home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6

Поле камней

(Империя, Пещеры, осень 6999 года от Сотворения Мира)

Нора Виттенштайн как следует поплакала, потом заснула, а когда проснулась, не сумела понять, сколько же времени прошло – мешало отсутствие дневного света.

Она осторожно осмотрелась, комната оставалась пустой, но в ней оказалось два выхода, один, прикрытый занавесью из пестрой грубой льняной ткани, был тем самым, которым пользовался альвис, второй, узкий лаз, скрывался за прикрепленной к стене плетенной из камыша циновкой. Нора отодвинула препятствие и осторожно заглянула в отверстие. В пещерной темноте горел очаг, дым от него поднимался вверх по трубе, сделанной из глиняных кирпичей и переходящей в каменный дымоход, который, в свою очередь, исчезал в скальном потолке.

Алиенора тихо проскользнула в дверь, и ее тут же остановил резкий окрик. Девушка обернулась – источником крика оказался странного вида старик. Его неровные седые волосы, видимо, были просто обрезаны ножом, темную сухую кожу на круглом, одутловатом безбородом лице прорезали бесчисленные морщины, круглые заплывшие глаза глядели упрямо и злобно.

У твари не было кисти правой руки. Сделав обрубком руки неопределенный жест, который можно было истолковать как приглашение садиться на плетеную подстилку, старик изрек нечто, оказавшееся фразой на исковерканном имперском языке:

– Сатись. Пить хотчешь?

Потом ловко, одной рукой извлек откуда-то вторую кружку, наполнил ее молочно-белой жидкостью из аккуратного кувшинчика и подал ее Норе. Непрозрачная жидкость ничем не пахла. Нора попробовала сделать вид, что отхлебнула, слегка смочила жидкостью губы. Бесцветные глаза старика заметили ее маневр, лицо сморщилось в злой гримасе, обнажились прекрасно сохранившиеся острые зубы. Растерявшись, она зажмурилась и сделала большой глоток. То, что на вид было так похоже на молоко, на вкус напоминало нечто среднее между жидким огнем и простоквашей – сочетание омерзительное. Глядя на кашляющую девицу, старик хрипло захохотал, будто пролаял, и показал еще один образец высокого имперского слога:

– Мой сын место полесных весчей таскат сюда клупых бап.

Он был зол и раздражен и доволен подвернувшимся развлечением. На этот раз Нора лучше уловила смысл сказанного, встала и поспешно вышла обратно в первую комнату, оставив мерзкого старика наслаждаться выпивкой в одиночестве.

Странно, за ней никто не следил и никто не помешал ей откинуть пестрый тканый полог и выйти наружу. Там оказался коридор: неровные стены, угловатый излом камня над головой и тесная тропинка под ногами. В «коридоре» стояла бы кромешная тьма, не проникай туда свет из «комнаты». Норе пришлось вернуться обратно за лампой. Ход был очень странным, не похожим на обычные, естественные пещеры, все-таки относительно ровный пол, наверняка обработанные рукой каменотеса стены. Стены терялись в темноте, потолок, как оказалось, совсем не был низким. Дочь Виттенштайнов никогда не задумывалась, как возводят стены бургов, прокладывают прочные дороги, какими трудами поднимают стены столичных храмов.

Но тут она поневоле прикинула, сколько усилий потрачено на то, чтобы высечь в камне такой длинный проход. Получилось – очень, очень много.

По обеим сторонам коридора на неравном расстоянии друг от друга были устроены неправильной формы проходы, занавешенные изнутри плетенными из камыша циновками или грубой тканью. Девушка осторожно отодвинула одну из циновок, за ней открылась комната, почти такая же, как та, из которой вышла сама Нора. Неровные каменные стены, неправильной формы потолок, рухлядь на полу, глиняная посуда. В углу комнаты что-то притулилось, то ли груда тряпья, то ли скорчившаяся фигура, фигура чуть шевельнулась, когда на нее упал свет – это была женщина лет тридцати, очень худая и изможденная, спутанные грязные волосы наполовину скрывали лицо. Женщина сидела на корточках, уперев подбородок в стиснутые поверх колен руки, и смотрела неподвижными глазами в темный угол. Алиенора ощутила инстинктивное родство людей, погруженных в несчастье, и осторожно дотронулась до плеча незнакомки:

– Ты кто?

Женщина подняла на нее расширенные безумием глаза, зрачки сузились, взгляд стал более осмысленным, и незнакомка, пружинисто распрямившись, куницей бросилась на девушку, стараясь ухватить ее за шею. Женщина что-то кричала на непонятном языке, в ее словах билась боль и ненависть. Нора вырвалась, оставив клок волос в чужих цепких пальцах, выскочила в коридор и бросилась обратно – туда, где взяла лампу. К счастью, лампа не разбилась, и в слабом свете было заметно, что странная женщина не пытается пуститься вдогонку.

Прежняя комната оказалась уже занятой – в углу сидели двое детей, мальчик лет восьми и трехлетняя девочка. Мальчишка был черноволос и чем-то походил на альвиса, которого Нора совсем недавно пыталась победить в честном бою. Девочка с потоком волос морковного цвета держала за ошейник и гладила любимую собаку Виттенштайнов – Мышку. Наверное, девчонка сделалась бы вороватой конопатой дрянью, если бы жила на солнце, подумала Нора. Но малышка казалась очень бледной, худенькой и смотрела испуганно. Кожа на тонкой детской руке, вцепившейся в серебряный ошейник, была белой почти до синевы. Такса, узнав хозяйку, одобрительно взвизгнула, перевернулась на толстый бок и завиляла хлыстиком хвоста.

– Эге. Девица Нора, похоже, проиграла битву с Иланой.

Нора резко обернулась, за спиной обнаружился ее главный враг, тот самый альвис-оскорбитель.

– Не лезь к ней, понятно? Вообще туда не ходи. Илана не в себе. Она тебя порвет на части, чужачка, а я не собираюсь повсюду ходить за девицей Норой и спасать ее от заслуженной трепки после каждой устроенной глупости.

Обстоятельства не располагали к продолжению словесной битвы – дочь Виттенштайнов решила, что ради истины стоит проигнорировать наглость негодяя.

– А что случилось с Иланой?

– Тебе все еще не ясно? Илана сумасшедшая.

– Почему?

– То, что твои братья там, наверху, сделали с ее родными, вполне достаточная причина. Если ты так любопытна – их сожгли. На медленном огне.

Альвис повернулся, чтобы уйти.

– Подожди!

– Чего тебе еще надо? Ты не у себя в поместье, девица.

– Как тебя зовут?

– Дайгал.

– Как долго я пробуду в этих подземельях, Дайгал?

– Что, не нравится? – альвис обернулся, уходя. – Мы проводим здесь всю свою жизнь.

«…А поставленного перед лицом священного трибунала следует вопрошать трижды – верует ли он в Создателя нашего и святых. Ежели обвиняемый не верует, его следует судить как отступника, верует – как извратителя».

(Брат Руис. «Руководство страждущему инквизитору»)

Теплым днем ласковой ранней осени жители Эберталя собрались на обширном пастбищном пустыре близ городской стены, чтобы увидеть зрелище, ставшее в последние годы не таким уж редким, но еще не вполне им прискучившее. Праздник устраивала инквизиция.

Наименее занимательной разновидностью подобного зрелища считалось торжественное отречение от сатаны старух-колдуний, пойманных на порче скота и тому подобных прегрешениях. Старухи, как правило, охотно отрекались и отделывались надеванием позорного балахона и чтением внушительного списка молитв, которые по неграмотности приходилось твердить вслед за измученным священником трибунала – перечницы дьявола нередко глуховаты.

Заметное оживление у зрителей вызывала публичная экзекуция авторов сатирических виршей, нецеломудренно прикоснувшихся к легендам о праведницах и мученицах Империи. Писаки терпели тщательную порку с мужеством, прямо пропорциональным поэтическому дару, а крамольные рукописи продавались потом из-под полы по утроенной цене.

На этом символические наказания заканчивались. За повторное отступничество полагался костер, поэтому более всего страдали несчастные, которые ради заработка стойко промышляли магическими афродизиаками на заказ: пышнотелая ведьма-алхимичка, на костре, в широченной покаянной робе, сплошь покрытой стилизованными изображениями вызванных ею прегрешений, по замыслу святых отцов являла собою чрезвычайно поучительный символ.

Случалось, казнили родовитого, просвещенного поклонника Сатаны. Таких просто боялись, и страх уничтожал самую возможность сочувствия.

В тот день предстояло зрелище пятого рода, и люди, удобно и без лишней толчеи расположившиеся на просторном пастбище, деловито переговаривались.

– А почему жгут, а не вешают?

– Дурак, если бы они были заговорщики из знатных, им бы головы срубили, если бы бандиты-разбойники – повесили, фальшивомонетчики – сварили в масле, а с альвисами что еще делать, если не жечь?

– А разве они не бандиты?

– Бандиты, конечно, но не совсем. Вот Мартин, брат жены моего дядюшки, – настоящий был бандит, правильный. Двадцать душ погубил, но под землю не спускался, с дьяволом не знался и десятую часть добычи в церковную кружку опускал. Во всяком правильном бандите своя малая правда имеется. Правда, когда Мартина поймали, не помог ему святой Никлаус, все равно повесили.

– А альвисы в бога не верят…

– У них вместо бога дьявол! Говорят, они трупы своих жрут!

– Нет, они нас жрут!

– Твои мозги, похоже, уже сожрали.

– Иди ты… в пещеру.

– Сам туда проваливай.

Звуки ссоры заглушила крикливая торговка свежими булочками. Наконец, подъехала открытая повозка с осужденными – в сопровождении конной стражи, под надзором секретаря трибунала в аккуратной маленькой двуколке. Приговоренные разочаровали – бледные, покалеченные, оборванные, они едва держались на ногах.

– Ну и чучела.

– Может, что-нибудь интересное покричат, пока их жечь будут. Вот два года назад колдуна жгли, так он на костре о конце мира пророчествовал.

– Они нашего языка не знают.

– Глупости.

Повозка накренилась, ткнувшись о камень, и встала. Стража оттеснила пропащую четверку к столбам. Казнимых огнем обычно приковывали цепью, что и было немедленно проделано. Подмастерья мэтра-исполнителя подвинули поближе вязанки хвороста, на топливо брызнули жидкого масла.

– А почему им священника из обители для исповеди не прислали?

– Ты добряк, а все же тупая голова. Если бы им священники были нужны, так это были бы не альвисы, а просто бандиты, их бы повесили, а не сожгли.

– Так что, если разбойник в храм ходить перестанет – он альвисом станет?

– Эй-эй! Молчи. Ишь, чего удумал, длинноязыкий! А ты тоже хорош – соблазняешь мужа моего на греховные слова…

– Тебе везде сугубые грехи мерещатся, Марта. С чего бы это? Эге.

Марта густо покраснела.

Казнь не начиналась – опаздывал император. Разговоры перешли в сумбурные выкрики, толпа теряла терпение. Преступники безмолвно ждали – двое в полубессознательном состоянии почти повисли на цепях, двое других, придерживаемые железом, переминались у столбов, опустив головы.

Один из них поднял помеченное свежим синяком круглое лицо и что-то негромко сказал соседу. Расстояние от столба до столба позволило приговоренным обменяться несколькими фразами. Если бы жители Эберталя понимали чужое наречие, они бы услышали следующее:

– Что ты сказал этим отступникам в черных масках, брат? Тем, что знают наш язык?

– Ничего.

– А те двое?

– Они мало знали.

– Значит, сказали.

– Они долго молчали, у каждого есть предел терпения. Осуждаешь?

– Скоро это все кончится?

– Не знаю. Наверное, ждут своего вождя. Потерпи еще немного. И прощай.

– Прощай, брат. Легкой тебе дороги за последнюю черту.

Подъехала карета Гизельгера – массивный закрытый экипаж, запряженный шестеркой белых лошадей.

Глашатай читал приговор, голос гас на обширном, распахнутом навстречу небу пространстве, половина слов потерялась.

– …вступив в преступный сговор с дьяволом… покусились на целостность… и покой подданных ее…

Видимое ничтожество осужденных не вязалось со столь внушительным перечнем. Толпа насмешливо гудела.

– На чего там целенькое они покусились?

– …не признавая святого авторитета… виновны в грабежах, убийствах и осквернении…

– Эй, парень, а чего они осквернили-то? – опять раздался чей-то непочтительный выкрик.

– …приговариваются к казни без пролития крови…

Правитель Церена не вышел из экипажа – махнул рукой в окно, приказывая палачу начинать. Вспыхнул промасленный хворост, взвилось пламя, ахнула толпа. Смех утих, сменившись растерянным ропотом. Дрожал раскаленный воздух, но людям показалось, что стало холоднее. Быть может, в этот момент поле камней осенила своим крылом невидимая птица истины или попросту усталость изменила настроение – многих эбертальцев коснулось странное чувство душевного родства с осужденными. Люди молчали. Ревел огонь, трещал хворост, сноп жирного дыма, подсвеченный оранжевыми искрами, уходил в небо.

Низкое слоистое облако с лиловым дном затянуло небосвод, погасив теплый свет дня. На враз осунувшиеся лица, на глазницы и щеки, легли глубокие серые тени, резко, пронзительно повеяло сухим холодом – стелющийся кругами по полю ветер примял редкую траву, сорвал с голов легкие цветные шапочки, поднял в лет тучу колючей пыли и бешено крутящимся смерчем налетел на костер. Приток воздуха раздул пламя – огонь вокруг четырех столбов взревел, слился в единую бешено клубящуюся стену и нестерпимым жаром оттеснил прочь оробевшего мэтра-исполнителя. Церемония оказалась безнадежно испорченной.

Взмыла вверх стая жалящих искр – зрителей осыпало мелкими брызгами пламени и горящими головешками. Послышались испуганные крики. Растерянные люди заметались, уворачиваясь от ожогов. Ревел костер, испуганно причитали женщины, заходилась криком потерявшаяся в суматохе девочка.

Пылающий град застучал по крыше императорского возка, кучер без приказа хлестнул лошадей, разворачивая карету. Гизельгер откинулся на сиденье кареты, отметил про себя побелевшие губы и печальное лицо сына и наследника.

– Ты хотел поговорить со мной?

– Что на самом деле сделали эти четверо?

– Ты слышал – грабежи, убийства, сношения с дьяволом.

– Я хотел знать – на самом деле.

Карету подбросило, лошади повернули влево, выбираясь на тракт.

– Эти бродяги, если так можно сказать, саранча государственной нивы.

– Почему тогда их сожгли, отец? Грабителей даже вешают не всегда.

Возок прибавил ход – копыта лошадей неистово били пыль, отряд Кунца Лохнера на скаку окружил карету государя.

– Сын мой, не пытайся быть добрее Бога. Это по сути не имперские подданные. Они чужие, к тому же вообще ничьи не подданные. После того, как из них выжали то немногое, что они знали, эти люди больше не нужны. Куда ты предлагаешь их пристроить? Поместить в имперскую тюрьму и кормить на налоги моих добрых церенцев?

– Они грабители, возможно, убийцы. Но они же не дьяволопоклонники.

– Кто-то из подобных им, пусть всего один, – несомненно и в высокой степени таковым и является. Маг или маги – сильные и опасные, с неясными пока целями – это хуже всего. Вспомни четыре мертвых города – Мейзен, Амбрас, Артен, Гайа. С меня довольно. В Церене с лихвой хватает титулованных адептов дьявола. Их я, к сожалению, не могу казнить всех и сразу – у этой гидры много шей, а не одна. Костер – в том числе острастка иным.

– Это несправедливо.

– Молчи! Ты! – голос Гизельгера перерос в рык. – Я тебе приказываю – молчать. Слушай меня и пытайся понять. Нет справедливости на земле, место ей на небе, среди святых праведников. Зато на земле есть благо Церена. Это моя справедливость. Она должна быть и твоей, если ты не хочешь разрушить то, что создавалось предками.

– Но…

– Потом… Я еще буду говорить с тобой, нам есть о чем поговорить. А пока помолчи. День был слишком труден…

– Прости, отец.

Толстый упрямый мальчишка, сын великого императора, отвернулся, глядя, как удаляются прочь стены столицы – властелин Церена спешно возвращался в Лангерташ.


Глава 5 Веселый город | Сфера Маальфаса | Глава 7 Под землей