Александра Сергеевна.

Возьмите, пожалуйста, я больше не хочу, — сказала Наталья — за что сразу же под столом получила пинок от Андрона.

Ты что, с ума сошла, разве можно так говорить старой даме, — прошипел он ей в ухо. Но старая дама не погнушалась малютками и съела всех до единого.

Только Наташа решила обидеться на нравоучительный пинок, как ее глазам предстало восхитительное зрелище. К ним, вальяжно перекинув полотенце через загорелое плечо, в белоснежных шортах, шел босиком призрак Леонардо да Винчи — высокий, красивый, венчанный седыми, чуть голубоватыми волосами.

Джерри! — Андрон с Натальей бросились к нему навстречу.

А я специально прилетел, чтобы повидать вас и поздравить, — обнимая их, ска-

зал крестный Егорушки, — Я уже наслышан о вашем успехе. Вот, Наташа, тебе подарок, — и он вложил в ее руку тяжеленький сверточек, — Я пошел на пляж, еще увидимся.

Наталья развернула бумажный пакетик, в нем лежал красивый золотой браслет. Советская делегация принялась разглядывать и хором восторгаться чудным украшением.

— После обеда пойди на пляж, поблагодари его, — сказал Андрон.

Для гостей фестиваля был отдельный пляж, гостеприимно раскинувший большие лежанки с белыми махровыми простынями. Наташа увидела Джерри, сидящего в шезлонге, подойдя к нему, она заметила, что американец спит. Девушка быстренько переоделась и пошла купаться. Когда она вернулась, Джерри радостно приветствовал ее. Он с олимпийским спокойствием принял Натальину растроганную благодарность и начал расспрашивать о Егоре. И вдруг подъехала огромная телевизионная фура, из которой высыпалась орда журналистов.

Они были повсюду, выпрыгивали чертями из-под земли, пламенея вспышками. Безобразно кривляясь, знаками клянчили, чтобы актриса поднялась попозировать им в купальнике. Наташа, придя в ужас об бесовского неистовства, с головой спряталась под полотенцем, затаилась, проклиная все на свете. И вдруг, как глас божий, она услышала голос Джерри, спокойно что-то говоривший журналистам. Когда они уехали, он сказал: “Я дал им маленькое интервью. Все про тебя рассказал!”.

С этой минуты Натальина жизнь стала невыносима — куда бы она ни шла, за ней шуршали репортеры, в номер все время стучались, просили выйти на минуточку, дать себя сфотографировать. За день до закрытия кинофестиваля начали настойчиво шептаться, что приз за лучшую женскую роль получит советская актриса. Наташе все не верилось.

Если ты получаешь приз, то вряд ли фильму дадут еще один. Ну ничего, тебе это важнее, — сказал Андрон.

В том году почему-то было только три приза — за женскую и мужскую роль, и “Золотой лев” за лучший фильм. Ни серебряного, ни бронзового льва не присуждали.

При голосовании международное жюри разделилось на два неравных лагеря. В одном был Кулешов с проамериканским настроением — Льву Сергеевичу очень понравилась Джейн Фонда, пленившая его в картине Роже Вадима “Добыча”, а остальные члены жюри проголосовали за Наталью. Все это рассказал Андрону Войтех Ясный, но мудрый Андрей Сергеевич сказал жене: “Все-таки надо пойти и поблагодарить старика”.

Как не хотелось Наташе лицемерить, но она послушалась Андрея. Девушка робко постучала в номер к Кулешовым, дверь тут же распахнулась. Перед ней стояли два заготовленных радостных лица, дружно растянувшихся в единой улыбке. Войдя в номер, Наталья с удивлением оглядела Александру Сергеевну, на ее мини-платьице красовались огромные изображения Бриджит Бордо — одно лицо на животе, другое на спине. Александра Сергеевна — верная Бавкида ринулась на Наташу с рассказами, как ее супруг бился за приз для нее. Девушка умилилась вранью уважаемой пары, поблагодарила и, не удержавшись, расцеловала их щечки, после чего ретировалась.


Настал день закрытия фестиваля. Утро гремело ожиданием чего-то важного, могущего изменить всю жизнь.

Не накладывай макияж, не пудрись. Надо работать на контрасте. Они размалеваны, как куклы, а ты будешь совершенно естественной! — наставлял Андрон.

На своем белом от волнения лице Наташа подвела только глазки.

Церемония закрытия Венецианского кинофестиваля начиналась парадом звезд. Опять раздавались восторженные крики — “Кель белля синьора!”, опять с удовольствием пощипывали Натальины стройные бока. После торжественного шествия публика набилась в большой, клубящийся бархатными драпировками, зал. Стали ждать официального подтверждения фестивальных слухов.

Праздничный голос ведущего объявил: ““Золотого льва” получает картина “Битва за Алжир”, режиссер Джино Понтекорво!”. Зал взорвался свистом, криками: “Кошон”, треском заранее запасенных трещоток. А молодой, красивый, в белом костюме, Понтекорво взлетел на сцену, не обращая внимания на поднявшийся гам. Из Франции специально прибыли патриоты, чтобы испортить ему праздник — он снял антифранцузскую картину.

Наташа была в смятении: “А если и мне начнут свистеть! Господи, я же сразу умру”. И вдруг по залу, как гром среди ясного неба, раскатилась ее фамилия.

Ноги подняли ослабевшее тело и понесли к сцене. На идущую актрису были устремлены сотни глаз, у Натальи стучало в голове: “Только бы не упасть!”. Неожиданно элегантно подхватив свой шлейф, она поднялась на сцену. Сахарно-красивые ведущие вручили ей золотой кубок “Вольпи”, оказавшийся довольно тяжелым. Наташа ничего не видела, ничего не слышала. Ее подвели к микрофону, попросили сказать несколько слов итальянским телезрителям. На каком языке и что она говорила, девушка вспомнить не могла. Взволнованный успехом жены, Андрон сказал — “Все было хорошо!”.

Призеров — Джино Понтекорво, Жака Перана, Наталью Аринбасарову без конца снимали. Наташа кружил какой-то вихрь, все ее чувства, мысли были растревожены, спутаны. На берегу моря давали огромный прием — небо взорвалось фейерверком, его блеск отражался в воде. От успеха, восторга, красоты на глаза наворачивались слезы: “Господи спасибо тебе. Так все прекрасно!”.


Рано утром советская делегация улетала в Рим. Знакомый продюсер Андрея прислал с поздравлениями билеты — Милан-Париж. Андрону так хотелось показать Париж Наташе! Делегация была очень недовольна своеволием молодых. Билеты из Рима в Москву Андрей Сергеевич планировал обменять на билеты Париж-Москва.

Прилетев в Рим, Андрон с Наташей устроились в маленькой, скромной гостиничке. Ее хозяин — толстый румяный итальянец выскочил к ним навстречу и, громко поздравив с успехом, преподнес Наталье огромный пахучий букет и смешную керамическую пепельницу. Сначала Наташа очень удивилась такому неожиданному подарку, но потом сообразила — обычно туристы воруют в гостиницах пепельницы, а милый держатель отеля не хотел вынуждать новоявленную кинозвезду поступать так некрасиво, поэтому подарил сам.

Остаток дня и всю ночь молодые гуляли по Риму. Это была уже вторая бессонная ночь. Самым удивительным было то, что можно прикоснуться руками к памятникам, которые раньше видела только на картинках. Рим поражал своей имперской мощью, и в то же время романтичностью, витавшей в густом южном воздухе. На следующий день поехали на поезде из Рима в Милан. Дорога занимала несколько часов, но Андрон с Наташей радовались этому, из окошка можно было увидеть пол-Италии. Наталья надела новые белые джинсы, которыми она безмерно гордилась, и вот их-то она умудрилась тут же залить кока-колой. От досады на себя и на итальянские железные дороги девушка уснула.


И вот, такими липкими, чумазыми, смертельно уставшими в десять часов вечера они прилетели из Милана в столицу мира — Париж. Андрон расположился с чемоданами в зале ожидания, ища глазами своего английского друга. Рядом, стоя, безмятежно спала его замарашка-жена. Ждали минут двадцать, но никто так и не появился. В ужасе Андрон бросился звонить всем парижским знакомым — нигде не отвечали. Денег нет, один в чужом городе со спящей женой — от волнения он покрылся испариной. Уставшая Наташа ничего не соображала, ничего не воспринимала, и ничто ее не волновало, рядом был Андрон, и она полностью полагалась на него.

Андрей решил ехать по адресу, где жил английский продюсер. И вот советская процессия из Андрея Сергеевича, сцепившегося в схватке с двумя огромными чемоданами, Наташи с портфелем, набитым водкой и икрой — в одной руке и авоськой с кубком — в другой, втиснулась в метро. Коварные лабиринты парижской подземки пугали Наталью, сквозь сон ей мерещилось, что вот-вот на нее выскочит кентавр и утащит в свое темное царство.

Наконец, они пересекли полгорода, в надежде, что милый англичанин готовит им сюрприз. Они вошли в светлый нарядный подъезд, и консьерж самым разлюбезным тоном сообщил: “А ваш друг сегодня улетел в Лондон!”. Он исподтишка разглядывал девушку, которая, как только останавливалась, тут же отключалась. Шел двенадцатый час ночи.

Долго блуждали они по ночному Парижу, стучась в отели и отельчики. Сначала выбирали подешевле, а потом стали заходить во все гостиницы, чтобы хоть где-нибудь преклонить чугунные головы. Сентябрь — время, когда все съезжаются в Париж, везде на дверях висели таблички: “complet”. Зашли в какое-то кафе — по радио страстно рыдала Эдит Пиаф, за столиками сидела неприбранная парижская молодежь. Отчаявшийся Андрон, подсев к молодым людям, начал что-то объяснять, показывая на Наташу и на кубок, покоившийся в авоське. Не подействовало! Тогда он вытащил водку и икру, хозяйка заведения поспешила предупредить, что в ее кафе нельзя пить принесенные с собой спиртные напитки. Но на одного парижского молодца соблазнительный вид икры и водки произвел должное впечатление, и он вызвался проводить русских до гостиницы.

Молодой, удивительно прыщавый парижанин с примесью арабских кровей довел Наталью и Андрона до отеля, за что и получил обещанное вознаграждение. Но увы, и на этой двери белела ненавистная надпись “complet”. Андрей, приглядевшись, вспомнил, что в этой гостинице они сегодня уже были, тем временем молодой прыщавец быстренько растворился в парижских улочках.

Андрон тихо стонал: “Ненавижу Париж, ненавижу французов! Хочу домой, к маме, на Николину Гору!”. Теперь этот некогда прекрасный город со стройными готическими зданиями представлялся Андрею Сергеевичу проклятым местом — коварные узкие улицы гоняли путешественников по заколдованному кругу, и они все время возвращались к одному и тому же месту. Выбившись из сил, он остановил такси, и уговорил водителя за бутылку водки и банку икры отвезти их на ближайший вокзал. Сев в машину, Андрон развлекал таксиста рассказами об их горестной судьбе. Француз, молча, сочувственно сопел.

На вокзале Наташа устроилась со всеми удобствами, положив под голову портфель с подарочным провиантом и нежно обняв авоську с кубком. Пока она сладко почивала на лавочке, деля ее с клошарами, Андрон дозвонился до своей приятельницы Мариз — когда-то между ними был кратковременный роман. Мариз сообщила, что улетает из Парижа, и что они могут остановиться в ее квартирке. Андрей съездил к ней, забрал двадцать долларов, оставленные бывшей возлюбленной, и вернулся на вокзал к жене. Растолкав Наталью, он сказал: “Все, никакого Парижа, летим в Москву. Никого нет, отозвалась только Мариз, но я не хочу останавливаться у нее. Она нам дала двадцать долларов. Едем в авиакассы, обменяем билеты и домой, к маме!”.

В кассе их отменно-вежливо встретил усатый француз, равнодушно уверив, что на две недели вперед билетов на Москву нет. Караул!!! Обессиленный в неравной борьбе с заколдованным городом, Андрон набрал телефон “Совэкспортфильма”. Трубку взял Сергей Аполлинарьевич Герасимов, в то время он снимал в Париже фильм “Журналист”.

— О-о-о, Андрон, я читал, читал. Поздравляю! — радостно кричал Сергей Аполлинарьевич, — А где Наташа?

— Она рядом, еле живая, — и Андрей обрисовал их безнадежное положение.

— Сейчас же приезжайте ко мне! И не волнуйтесь, все будет хорошо!

Сергей Аполлинарьевич жил в фешенебельном отеле. Наталья приняла душ, переоделась, подкрасилась, и Сергей Аполлинарьевич повел их в небольшой, ресторанчик. Вкусно позавтракав, они вернулись в номер и сели пить чай.

— А ты поспи, деточка, — ласково сказал Сергей Аполлинарьевич.

— Наташа мечтает учиться у вас.

— А я как раз набираю в этом году курс. Я тебя приму. Приходи.

И Наташа уснула сладким сном на постели своего будущего учителя. Ей снился всемогущий спаситель — мохнатый, бородатый старец с живыми острыми глазами Сергея Аполлинарьевича. Герасимов помог им и с билетами, и на следующий день они могли улететь в Москву. Из его счастливого номера Андрон сразу же дозвонился до нескольких знакомых, все предлагали жилье, деньги, помощь, но было поздно. Андрей Сергеевич смертельно обиделся на равнодушный город, который ради баловства, так поиздевался над ними. Он только и мечтал, как прильнуть к маминому теплому плечу.

Остаток дня они наносили визиты. Посетили одного армянина — владельца парфюмерного магазина. Армянин с симпатичным смеющимся лицом очень обрадовался, увидев молодую пару. Когда-то Сергей Владимирович помог ему отыскать в Армении родственников, благодарный человек считал себя обязанным Михалкову по гроб жизни. Андрон вручил ему всю оставшуюся икру и водку, а восторженный армянин заполнил опустевший портфель самыми большими флаконами дорогих духов. У Натальи была литровая и пол-литровая бутылка туалетной воды “Chanel № 5”. Молоденькой девушке не очень-то нравился этот респектабельный запах. Поступив во ВГИК, она, не жалея, разливала душистую воду по маленьким флакончикам и дарила своим однокурсницам. Армянин преподнес Наташе и ее любимые духи — “Madam Rocha”, “Femme”, “Ма Griff”. Также были посланы роскошные подарки славным родителям, впрочем, они так и не были вручены маме с папой. Через какое-то время Наталья Петровна узнала про бесстыдное зажимательство сына: “Они, наверное, были нужны ему для подарков!” — объяснила себе Таточка. Она многое прощала своим детям.

Последнюю ночь в Париже провели у Сандро Джанишвили — друга семьи Михалковых. Сандро был владельцем антикварного бутика. Его огромная квартира, обставленная старинной мебелью, имела некоторое сходство с магазином. В прихожей гостей величественно встречала мраморная статуя Екатерины Великой. В благодарность за прием молодые люди подарили Сандро дивной красоты старинный русский костюм, весь расшитый золотыми нитями. Этот купеческий наряд Андрон купил в селе Безводном, где проходили съемки “Асиного счастья”.

Утром по дороге в аэропорт “Орли” Сандро показывал гостям достопримечательности города, но Наталья была так измучена, что ее глаза не желали глядеть на парижские красоты. Напрасно Андрон толкал ее, возбужденно крича

Смотри, Собор Парижской Богоматери.

Гляди — Лувр.

Эйфелева башня!

Париж Наташе не нравился.


Вернулась в Москву казахская девушка звездой. Она раздавала интервью, ее фотографии продавались в киосках. Андрон уехал в Горьковскую область продолжать съемки “Истории Аси Клячиной”. Вскоре Наташа навестила мужа в селе Безводном, после иноземных, пышных прелестей тихий поселок пленил девушку своей спокойной, родной красотой. На берегу Волги просторно раскинулись добротные избы с резными ставнями, похожие на терем, посуленный бабке золотой рыбкой. Старые, кирпичные лабазы радовали глаз своей основательной прочностью, по улочкам хозяйски гуляла разная живность — утки, гуси, поросята. Казалось, что между собой они ведут неспешную беседу. До революции это было богатое купеческое село.

На съемочной площадке все заняты работой. Наталье с ее азиатской внешностью не нашлось роли в этой картине, от этого ей было ужасно грустно и тоскливо. Девушке хотелось быть все время с мужем, но она чувствовала себя лишней. А дома, на даче остался с няней и Татой маленький Егор. Душа разрывалась между двумя любимыми существами.

“Историю Аси Клячиной” не приняли, фильм положили на полку. Андрон тяжело переживал за судьбу картины, на нервной почве у него высыпала на руках и ногах экзема, началась бессонница. “Ася” нравилась всем, кому он успел ее показать, но даже просмотры для друзей, приходилось делать тайком.

Не могу, не могу жить в этой стране! Все нельзя! Не могу, — часто восклицал он.

Андрон все сильнее замыкался в себе. Вечерами он слушал “Голос Америки”, Би-Би-Си. Через невообразимый треск маленькой спидолы еле-еле прорывались вражеские голоса. Потом Наташа долго не могла уснуть, не понимая, что происходит, но, чувствуя, что муж несчастлив.


В 67-ом году начался Международный Московский кинофестиваль. Андрей уехал с Ежовым писать сценарий “Дворянское гнездо”, и на открытие фестиваля Наташа пошла с Натальей Петровной. В зрительном зале Матенька заметила интересного молодого человека в костюме китайского покроя:

Смотри, смотри, как похож на Гоголя!

Кто?

Да вон тот высокий блондин с пушистыми усами.

Позже, когда Андрон вернулся, они познакомились. Это был молодой французский режиссер — Паскаль Обье.

— Я специально прилетел в Москву, чтобы познакомиться с вами. В Париже я видел “Первого учителя”. Я был потрясен! — от этих слов Андрон приятно порозовел, и усатый красавец очень ему понравился.

С французской делегацией прибыли знаменитая актриса Анна Карина и Маша Мериль.

— Ты знаешь, что Мериль урожденная княжна Гагарина! — благоговейно прошептал Андрон в Наташино ухо.

— Наверно, князь Гагарин согрешил с дворовой девкой. Уж больно крестьянское лицо у княжны.

— Т-с, т-с!

Княжна Гагарина пристально посмотрела на Наталью холодными стальными глазами.

Пробыв в Москве несколько дней, Андрей опять уехал. Он просил жену уделить внимание французской делегации: “Поводи по музеям, пригласи на дачу”. Наташа, измучив французов культурной программой, привела их к Мише и Вике Ромадиным, чтобы гости увидели, как работают современные, советские художники.

Перед отъездом в Париж они пожелали купить русские сувениры. Наташа видела, как французы потешаются над унылостью и нищетой обычных московских универмагов, над уродливостью их витрин. Она придавала своему лицу безразличный, непонимающий вид, но эти французские фырки оскорбляли ее патриотическое чувство. Наталья повела их в “Березку”, тогда в Москве были такие магазины для иностранцев и советских дипломатов, последние отоваривались за чеки. В “Березках” — небогатый выбор самых различных, дефицитных товаров, простым советским людям казавшийся райским изобилием. Наташа терпеть не могла эти закрытые магазины, ничего более оскорбительного для гражданского и человеческого достоинства и выдумать нельзя.

Войдя в Березку, Маша Мериль долго смотрела на выставленную обувь. Вдруг она обернулась и сказала Наталье:

Я хочу подарить вам туфли. Какие вам нравятся?

Спасибо, но у меня есть туфли.

— Но вы уделили нам так много времени, мне бы хотелось сделать вам подарок.

В результате уговоров Наташа стала обладательницей красивых лаковых туфелек.

Много позже Наталья узнала причину острого желания француженки одарить ее обувью. Все было банально, в то время у нее с Андреем был романчик. Через несколько лет Паскаль Обье, смеясь, рассказал Наташе: “На том фестивале Маша крутила роман и со мной, и с Андроном. Она хотела создать киностудию “Машафильм” и таким древним образом пыталась заполучить молодых, талантливых, а главное — недорогих режиссеров!”. Но тогда Наталья ничего не знала, ее только удивил внезапный припадок щедрости и холодный оценивающий взгляд Маши Мериль.

Пригласить на дачу французскую делегацию не удалось. Наташа обратилась с просьбой в оргкомитет фестиваля, чтобы ей выделили машину — отвезти иностранных гостей на Николину Гору. Дама с фиолетовыми волосами, клубящимися над розовым рубенсовским лицом, строго сказала: “Дальше, чем на сорок километров вывозить иностранцев из Москвы — категорически запрещено!”.

Паскаль Обье, с которым Наталья успела подружиться, был вне себя от негодования. Энергически поднимая брови, он долго кипятился, возмущаясь идиотизмом советских порядков. Чтобы его хоть как-то утешить, Наташа испекла французам в дорогу румяную гору пирожков. Тающие пирожочки с капустой и мясом! Паскаль Обье, выхватив у девушки ароматный пакет, поскорее унес его в самолет, забыв даже попрощаться. По приезде в Париж, он позвонил Наталье. Сначала в трубке раздалось урчание, потом О-О-О-О-О, а после из этих звуков сложились слова. Бархатистый голос Паскаля заверял, что пирожки так ему понравились, что он никому их не дал. Съел все сам!

Паскальчик был очень симпатичен Наташе. Странно, как среди современных, холодных, расчетливых французов мог родиться человек с такой страстной, любящей, нежной душой. В этом большом лощеном парижанине со смягченным жизнерадостностью гоголевским лицом — так много доброты, шалости, и невероятной искренности.


В честь 50-летия советской власти ЦК Комсомола проводил в Ленинграде международный форум демократической молодежи. Были приглашены делегации из 117 стран. Наталья представляла творческую молодежь Москвы.

Андрон провожал жену. Стоя на скользком беспокойном тротуаре, он был напряжен и не смотрел ей в глаза. Вокруг сновали люди, едко пахло бензином. Наконец, всех пригласили в автобусы. Андрей, поцеловав Наташу, сказал: “Смотри, не изменяй мне в Ленинграде. Мне все донесут”. Она натянуто засмеялась.


В Ленинграде начались бесконечные заседания, экскурсии по городу, а вечерами молодые люди собирались в баре — знакомились, общались, танцевали. Наталья пользовалась большим успехом среди лощеных комсомольских мальчиков.

В один из вечеров Наташа попала в узкую компанию, в которой был художник Илья Глазунов. Шумно, весело, комсомольцы становились все раскованнее, их галстуки сами собой развязывались. Они ухаживали за актрисой, делали комплименты. Вдруг кто-то за спиной сказал:

— А мы думали, что ты сволочь, а ты, оказывается, очень славная девушка!

Наташа обернулась, но так и не поняла, от кого исходила эта фраза.

Разве можно быть в девятнадцать лет сволочью?

Мы думали, что ты вышла замуж за Михалкова по расчету. Михалковским сы-

ночкам очень хорошо живется, за них все делает их папа, — сказал зализанный на косой пробор молодой человек и скривил рот в гаденькой ухмылке, — Вот Илья Глазунов — он молодец! Он всего в жизни добивается сам, ему никто не помогает! Ненавижу мальчиков, родившихся с “золотыми зубами во рту”.

Но ведь они и сами талантливые, — возразила Наталья, — Ведь не папа же за них

кино снимает и в фильмах играет.

Она посмотрела на Глазунова. Он молчал и тонко улыбался. От этой улыбки Наташе стало не по себе. Глазунов часто бывал у Сергея Владимировича, неприлично заискивал перед сановитым поэтом.

Пусть им полегче, чем другим, но, они и сами чего-то стоят, — раздраженно сказала девушка.


Наталья, тяжело дыша, вышла в фойе. Открыла окно, на нее пахнуло свежим сырым воздухом. “Какой кошмар! Мерзкий слизняк! Фу, надоело, завтра же еду в Москву. Голова болит”.

Сзади раздался какой-то шорох, женщина обернулась. Перед ней стоял полный лысоватый человек, робко моргал ресницами:

Можно мне с вами познакомиться. Я из Югославии, профессор социологии.

Зовут меня Музафер Хаджагич, — сказал он на хорошем русском языке, — Вы знаете, я весь вечер наблюдал за вами, от вас идет какой-то свет. Вокруг вас все время были люди, и я стеснялся подойти. Не могли бы вы мне помочь купить пластинки классической музыки, у меня в Москве нет никого знакомых

Наталья коротко кивнула, дала свой номер телефона и ушла.


В Москве Музафер позвонил, Наташа съездила с ним в магазин “Мелодия”. Югославский гость был вне себя от восторга: “Я очень люблю классическую музыку, но у нас в Югославии бедный выбор. Хочу жить в России, на родине Лермонтова, где много пластинок!” Он скупил полмагазина, поцеловал девушке руку, и они распрощались.

Через какое-то время пришло письмо из Сараево, где жил Музафер. Он писал: “Я шел по улице и увидел в витрине магазина красивую фотографию. Это было ваше фото. Оказывается, вы кинозвезда, а я и не знал. Так бесцеремонно попросил Вас сопровождать меня в магазин. Простите”.

Наталья видела Музафера всего два раза, но в этом милом, печальном человеке было что-то щемяще-одинокое, неустроенное. Они стали переписываться. Потом из Сараево он уехал в Париж преподавать в Сорбонне и продолжал часто присылать Наташе письма и нарядные открытки.


… В 70-ом году, когда Наталья с Андроном расстались, ее вызвали в КГБ. Она вошла в унылую комнату, от ее стен сквозило чем-то пугающим. У кагебешников особенный пронизывающий взгляд, по которому их всегда можно распознать. Напротив Наташи сидел, буравя ее глазами, человек в сером костюме. Он начал задавать вопросы:

Наталья Утевлевна, объясните, пожалуйста, почему вы ведете переписку с иностранцами? Вы переписываетесь с Китаем, дали свой домашний, алма-атинский и дачный адреса.

Наташа вдруг поняла, что все ее письма прочитывались:

— Я переписываюсь со своей подругой Ван-Мэй, с которой мы росли и жили в одной комнате шесть лет. Она мне как сестра. Но, как вы знаете, последний раз я ей написала в 67-ом году, ответив на ее длинное письмо, в котором говорилось, что в Китае культурная революция, и что она изучает труды Мао-цзе-дуна и что это очень интересно. Тогда-то я и поняла, что писать Ван-Мэй больше не стоит. Это может быть для нее опасно.

Да, да, — подхватил человек в сером, — Вы могли ей очень навредить. Вы же

знаете, что делают хунвэйбины с теми, кто учился в Советском Союзе. — И внезапно спросил — А почему вы переписываетесь с Югославией и Францией? С неким господином... — и он смешно перековеркал имя Музафера.

С кем, с кем? — вытаращилась Наташа и, воспользовавшись его ошибкой, сказала, — У меня таких знакомых нет.

И он продолжил задавать свои казенные вопросы…

Вы должны доверять тем, кого посылаете за границу. Вы что думаете, я ничего не понимаю?! — неожиданно для самой себя закричала девушка. На следующий день у нее был экзамен по марксизму-ленинизму, и она была, прями-таки, начинена идеологическими фразами, что придало ей революционного духа.

Он уставился на Наталью бараньими глазами и, тушуясь, сказал:

— Я-то вам доверяю и вообще очень хорошо к вам отношусь, но вдруг кто-то другой придет на мое место, прочитает ваше досье и скажет: “Хватит ей ездить за границу!”.

Ну, я думаю, у вас служат умные люди!

Потом Наташа разговаривала еще с каким-то человеком. Этот напротив, был приторно ласков, вежлив, улыбался, но и он также пронзал девушку своими белесыми глазами, от чего леденели ноги.


Домой Наталья вернулась с неприятным ощущением, не понимая, чего собственно от нее хотели? Тут же позвонила Сергею Владимировичу, рассказала все подробно. “Так ты орала н-н-на них?” — весело спросил Михалков — “Молодец! Так и надо, они сразу хвосты поджимают!”.


После поездки в Ленинград, Наташа несколько раз работала от ЦК комсомола на каких-то фестивалях, форумах, съездах. Иногда сидя в коридорах вышеназванной организации, она наблюдала, как снуют с самым озабоченным видом молодые комсомольцы — “Вот бездельники, что они здесь делают?” — злилась девушка. Если бы партийное будущее страны распознало, какие крамольные мысли таятся в этой хорошенькой головке, они бы вырвали из своих рядов “лицемерный” сорняк. Но Наталья продолжала общественную работу, что, впрочем, не помешало ей получить строгий выговор по комсомольской линии.

Как-то Наташе позвонила женщина из райкома комсомола и, не стесняя себя подбором выражений, начала орать на актрису. Смысл ее негодования заключался в том, что Аринбасарова уже два года не платит комсомольские взносы. Наталья, выслушав ее гневную тираду, спросила: “Как ваша фамилия? С кем я говорю?”. Голос, сразу став тише и вежливее, сообщил: “Вас вызывают на бюро райкома”.

Наташа пришла в назначенное время. Комсомольцы, расположившись за длинным столом, не предложили ей сесть:

— Думаете, если ваше личико печатается на обложках журналов, вы можете не платить комсомольские взносы? Вы очень ошибаетесь! По уставу мы должны исключить вас из комсомола!

Наталья, стояла перед ними, понурив голову, смиренно отвечала:

Понимаете, я снялась с комсомольского учета еще в хореографическом училище, потом год снималась, потом у меня родился ребенок. Я просто забыла, что мне надо встать на учет и платить взносы, но я все время активно участвовала в комсомольской жизни. Работала от ЦК комсомола.

Райкомовские работники смилостивились и постановили:

— На этот раз, мы вас не исключаем! Ограничимся строгим выговором.

Позже за свои роли Наталья станет дважды лауреатом премии Ленинского комсомола.


На смену сложным прическам, начесам, величественным “халам” на голове, пришла мода носить волосы распущенными. Наташа тоже стала распускать свои длинные волосы. Наталье Петровне не очень-то нравились новомодные веянья: “Ты так красиво убирала головку. Ну, причеши волосики, как я люблю”. Девушка корчила недовольную рожицу, придававшую ей очаровательное сходство с обезьянкой, но расстраивать свекровь не хотела. Она, стоя перед старинным зеркалом, старательно зачесывала свои черные волосы в балетную головку.

Ой, потанцуй, пожалуйста. Потанцуй! — просила Наталья Петровна, усаживаясь на диван, — Как я люблю, когда ты дурачишься!

Девушка надевала длинную в красный горох юбку с пышными оборками и изображала знойную испанку. Свекровь приходила в детский восторг — брала маленькое Наташино лицо в свои руки и, целуя, говорила: “Ах, ты мое блюдечко любимое!”

Однажды невестка рассказала, как ее папа, сильно рассердившись на Танечку, долго выискивал слово пообидней. И вдруг яростно выкрикнул: “Тарелка!”. Наталья Петровна очень смеялась. Так и получилось ласковое — “блюдечко”.


Летним вечером по правительственной трассе ехала машина, ее вел Пан Игналик. Две Наташи возвращались из Москвы на Николину Гору. Склонив голову, Наталя Петровна сидела на переднем сидении, правила свой новый рассказ. Девушка смотрела на спину Матеньки, на завитки ее мягких, душистых волос. От нахлынувшей нежности и любви, ей хотелось плакать... Наталья Петровна тоже любила невестку.

Войдя в дом, они увидели, полный разгром. Егор со Степой, сцепившись, катались по полу, яростно мутузя друг друга.

— Никакого сладу с ними нет! — пожаловалась Мотя.

Если вы сейчас же не прекратите, я не расскажу вам… из чего сделана скрипка! — Пригрозила Тата.

Внуки, разинув рты, тут же перестали драться. Возведя умоляющие взоры на бабушку, возжелали немедленно узнать, из чего же сделан сей плаксивый инструмент. Дама, выдержав паузу, начала рассказывать. Эта была вдохновенная ода в честь скрипки, красноречию которой позавидовали бы греки!

— Вот видишь, — смеясь, сказала она Наташе — Как их можно угомонить!

Да, но для этого надо знать, из чего сделана скрипка.

Импровизируй. Важно заинтриговать! Не надо ничего запрещать, главное переключить внимание.

У свекрови был сильный и властный характер, она всегда говорила своим внукам: “Я сама главная. Меня надо слушаться”. Внуки обожали и слушались ее, ласково называя Таточкой.

Иногда, будучи в хорошем настроении, Наталья Петровна, налепляла мякиш черного хлеба на зуб и начинала изображать страшную Фердупу Кукусьевну. Мальчишки визжали от восторга, хохотали, пугались… А потом просили попугать их еще. Таточка была самой артистичной бабушкой на свете.


Наташа, не чувствуя себя хозяйкой в доме, на все спрашивала разрешения. Наталья Петровна обижалась, даже сердилась: “Что ты все спрашиваешь? Это твой дом! Бери все, что хочешь”.

И вот однажды Наташа отправилась в сад погулять, увидела на яблоне два маленьких красных яблочка. Ох, уж эта женская тяга к яблокам на дереве! Легкомысленная девушка протянула перламутровую ручку и сорвала два неказистых плода. Поднесла яблочко ко рту и съела. Откуда ни возьмись, как в старинных преданиях, налетел ветер, с неба тяжко закапал дождь. Наталья побежала в дом.

Вечером она спустилась в гостиную, весело мурлыча себе под нос: “Помню, я еще молодушкой была”. Андрон и Никита сидели за столом, Настя разливала чай. Вдруг входит Наталья Петровна с трагическим лицом:

— Кто сорвал два красных яблочка в саду?

— Я.

— Ах, какая жалость! Я наблюдала за этими яблочками, как они зреют. Я хотела оставить их на семена.

— Ой, я не знала, извините, пожалуйста.

Наталья Петровна села на свое место во главе стола, трагическая мина не покидала ее лица. Она, молча, пила чай. И вдруг снова начала причитать по поводу безвременно сорванных чудесных плодов. Наташа покраснела и потупила глаза, а свекровь все не успокаивалась.

— Ах, я так берегла их! Каждый день проверяла, не поклевали ли птицы. И надо было тебе сорвать именно эти яблочки! — она расстраивалась все больше и больше, тяжко вздыхая. Наташа, не выдержав, вскочила:

Ну, что такого в том, что я съела эти два несчастных яблока. Откуда я знала,

что они вам так нужны. Вот всегда все спрашивала, а тут не спросила. Вы мне сами говорили: “Бери, что хочешь. Это твой дом!”. Это не мой дом! Я уезжаю отсюда! — И она бросилась наверх собирать вещи.

Сквозь слезы девушка слышала, как в столовой идет какой-то разговор на повышенных тонах. Двое сыновей упрекали мать. Вдруг из общего гула выделился голос Андрона: “Все, я забираю Наташу! Мы уезжаем с ней на “Аэропорт”! Невозможно так жить!”.

Наталья стала еще энергичнее кидать вещи в сумку…


Лестница заскрипела под грузными шагами. Вошла Наталья Петровна и села на кровать:

Наташенька, прости меня, пожалуйста, старую дуру. Умоляю, не уезжай, а то

все скажут, что со мной и жить нельзя! — И она заплакала. Наташа совсем расстроилась и зарыдала еще сильнее:

Я же не знала, что эти яблочки вам нужны. Ну, съела я их, не спросила!

Потоки слез грозили обрушить дом.

Да черт с ними, этими яблоками! Ну что, ты прощаешь меня? — спросила свекровь, целуя Наташины руки, — Прощаешь?

Они крепко обнялись, и долго хлюпали друг у друга на плечах, клянясь в своих самых искренних чувствах.

После великого потопа Наталья Петровна спустилась вниз. Зашла к Насте с Никитушкой, хлопнула в ладоши и весело сказала:

Вот, поплакала немножко, попросила прощения и семейный конфликт улажен!


8-ое сентября, праздник — Натальин день. Наташа маленькая вошла в уютную светлую спальню Натальи Петровны. Свекровь сидела за столом, что-то писала. В клетке надрывалась канарейка, стараясь усладить слух своей хозяйки.

Поздравляю, Матенька, с праздником! — сказала Наташа, любуясь своей свекровью.

И я тебя поздравляю. Давай, поедем в церковь, причастимся, исповедуемся. Батюшка нам грешки отпустит, — предложила Наталья Петровна.

— С удовольствием!

Храм был совсем недалеко. Служба уже началась, ее вел отец Николай — духовник Натальи Петровны, с которым она очень дружила. Батюшка тихо рассказывал житие святой Натальи. Уютно потрескивали свечи, пахло ладаном, прихожане богомольно стояли, с клироса красиво лилось пение хора, голоса звенели под самым куполом, словно ангельские осанны. Отовсюду на тебя смотрят иконы, каждая имеет свой лик: одни — строгие и карающие, другие — кроткие и радостные. Наташа встала перед иконой Серафима Саровского.

— Ах, как хорошо! Ничего нет красивей православных церквей! — прошептала, крестясь, Наталья Петровна.

Впервые в жизни Наташа исповедывалась. Батюшка задавал ей какие-то вопросы, она отвечала. И вдруг мятежная мысль пришла ей в голову: “По какому праву этот человек, такой же смертный и грешный, как я, отпускает мне грехи?”. Что-то закрылось в сердце девушки, все как будто посерело и на этой беспокойной мысли ее откровения и закончились.

После Наташи, на исповедь пошла Наталья Петровна, долго разговаривала с отцом Николаем. Она любила исповедываться, делая это искренне, ничего не утаивая от своего духовника. А опечаленная невестка опять встала к иконе Серафима Саровского, смотря в его светлое доброе лицо, она думала: “Ведь можно говорить непосредственно с Богом. Все ему про себя рассказать, попросить прощение”. Но что-то внутри не давало покоя. Наташа не понимала, что с ней происходит, и решила посоветоваться с Матенькой. Но так никогда и не посоветовалась. Постеснялась.

На обратном пути женщины зашли в продовольственный магазин — Наталья Петровна хотела что-то купить из продуктов. Продавщицы за прилавком не было. Они прождали несколько минут, и вдруг Тата говорит: “Ну, и где же эта сучка?”. Наташа удивленно посмотрела на свекровь.

— Погрешим, погрешим, а потом снова очистимся! — лукаво сказал Наталья Петровна.

“Поразительны люди, как в них может так легко уживаться высокое и суетное”, — подумала про себя Наташа.

Наталья Петровна была глубоко верующим человеком, но в ней совершенно не было ханжества. Она могла позволить себе разные милые хулиганства. Приводя себя в порядок, она шутливо иногда кидала: “Сейчас немножко насмандолимся, и будет красота!”.

…На съемках фильма “Вкус хлеба” Наташа как-то повторила фразу свекрови Алексею Николаевичу Сахарову: “Сейчас немножко насмандолюсь и приду в кадр”. Он восхищенно удивился: “Ну, Наташа, вы даете, такое словцо ввернуть!”...

Однажды на день рождения Егорка получил от бабушки в подарок большую книгу по живописи с чудными цветными иллюстрациями: “Ты посмотри, Егорушка, посмотри, какая печать, какие иллюстрации! Это тебе не какие-нибудь там пиздюльки!” — и вскидываясь, она заразительно смеялась. У Натальи Петровны это никогда не получалось вульгарно, а было каким-то симпатичным дурачеством.

Она была замечательной рассказчицей. Как-то развеселившись от ее шутки, Наташа воскликнула:

Ах, Наталья Петровна, какая вы смешная!

Ты знаешь, — мягко сказала она — нельзя старой даме, вроде меня, говорить:

“Какая вы смешная!” Можно сказать — “Какие смешные вещи вы рассказываете”. Но сказать, какая вы смешная, не очень-то вежливо.


Андрон работал много, написал для Узбекфильма сценарий “Ташкент — город хлебный” по повести Неверова. Он придумал для Натальи небольшую роль молоденькой чекистки Сауле, которая погибает в поезде. Этого персонажа в прозе не было. Фильм ставил замечательный узбекский режиссер Шукрат Аббасов. Чекистка Сауле — вторая Наташина роль в кино.

Начались вступительные экзамены во ВГИК. Наталья должна была прийти сразу на третий тур, а она никак не могла вылететь из Ташкента в Москву. Стояла жуткая жара, воздух был раскаленный и липкий. Самолеты не летали — не было горючего, двое суток она маялась в аэропорту, безумно волнуясь, что не попадет на последний отборочный тур. На третий день приятель Андрона Али Хамраев — знаменитый уже в те годы режиссер, впихнул молодую женщину в самолет. Она упала в кресло, обливаясь потом и слезами, судорожно повторяя про себя басню Крылова “Волк и ягненок”, которую она собиралась завтра читать на экзамене.

На следующее утро Игнатий Станиславович привез Наташу во ВГИК. Сам Сергей Аполлинарьевич Герасимов и Тамара Федоровна Макарова прослушивали абитуриентов. Наталья механически читала хорошо заученные стихи Пушкина “Желание славы” и, леденея от страха, заметила, что Сергей Аполлинарьевич смотрит на ее ноги, весело улыбаясь — коленки девушки ходили ходуном. Как Наташа потом узнала, пушкинское “Желание славы” было одно из самых любимых стихотворений Герасимова. Для Натальи этот экзамен был обыкновенной формальностью, решение об ее поступлении в институт было принято еще в Париже.

Приехали какие-то журналисты, чтобы снять фоторепортаж, как артистка Аринбасарова поступает во ВГИК. Попросили Сергея Аполлинарьевича сфотографироваться с новой студенткой, на что он, все также посмеиваясь, охотно согласился.

Первый день во ВГИКе Наташа очень хорошо запомнила. Она надела свой любимый, белый костюм с жемчужными пуговками, который ей привез муж из Англии, украсила гладко причесанную голову бантом. Наталья очень нравилась себе в этом наряде, ей казалось, что она выглядит аристократично. Еще никого не зная, Наташа стояла на втором этаже около окна, на ее груди браво поблескивали пуговицы, а сзади над макушкой горделиво реял малиновый бант.

Вдруг к Наташе подошел худенький молодой человек. На его тонком лице под выразительными глазами красовался великолепный шнобель.

Вы Наталья Аринбасарова? Это ведь вы снимались в “Первом учителе”?

Да, — скромно потупив взор, ответила она.

Ой, а я совсем иначе вас представлял! Я-то думал Аринбасарова — высокая и красивая, а вы, оказывается, такая маленькая и невзрачная! — Наталья разинула рот и не нашлась, что ему ответить.

А меня зовут Леня Бердичевский. Я буду с вами учиться в одной мастерской. Только вы на актерском, а я на режиссерском, — важно сообщил он, — Герасимов и Тамара Федоровна набирают сразу две мастерские. Вы этого не знали? — он сделал такие глубокомысленные глаза, что Наташа даже фыркнула, — чтобы режиссеры могли ставить, а актеры играть в их этюдах. К обоюдной, так сказать, пользе и удобству. Я вас как-нибудь позову сыграть у меня.

Благодарствую.

А что и, вправду, позову. Я не шучу. Ну, что же я пошел, было приятно пообщаться. Целую ручки!

Наталья что-то хмыкнула, пуговицы на ее белоснежном костюме грустно потускнели, бант как будто полинял. Замечание Ленечки ошеломило Наташу: “Так вот оказывается, какое я произвожу впечатление!”. Раздосадованная девушка отвернулась к окну.

Вокруг сновали будущие представители советской культуры, имея пока еще совсем неокультуренный вид. Через некоторое время к Наталье подошла незнакомая девица. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не гладко прилизанные темные волосы, как будто чем-то смазанные. На ее лице, казалось навсегда, застыла натянутая противненькая улыбка.

— Ой, вы Наташа Аринбасарова? — сказала она, чуть растягивая слова — А я знаю, где вы живете. Я в вашей квартире бывала. Андрон, когда вы уезжали, давал нам с П. ключи от вашей квартиры. — У Наташи все внутри похолодело.

А кто такой этот П...?

Ой, а вы разве не знаете, это его приятель из Чехословакии. Он же иностранец

и не мог пригласить меня в гостиницу, — бесстыдно откровенничала будущая Натальина однокурсница.

“Ну, и денек. Хочу домой, вымыться и выспаться. Какая же гадость этот ВГИК. Может, я зря сюда пришла?” — подумала Наташа и спустилась на первый этаж.

В вестибюле около раздевалки стояли Сергей Аполлинарьевич с Тамарой Федоровной, о чем-то весело говорили. Они были так красивы, их глаза светились чудесным молодым огнем…


По тому, как хлопнула входная дверь, Андрон понял, что что-то не так с Натальей…

Как ты смеешь давать ключи от нашей квартиры всяким блядям, чтобы они трахались на нашей кровати!

Какая ты недобрая! Может быть, бедной девочке жить не на что! А ты ее так называешь! — неожиданно рассердился Андрон.

Если она этим зарабатывает, это и называется блядство!

Андрей Сергеевич был поражен душевной черствостью жены.


В сентябре всех счастливцев, поступивших в мастерскую к Герасимову и Макаровой, отправили в колхоз на картошку. От корнеплодной повинности Наташа была освобождена, у нее был маленький ребенок. Андрон предложил поехать в Коктебель. Валентин Ежов, Андрей Сергеевич и писатель Рустам Ибрагимбеков решили написать новый сценарий. Кончаловскому очень хотелось снять вестерн. Рустама Наташа видела впервые, он только появился в Москве — деликатный, красивый, он, как восточный шах, ходил в ослепительно белых одеждах, ему тогда не было и тридцати лет.

Наталья с Андреем поселились в маленьком уютном коттедже. Грустно пахло увядающими цветами, чирикали воробьи, воровато подбирая крошки, неподалеку задумчиво плескалось море — такое большое и теплое. По аллеям медленно прогуливались отдыхающие, разглядывая вновь прибывших, которые весело потягивали легкое сухое вино, продававшееся прямо из бочки. Днем купались и загорали, а вечерами мужчины работали. Процесс сочинения сценария проходил весело. Хотели написать для Наташи роль, но через несколько дней Валя Ежов сказал: “Слушай, Наталья, не выходит для тебя роли. У нас получается целый гарем!” — и весело заржал.

В один из вечеров решили устроить пикник на свежем воздухе. По плутающей горной тропинке шумную компанию вел прелестный мальчик — Сережа Цигуль, внук Мариетты Шагинян. Он был похож на языческое божество — хорошенький с пышными смоляными кудрями, чуть мясистей, чем следовало ожидать от его юного возраста и невероятно деятельной натуры. Мужчины несли сумки с напитками и огромную кастрюлю маринованного шашлыка. Шли довольно долго. Когда, наконец, прибыли к излюбленному местечку Сережи, уже совсем стемнело. Кто-то сел нанизывать на шампуры кусочки мяса, остро пахнущие луком, Сережа с Рустамом принялись разводить огонь. И вдруг начал моросить дождик.

Быстро натянув тент, все попрятались под него, твердо решив, что не дадут непогоде испортить радость пикника. Костер разгорелся, и началось веселье. Все быстро захмелели, Валя рассказывал уморительные истории, слушатели покатывались со смеху. А Наташе было очень грустно, она вспомнила Иссык-Куль, прошло ровно три года с той памятной поездки на выбор натуры. Тогда также настырно пахло шашлыком, также рядом был Андрон, но как все изменилось!

Из транзистора неслась какая-то пошлая мелодия, кто-то все время лез с липкими, слюнявыми поцелуями. Женщина тихонечко встала, и поднялась по тропинке в горы. Дождь давно перестал, и легкий теплый ветерок разгонял остатки туч. По прозрачному небу рассыпались яркие, мерцающие звезды. Наталья взобралась на огромный валун, широко раскинула руки и, подняв голову вверх, долго смотрела в небо. В ответ на нее взирала полная луна.

Из Наташиной груди вырвался хриплый стон, в зыбком лунном свете лицо стало еще тоньше, его очертания странно преломились, рот скривился судорогой, придавая Натальиному лицу фантастические черты. Девушка, закатив глаза, глубоко вдохнула, совсем побелела, руки напряглись, и она поднялась, полетела в темное небо. Звезды не приближались, манили все новыми и новыми далями. Наташа вдыхала все глубже, поднималась все выше.

Ей было одиноко и страшно, и в то же время бесконечно сладостно, она посмотрела вниз и увидела костер, пьяно пляшущих вокруг огня людей. Вдогонку ей несся смех. Вдруг стало холодно, и Наталья почувствовала, что ее руки покрываются мелкими капельками, она очнулась на валуне.

Наташа, где ты? — кричал Андрон. Девушка спустилась вниз.

Ты где была? — спросил он.

Где, где — на луне!


Покидая Коктебель, Наташа зачем-то сняла со стены большое зеркало, которое вдруг выскользнуло из ее рук. Вдребезги разбилось. Уезжала Наталья с тяжелым сердцем…


В Коктебеле был написан сценарий “Белое солнце пустыни”. У Андрона изменились планы, приехав оттуда, он и Валентин Ежов сразу же начали работать над “Дворянским гнездом”. Они жили на Николиной Горе, а Наташа, начав учиться, могла приезжать на дачу только в выходные дни. Валечка — талантливый, гениальный рассказчик, отчаянный сердцеед, сибарит. Рассмешив до коликов Наталью, он, весь взъерошенный, только что вставший с постели, подмигивал и шепотом просил: “Наташка, дай “Кончаловочки”. Выпьем немножко, и будем работать!”. “Не давай ему водки, я и так не могу заставить его писать!”. Но любовь к радостям жизни не помешало Вале быть автором огромного количества замечательных сценариев. “Баллада о солдате” до сих пор любимый фильм Наташи.


Наталья уже несколько месяцев училась во ВГИКе. Студенческие годы всегда богаты событиями, проказами, чудачествами. С Наташей на одном курсе учились будущие звезды советского кино — красавец Николай Еременко, три Натальи — Бондарчук, Белохвостикова, Гвоздикова, Сережа Никоненко, Коля Губенко, Вадим Спиридонов… Все было так ново, озорно, постоянно ставились этюды, играть в них доставляло огромное удовольствие. Наталья быстро со всеми подружилась.

В доме литераторов Андрон показывал свою новую картину “История Аси Клячиной”. На просмотр Наташа приехала после занятий, навьюченная кипой потрепанных учебников. После фильма Андрей Сергеевич пригласил друзей на ужин в ресторан Дома Литераторов, гостей было немного — среди них Ия Савина, сыгравшая Асю хромоножку, Гоша Рерберг и другие члены съемочной группы.

Все сели за стол, посреди которого царственно возлежал румяный хряк с восхитительным, поджаристым пятачком. Вошел Валя Ежов с высокой стройной черноглазой женщиной: “Познакомьтесь, это Наташа, мы только что поженились”. Все шумно стали их поздравлять, раздался веселый звон бокалов. Следом за новобрачными в дверь заглянул Игнатий Станиславович:

Ну что, Андрей Сергеевич, скоро мы поедем?

Наташа, поезжай на дачу, а я приеду потом, — не глядя на жену, проговорил Андрон.

Наталье хотелось побыть с друзьями, да к тому же она была очень голодна.

Я хочу остаться, мы же можем потом поехать вместе!

Нет, поезжай сейчас! — Настойчиво сказал он.

Все за столом стихло. Наталья, молча, подхватила свои учебники и вышла из дубового зала. Она шла по узенькому коридорчику, голова кружилась, сердце быстро стучало. Андрей Сергеевич догнал жену:

Наташа, вернись, пожалуйста! — Она резко обернулась к нему.

Ты — говно! Как ты смеешь так со мной разговаривать!

Вернись, я прошу тебя. Все за столом тоже сказали, что я говно.

Вот и оставайся!

И Наталья выскочила на улицу, села в машину, и поехала на дачу с испуганным паном Игналиком, мучительно думая, чем она могла помешать мужу.


Впрямую они с Андроном никогда не ссорились, но ей не нравилось, его, в общем-то, азиатское отношение к женщине. Зимой Наташа с маленьким Егорушкой жили на даче. Любя чистоту и порядок, она тщательно вымывала весь дом, а это два этажа, семь комнат, не считая большой кухни и ванны. Вечером муж приезжал домой и прямо с участка, неся на тяжелых башмаках комья грязи, подымался на второй этаж.

Андрон, ты бы снял сапоги.

Ничего, помоешь, — говорил он, и Наталья чувствовала неприятный запах алкоголя и ресторанной еды.

И в то же время Андрей привозил ей из-за границы красивые вещи, Наталья была очень хорошо одета. Он всегда беспокоился за ее здоровье, она и впрямь чувствовала себя неважно. После голодания на “Первом учителе”, у нее началось малокровие, и было очень низкое давление. Андрон попросил Нину Максимовну Кончаловскую — двоюродную сестру Натальи Петровны, обследовать жену в своей поликлинике.

Нина Максимовна — высокая худощавая женщина, с короткой стрижкой седых волос и постоянной папироской в сухих нервных губах, очень нравилась Наталье. У нее была своеобразная манера разговаривать, слова она произносила резко, не церемонясь, но при этом Наташа чувствовала, что она очень добрый, отзывчивый человек, в котором нет ни капельки фальши. Нина Максимовна была дочь Максима Петровича Кончаловского — знаменитого профессора-кардиолога родного брата Петра Петровича. Она уже тоже была профессором и заведовала поликлиникой института труда. В результате полного обследования Наташиного организма Нина Максимовна сказала:

Наталья, все у тебя нормально, ты здорова. Просто ты слабенькая. Понимаешь, есть люди физически сильные, а есть слабые. Тебе надо много жрать, спать и ни о чем не волноваться.

Я не могу себе позволить много жрать и спать, и не волноваться тоже не получается, такая у меня профессия.

Дело не в профессии! — сказала Нина Максимовна, серьезно глядя на девушку, — Тебе Андрон нервы мотает. Пошли его к черту.


На католическое рождество Наталья пригласила своих однокурсников, приготовила рождественскую индейку, накрыла красивый стол. Ее похвалил только Сережечка Малишевский — это был красивый мальчик с приятным бархатным голосом, потом он будет много заниматься дубляжом фильмов. “Как ты все изящно и вкусно приготовила”, — пропел он, с аппетитом уплетая индюшачью ножку. Остальные ребята, набив свои неприхотливые студенческие брюшки, уже во всю плясали.

Веселье было в самом разгаре, как вдруг позвонил Андрон, сказал, что прилетел из Чехословакии и едет домой. Молодые люди всполошились: “Ой, неужели, мы сейчас познакомимся с Кончаловским!”. Андрей уже тогда был известен, особенно среди кинематографистов. Ехал Андрей Сергеевич долго, и ребята, так и не дождавшись его светлости, разъехались по домам.

Андрон прибыл к двум часам ночи, уставший и взвинченный. “У тебя нет покурить?” — спросил он. Наташа удивилась, Андрей не курил, и не разрешал курить жене. “Ребята выкурили все сигареты” — тихо сказала Наталья. Супруги стали рыться в помойном ведре, ища затерявшиеся чинарики. Нашли несколько сморщенных, изрядно подмокших, вонючих бычков. Пока Андрон сушил их на газе, Наташа накрыла стол, они выпили и закурили.

Андрей Сергеевич потер покрасневшие от усталости глаза и рассказал Наталье, какие ужасы творятся в Чехословакии — советские войска ввели туда танки. Она, как большинство молоденьких женщин, политикой совершенно не интересовалась, Наташа смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, вслушивалась в его трагический, тихий голос, пытаясь отгадать, что она слышит в нем. Девушка не понимала, почему далекие события в чужой стране так его печалят. Она радовалась, что муж вернулся домой, что они сидят за накрытым столом, у них есть сын и все как будто хорошо…

Через несколько дней они готовились к встрече Нового года. Андрон сказал, что пригласил свою знакомую чешку: “Она одинока и очень переживает, что происходит на родине. Надо ее обласкать и обогреть”. Чешку звали Яной, лицо ее не было ничем примечательно, а вот задница поразила Наталью своими невероятными размерами. Было такое впечатление, что под юбку засунули две огромные подушки, которые весело подпрыгивали при ходьбе, не желая делить с хозяйкой ее грустного одиночества. Весь вечер Яна была томной, вяло ела и много пила.


Во ВГИКе началась зимняя сессия, Наташа готовилась к экзаменам вместе с Натальей Гвоздиковой. Они сидели и усердно конспектировали учебник марксизма-ленинизма. Наталья Петровна прислала с шофером утку с яблоками, две худенькие девушки в несколько минут расправились с уткой. Позвонила Нея Зоркая — известный кинокритик, умная и вечно юная женщина, с которой Наташа дружит всю жизнь.

Наташенька, не хотите зайти ко мне в гости? И Андрон обещался прийти!

Спасибо большое за приглашение. Очень хочется к вам, но у меня завтра экзамен. Мы сидим с моей однокурсницей и готовимся.

Заниматься после съеденной утки было тяжеловато, поэтому девушки решили прогуляться на свежем воздухе и заодно заглянуть на минуточку к Нее Марковне.

Девичье появление было неожиданным, но встретили их радушно. “А где же Андрон?” — спросила Наташа у хозяйки. На голос жены, из второй комнатки вышел Андрей Сергеевич, его уши ало пылали. Через некоторое время из этой же комнаты выплыла чешская барышня, ее щеки были приблизительно того же оттенка, что и ушные раковины Андрона. У Натальи перехватило дыхание, но, совладав с собой, она весело спросила:

Андрон, ты сдавал во ВГИКе марксизм-ленинизм? Нам с Наташкой нужна твоя помощь!

Вы что с ума сошли, учить эту дребедень. Скажете на экзамене, что вы убежденные марксистки и вам сразу же поставят отлично.

Наталья ушла с неприятным осадком, но представить себе, что ее мужу может понравиться женщина с таким колоссальным задом, она никак не могла, и поэтому быстро справилась со своими ревнивыми подозрениями.


На зимние каникулы Наташа с маленьким Егором полетели в Алма-Ату погостить у родителей. Там Егорушка сильно заболел, Наталья очень испугалась и решила вернуться в Москву.

Как всегда, была нелетная погода, самолеты задерживались, и в аэропорту скопилось огромное количество народу. Среднестатистический советский мужчина особенной галантностью не отличается — никто места не уступал, и Наташа всю ночь простояла, держа на руках маленького Егора. Рядом с ней неотлучно были родители, сынок капризничал и не хотел идти никому на руки, кроме Натальи. Наконец, объявили посадку на их рейс. Наташа поцеловала маму и папу, ее поразило одинаковое выражение страха на их любящих лицах. Мария Константиновна перекрестила дочь, и она с сыном полетела в Москву.

В Домодедово их никто не встречал. Она позвонила из аэропорта, Андрон был дома.

— Ой, ты уже прилетела? — весело спросил он.

Почему ты меня не встречаешь?

Я вас встречал, но самолет задержался на сутки.

Ведь можно было узнать в справочном, когда он прилетает, — Наташа от

усталости почти теряла сознание,

— Сейчас, я приеду. Ждите меня.


Наталья держала на руках своего больного сына уже больше суток, разговаривать не было сил. Они ехали домой. Вдруг Андрон задумчиво сказал:

Ты знаешь, я перестал тебя чувствовать.

В Наташе все ухнуло вниз.

Ты в кого-нибудь влюбился?

Нет, нет, что ты! Я тебя очень люблю, просто я перестал тебя чувствовать.

Ну, тогда давай расстанемся.

Нет, ты еще учишься, а Егор совсем маленький! Ты не можешь себя содержать.

Приехав домой, Наталья передала больного Егора на руки к Моте, а сама свалилась с высокой температурой. Егорушка сильно переболел гриппом. Он так похудел, что после болезни ему пришлось заново учиться ходить, но это никого, кроме Наташи и Моти, не волновало.


Учеба во ВГИКе отнимала у Натальи все силы и эмоции. И слава Богу! Не было времени задумываться над своими семейными проблемами. Тогда в институте работали замечательные педагоги — Фрадкин, преподававший историю театра, Аносова, Евгений Михайлович Вейцман, всеобщая любимица — Паола Дмитриевна Волкова, она вела историю изобразительного искусства. Паола Дмитриевна — хорошенькая молодая женщина, остроумная, образованная, и так по-доброму относившаяся к своим нерадивым ученикам. Наташа дружит с ней и по сей день.

Наталья целыми днями пропадала во ВГИКе, она была среди своих однокурсников, молодых ребят, которые ей казались такими талантливыми. Как бы ей не было тяжело, она ни разу не позволила себе прийти в институт не в форме. Через много лет Наталья Гвоздикова сказала:

Господи, Наташа, у тебя происходила такая драма в жизни, а мы ничего не замечали. Ты всегда была весела и приветлива.

Женщина всегда должна быть на двадцать пять процентов веселее, чем на то есть основания!


После первого курса Наталья поехала сниматься в Киргизию в фильме “Джамиля” по повести Чингиза Айтматова. Режиссером была Ирина Поплавская, съемки проходили в Киргизии. Проехав в открытом газике триста пятьдесят километров, Наташа добралась до Каджисая — поселка на берегу Иссык-Куля. После экзаменов она была уставшей, весила сорок пять килограммов, группа была слегка разочарована, мужики говорили: “Это что за Джамиля, это половинка Джамили”. В дороге ее продуло, и она заболела, поднялась температура 39.5, но сразу по приезде надо было идти в кадр. Снимали ее веселые пробеги по горной речке — пленки не жалели, делали много дублей. Через несколько часов работы Наталья свалилась, медсестра сделала укол от сердечного спазма и запретила продолжать съемку.

Джамиля — степная девушка, дочь табунщика, она должна быть крепкой, красивой, ловкой, на нее заглядываются все аульские парни. Для роли Наташе надо было срочно поправиться. Во Фрунзе, ее поселили в гостинице ЦК, где была замечательная столовая, там очень вкусно готовили и продавались всякие дефицитные продукты — осетринку, прозрачную севрюгу, черную паюсную икру. Наталья со всем старанием принялась есть. Ходила раненько утром на крикливый азиатский рынок, выпивала стакан густых сливок с горячей лепешкой. От такой усиленной диеты Наташа быстро прибавляла в весе, на ее бочках равномерно расположились одиннадцать килограммов, щеки приобрели незнакомый им розовый оттенок, силы так и играли в девушке.

Но на душе было тревожно. Егорушкина няня уехала к себе в деревню, и мальчика на все лето отправили в Подмосковье с совминовским детским садом. Наталью не отпускали со съемок четыре месяца, единственно она смогла слетать на два дня в Ленинград на кинопробы для фильма-оперы “Князь Игорь”. Актрису пробовали на Кончаковну — ей очень хотелось сыграть эту роль, поэтому она усердно учила арию, чтобы абсолютно синхронно попадать артикуляцией в голос оперной певицы. Пробы были неудачными — Наталья не подошла.

В это время Андрон снимал в Ленинграде “Дворянское гнездо”. Наташа приехала к нему в гостиницу “Советская”, зашла в номер-люкс. Села на кровать, взяла подушку, вдохнула ее запах, пахло казенно-чисто. Долго ожидая мужа, она задремала. Ей снились странные сны — кричащие птицы с человеческими лицами летали вокруг нее, она чувствовала дуновения их мощных крыльев. Одна из птиц приблизилась и стала клевать Наташу в плечо, девушка отмахивалась от нее, но птица не улетала. Наталья открыла глаза, около нее сидел Андрон, грустно смотрел на жену. Обнялись. Ей было так хорошо рядом с ним.

Пошли ужинать. В ресторане нас все ждут!

За большим столом сидели — Гога Рерберг, Миша Ромадин, Беата Тышкевич — польская актриса, кинозвезда, Коля Двигубский — красивый, молодой мужчина с серо-голубыми глазами, замечательный художник. Вся компания радостно приветствовали Наталью.

— “Ты чудно выглядишь!” — заметила Беата, целуясь с Наташей, — “Такая загорелая, как шоколадка!”.

После первозданной, естественной Киргизии Наталье было странно смотреть на этих холеных рафинированных людей, они ей казались такими манерными. Андрон все время куда-то уходил, Наташа чувствовала себя лишней.

На следующий день она поехала с киногруппой в Павловск. Там снимали сцену объяснения Лаврецкого с женой. Андрон долго репетировал с Беатой.

Не получается, не получается. Не то, — бормотал он. Наталья, сидя неподалеку, думала: “Эх, дал бы он мне сыграть эту сцену! Как я ее чувствую!”.

Актеры не любят, когда их коллеги смотрят репетиции, поэтому Наталья, чтобы не мешать, пошла в музей. Она бродила по прекрасным залам дворца. Из золоченых рам на нее надменно взирали царские особы, и вдруг она отчетливо поняла, что все рушится в ее жизни.

Провожая жену, Андрей Сергеевич ласково сказал: “Все будет хорошо, дружок!”. Тон, сама эта фраза, торопливый поцелуй… ““Дружок!” — он так никогда не называл меня”. Наташа улетела в Киргизию.


В ноябре вернулась в Москву, вошла в запыленную, нежилую квартиру, пахло чем-то грустным, умершим. Егор с Мотей были на Николиной Горе. Наташа позвонила на дачу, Мотя обиженно сказала: “Что же моего Егорушку за все лето никто не навестил! Когда его привезли из детского сада, он никого не узнавал. Все только ел и ел, по три раза в день на горшок ходил и ни с кем не хотел говорить!”. Наталья поняла, что дальше так не сможет…

Потом была нелепая сцена в их квартирке — она сказала Андрону:

Так жить безнравственно. Мы с Егором никому не нужны. Напиши, что ты согласен на развод. Пока не напишешь, я тебя не выпущу из квартиры!

А что ты будешь делать, одна с маленьким ребенком?

Уеду воевать во Вьетнам.

Он воспринял это всерьез.

Пиши бумагу! — сказала Наталья, загородив дверь.

Андрон написал на листочке: “Я, Кончаловский Андрей Сергеевич, согласен на развод с моей женой Аринбасаровой Натальей Утевлевной”. И выскочил из квартиры. Сбегая вниз по лестнице, он весело крикнул: “Дурочка, эта бумага не действительна. Это все не так делается!”.


Наталья уже была студенткой второго курса. Из-за пропущенных трех месяцев, ей приходилось много заниматься, чтобы сдать зимнюю сессию. Она жила в Москве, а Андрон почти все время на даче, заканчивал картину “Дворянское гнездо”. Домой приходил редко, поздно, часто выпивший, объясняя, что у него была деловая встреча. Утром маленький Егорушка радостно вбегал в комнату, чтобы расцеловать маму. В порыве нежности мальчик будил отца, Андрон вскакивал, сажал его на табуретку и говорил: “Как ты смеешь будить папу! Вот сиди и молчи, пока папа не проснется”. Огромные Егоркины глаза наполнялись слезами, он не мог понять, за что его наказывают. Наташа никогда не встревала в такие моменты, чтобы не подрывать отцовский авторитет, но до сих пор у нее больно сжимается сердце при воспоминании о глазах сына.

Удивительно, как маленькие дети чувствуют, когда что-то происходит. Егорушка был очень жизнерадостным ребенком, все время придумывал какие-то истории, любил фантазировать, много рисовал, мастерил, но вдруг вбегал в Наташину комнату, пытливо смотрел на мать, спрашивал:

Мамочка, ты не плачешь?

Нет, нет, мое солнышко.


На “Мосфильме” Андрей Сергеевич для своих друзей и близких устроил просмотр “Дворянского гнезда”, пригласил и Наталью. Она вошла в маленький просмотровый зал, там сидело всего несколько человек. Наташа сразу обратила внимание на крупного мужчину в красной рубашке и в черных потертых джинсах, который держал в одной руке батон любительской колбасы, а в другой — буханку черного хлеба. Увидев Наталью, человек протянул ей вкусности, знаком приглашая угоститься. Наташа отрицательно покачала головой.

Познакомься, — сказал Андрон, — Это Шон Коннери.

Меня зовут Наташа.

Ты что не знаешь, это же Джеймс Бонд, — тихо сказал жене Андрон, — Миллионер. У него свой остров и личный самолет.

Но она не видела ни одного фильма про легендарного агента ОО7, перед ней был просто немолодой, лысеющий мужчина с теплыми приветливыми глазами, который с большим любопытством всех разглядывал.

Посмотрели картину, отправились, как всегда, в ЦДЛ. С Натальей в машине сидела француженка Марина Потон: “Ах, какая картина! Как красиво снято! Как замечательно играют артисты! Какой Андрон талантливый!” — всю дорогу восторгалась она — “Наташа, а вам понравился фильм?”. “Очень красиво. В Париже русским эмигрантам картина будет нравиться”. Наталья задумчиво уставилась в окно…

В Центральном доме литераторов Андрон снял весь дубовый зал на всю ночь, был накрыт стол a la russe со всеми обязательными деликатесами — много водки, веселых, на все готовых женщин, оглушительной музыки. Все пили, произносили тосты, поздравляли режиссера с замечательной картиной. Взволнованный Андрон суетился, улыбался, он выглядел вполне счастливым. Наташа чувствовала себя не в своей тарелке.

Уже было совсем поздно, но все продолжали танцевать, никто и не думал расходиться. К Наташе время от времени подходил Николай Львович Двигубский, задавая один и тот же вопрос:

Что вы грустите, Наташенька?

Я просто немного устала.

Она сидела одна, думая о своем. Скучно, но уходить не хотелось.

На другом конце стола расположился Шон Коннери, изрядно уставший от русского гостеприимства. Он рассеянно смотрел по сторонам, и вдруг их глаза встретились. Наташа неожиданно для самой себя скорчила ему рожу, и быстро отвела взгляд. Когда они снова посмотрели друг на друга, знаменитый актер и миллионер состроил наисмешнейшую физиономию, засмеялся, вскочил, схватил девушку за руку, и потащил танцевать. Они отплясывали что-то невообразимое, Наташа быстро выбилась из сил. Он, подхватив ее на руки, начал кружить по залу.


Андрей Сергеевич писал сценарий “Последний день Маншук”. В Казахстане были две героини Советского Союза — пулеметчица Маншук Маметова и снайпер Алия Молдагулова. Наталье было трудновато представить себя в роли девушки-снайпера, которая часами высиживает свою жертву, потом, прицелившись, хладнокровно убивает ее. Наташе была интереснее трагичная судьба Маншук Маметовой. До войны отца Маншук арестовали и расстреляли, как врага народа, а юную девушку исключили из института. И тогда мать впервые сказала Маншук, что они ее приемные родители, и что она может отказаться от своего неродного отца. “Вы — мои родители, и я никогда не откажусь от вас! Я своей жизнью докажу, что папа не был врагом народа!” — ответила Маншук.

Когда началась война, Маншук Маметова поступила на курсы пулеметчиков, закончив их, пошла на фронт. Храбро сражаясь за Родину, она погибла под городом Невелем, посмертно ей присвоили звание Героя Советского Союза.

Андрей Сергеевич писал сценарий, учитывая актерские возможности Натальи. Маншук — совсем молоденькая девушка, почти что девочка, живущая единственной целью бить врага беспощадно и неутомимо, и сделать, как можно больше для победы. Андрон придумал роль и для Никиты. Он сыграл лейтенанта Ежова, который ухаживал за Маншук — единственной девушкой среди бойцов. У Андрея Сергеевича не получилось снять фильм самому, и за постановку картины взялся известный казахский режиссер — Мажит Бегалин. Мажит — чудный, добрый, интеллигентный казах, живущий в Москве. Его все любили. Мажит, как и Наташа, был учеником Герасимова. Он учился на знаменитом курсе молодогвардейцев — первого послевоенного набора. Весной 69-го года начались съемки под Москвой.

К несчастью, в это время тяжело заболела Мотя, после перенесенного гриппа у нее началось осложнение. Бедная женщина ничего не могла есть и пить, как только она что-нибудь проглатывала, у нее начиналась сильная рвота. Мотенька не вставала с постели, страшно худела, а температуры не было. Встревоженная Наталья позвонила Нине Максимовне. Доктор велела немедленно привезти Мотю к ней. Напуганный не меньше Наташи, Игнатий Станиславович отвез Мотеньку в больницу, Наташа с маленьким Егором осталась одна, ожидая известий. Притихший Егор все поглядывал на маму своими огромными черными глазами, полными беспокойства.

По прошествии нескольких томительных часов позвонила Нина Максимовна:

— Мы ее обследовали, ничего у нее не нашли. Сердце, почки, печень — все здоровое. А не может ли она симулировать?

Как может она симулировать, ее по десять раз на дню выворачивает.

Ну, не знаю, — сказала Нина Максимовна — Отсылаю ее домой!

Минут через пятнадцать она перезванивает:

— Сволочи! Паразиты! Что вы с ней сделали?! Ты знаешь, что у нее? У нее энцефалит. Воспаление мозга. Это осложнение после гриппа. Мне и в голову не пришло показать ее невропатологу. Я уже хотела ее отправлять, но тут зашел ко мне в кабинет невропатолог и сразу поставил диагноз. Ее нужно срочно класть в больницу. Она может или умереть, или остаться на всю жизнь идиоткой!

От страха и волнения Наталья чуть не сошла с ума. Сломя голову, помчалась в литфондовскую поликлинику. Непонятно как, ей удалось уговорить главврача устроить не прописанную в Москве Мотю в “боткинскую” больницу. Егорушку пришлось отвезти в Алма-Ату.

Наташа разрывалась между съемками и больницей. Мотя, пролежав два месяца, уехала к себе в деревню, в Курскую область. Слава Богу все обошлось! Дома на свежем воздухе и чистых продуктах она скоро поправилась. Осенью опять вернулась в Москву.

Никакой поддержки со стороны Андрона в этот мучительный период не было, она даже не знала, где он был в это время. Женщина подала на развод. Андрон согласился.


В мае Наташа прилетела со съемок из Белоруссии, предстояла официальная процедура развода, тогда же расстались и Никита с Настей, между их супружескими жизнями была странная параллель.

В районном загсе Наталье и Андрону было назначено время на двенадцать часов. Погода стояла весенняя, природа ужа принарядилась к многочисленным майским праздникам. Настроение у девушки было светлое, это так поражало ее и не вязалось с предстоящим разводом. В этот день в суде рассматривалось еще несколько дел, молодым людям пришлось дожидаться до трех часов. Они сидели в тесном коридорчике районного загса, оживленно болтали. Андрей Сергеевич расспрашивал, как идут съемки, Наталья охотно ему рассказывала. Что-то вспоминали, чему-то смеялись.

Слушай, посмотришь на нас со стороны, так можно подумать, что мы с тобой расписываться пришли, а не разводиться! — сказал Андрон и весело заржал.

Наташа тоже улыбнулась.

Андрон, сейчас мы разводимся, скажи, ты мне изменял?

Нет, никогда!

Наконец, пригласили в зал заседания суда, несколько минут молодые люди были одни. Неожиданно вошли три женщины. Представление началось! Наталья, увидев, как неподкупные представители правосудия подобострастно раскланялись с Андреем Сергеевичем, поняла, что обо всем уже договорено.

Их неподвижные лица, со строгими глазами, смотрящими из-под блестящих очков, сдержанные, бесшумные движения страшно рассмешили Наташу. Она залилась смехом. Ее голос странно звенел в душном, пропитанном бюрократизмом зальчике.

Прошу вас быть серьезней — это очень важный момент в вашей жизни! — сказала самая дородная из женщин.

Наталья посмотрела на нее, та как-то странно съежилась. “Вот оно — наше правосудие. Как все просто! Пригласил на просмотр фильма, поговорил, сделал безобидные подарочки, и они готовы все решить так, как ему нужно!” — восхищалась Наталья мужем.

Их поспешно развели, даже не спросив Наташу о ребенке. После законной процедуры Андрон пригласил бывшую супругу отобедать в “Националь”.


Этим же летом Сергей Аполлинарьевич начал снимать фильм “У озера”, специально для Наташи он написал небольшую характерную роль — молоденькой девушки-балеринки. Каким-то удивительным образом Герасимов и Макарова все узнавали о своих учениках, знали и о переменах в Натальиной жизни.

Параллельно она продолжала сниматься и в “Песне о Маншук”. Наташа работала изо дня в день, страшно уставала. В военной картине нагрузки актрисы, наверное, были такими же, как у Маншук на фронте, разве что не было смертельной опасности. В группе никто кроме Мажита Бегалина не знал, что Наталья разошлась с Андроном. Никита, приезжая сниматься, был с Наташей дружен и ласков, репетировал с ней какие-то сцены, пробуя свои режиссерские силы.

Однажды он сказал Наталье: “Мне очень жаль, что вы с Андроном расстались, ты привнесла в нашу семью то, чего в ней никогда не было”. Наташе стало тепло от его слов.


Никита заканчивал режиссерский факультет ВГИКа и фонтанировал разными творческими задумками. Как-то он сказал Наталье: “Хочу, чтобы ты у меня в каком-нибудь фильме сыграла девушку-красноармейку, которая командует отрядом мужиков. Она с ними не может спокойно разговаривать, она на них только орет сплошным матом, до синевы. Лихая девушка, которая подзывает коня свистом, на ходу вскакивает на него! Все ее до смерти бояться!”. Увидев фильм “Свой среди чужих”, Наташа к великому своему разочарованию обнаружила, что характер, придуманный для нее, воплотил в жизнь Сережа Шакуров.

А однажды Никита, смеясь, сказал: “Наталья, а давай поставим Шекспира, ты будешь играть Гамлета. Представляешь такой маленький, женственный, педерастичный Гамлет, да еще косой”.

Через год Никита пригласил Наташу на роль девушки штабистки в свой дипломный фильм “Спокойный день в конце войны”. Это был очень радостный период в жизни Натальи.


За роль Маншук Маметовой Наташа получила три премии. О ее работе много писали. А главное, Наталья поняла, что может работать самостоятельно, этот успех был очень важен для молодой актрисы, после “Первого учителя” она должна была подтвердить свою актерскую состоятельность. Ей всего двадцать три года, впереди вся жизнь, как важно не сломаться, не изменить самой себе.


Наталья Петровна и Сергей Владимирович очень расстроились, что Наташа рассталась с Андроном. Таточка грустно сказала: “Только на тебя у меня была надежда, что ты мне кружку воды в старости подашь”. А Сергей Владимирович как-то привез свою соседку, чтобы показать ей Наташину двухкомнатную квартиру: “Мы пробьем стену, отдадим тебе одну комнату нашей квартиры, у тебя получится трехкомнатная. Будешь жить с Егором рядом с нами!” — предлагал он. Но обмен не состоялся, у Натальи были совсем другие планы.

Вскоре она вышла замуж за художника Николая Двигубского. Коля родился в семье русских дворян, уехавших во Францию с первой волной эмиграции. В Париже он закончил академию Поля Колена как художник подавал большие надежды. В 56-ом году его родители, страшно тоскуя по России, приехали на родину. Слава Богу, в эти времена вернувшихся из эмиграции уже не отправляли в лагеря. Они остались жить в Москве… Но это уже совсем другая история.

Через два года у Егора родилась сестричка Катя, которая и написала эту книгу.


* * * | Лунные дороги |