home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Награда

Ошейник – долг,

Охота – цель моя,

Я сделал все, что мог,

Властителя спасая –

И ухожу. Ты вспомнишь обо мне

Среди цветения веселых яблонь мая,

Когда последний я переступлю порог.

Людвиг фон Фирхоф. «Ненаписанные лэ»

Сначала Людвиг «под честное слово» свободно скакал на своем гнедом вместе с отрядом Ульриха, стараясь не отбиваться от настороженных, волками поглядывающих солдат. Через две недели пути, когда остались позади южные провинции Церена, помрачневший капитан пересадил Фирхофа в карету с зашторенными окнами. На подступах к Эберталю арестанту и вовсе завязали глаза. Людвиг слышал уличный шум, визгливые крики торговок, звонкий перестук копыт по брусчатке мостовой, переливчатый смех девушек.

Теплый свет солнца на щеке сменился влагой и прохладой. Бывшего посланца императора, поддерживая за руку, протащили по крутой лестнице и водворили в сводчатый каземат. Повязку сняли с глаз. В камеру почти не проникал свет, Людвиг царапал ржавым гвоздем сырой кирпич, отмечая не рассветы – приносы еды. Получилось пять зарубок, потом железку приметил и отобрал бдительный тюремщик.

Оставалось лишь мерить шагами камеру. Шесть шагов туда… Шесть обратно. Где находится его узилище? Наверняка в Эбертале, в одной из миссий инквизиции, возможно, в подвале башни – эбертальских владений канцелярии короны. Впрочем, какая разница? Побег из этих мест представлялся Фирхофу равно невозможным. Он мучительно принуждал себя к душевной бодрости – получалось плохо. «Contra spem spero»[21] норовило обернуться «Memento mori» [2]

Жест отчаяния – он попытался использовать магию – невидимые нити волшебства за пределами темницы могут обозначить место, почувствовать эфирные сущности людей, невесомо, как луч света, прикоснуться к будущему.

Места он не увидел – слепое тусклое пятно бельма закрывало магическое зрение. Будущее повеяло холодом, тьмой и болью.

Бывший маг обреченно откинулся, прислонился виском к холодной стене, затраченные усилия не стоили полученного результата. «Я знал, на что пошел, – повторял Людвиг, повторял для себя. Кто еще мог его слышать? – Да, я предвидел такой конец, когда разбудил запретный талисман демона. Эти стены и ужас ожидания, то, что мой дар покинул меня, – это честно. Я победил. Это только плата за победу…»

Говорят, надежда умирает последней. Сначала разум, вера и любовь, добавляют скептики. В душе Людвига не осталось ничего, кроме пустоты и ожидания. Иногда пустоту заполняла ненависть – и это было хуже всего.

Тишина и тьма по капле вытягивают из узников душевные силы, поэтому в камере нет окон, факел лишь на короткое время вносит тюремщик-кормилец. Эти люди хорошо знали, с кем имеют дело. Зато, по крайней мере, его не забили в кандалы, должно быть, Гаген по старой дружбе позволил дать преступнику эту поблажку.

Людвиг неслышно смеялся в лицо подступающей тьме – он слишком хорошо служил Империи. Слишком много случайно нажитых врагов, слишком много походя обиженных во имя высшей цели. Теперь с бывшим доверенным императора расквитаются за все. И еще – Сфера. Сфера – его преодоленный соблазн, его триумф и его проклятие.

Стена камеры сочилась каплями, «плакала» медленной подземной влагой, фон Фирхоф понимал, что со временем не понадобится и эшафот – доконают холод, сырость, одиночество и ожидание. Казалось, неназванные мучители забыли про низведенного до ничтожества заключенного.

Однако настал день, и в камеру вместе с тюремным сторожем вошел человек в черной маске.

– Вы тот, кто именует себя фон Фирхофом? Следуйте за мной.

Людвиг неспешно поднялся с соломенного тюфяка – торопиться не хотелось. За дверью его окружила стража. В застенок даже не пришлось спускаться по лестнице, видимо, камеры для самых отпетых располагались на том же ярусе – для удобства. В углу галкой нахохлился скучающий писец, неподалеку занял место худощавый «замаскированный» допросчик. Процедура отдавала бюрократической рутиной.

Фон Фирхоф старался не смотреть по сторонам – на дыбу и палача, деловито перебирающего инструмент.

– Имя, возраст, сословие?

– Людвиг фон Фирхоф, тридцать шесть лет, сын барона.

– Фон Фирхоф – ваше настоящее имя?

– Предпочитаю пользоваться им как настоящим.

– Иоганн, запиши в протокол – преступник, именуемый Людвигом фон Фирхофом, отказался назвать свое подлинное имя. Впрочем, это не столь уж важно. Именующий себя Людвигом, вы признаете, что, вступив в сговор с врагами Церена, завладели предметом, называемым Сферой Маальфаса, и обманным образом пустили его в ход против подданных Империи, угрожая безопасности государства?

– Я признаю только то, что использовал Сферу Маальфаса, защищая Империю. Все, что я делал, было дозволено мне полномочиями и приказами императора.

– Преступник признает предъявленные ему обвинения, сопровождая признание оскорблениями величества.

– Вот как, господин духовный дознатчик? Petitio principii[22]. С каких пор инквизиция занимается государственными преступниками? Такие дела подлежат лишь светскому суду Империи. По обвинениям в измене вы, любезный, не можете ни арестовывать барона, ни подвергать его допросу с пристрастием, тем более не имея веских доказательств.

– Не торопитесь с выводами, фон Фирхоф, или как вас там зовут на самом деле? Я сказал «признал предъявленные обвинения». Вы использовали Сферу? Да. Значит, вы обвиняетесь в колдовстве и сношении с дьяволом. К тому же, у нас тут имеет место flagrante delicto[23], ваше преступление изобличают показания отца Кантеро, куратора фробургской миссии. Все документы, которые вы у него требовали, так или иначе касаются Сферы.

«Проклятый честолюбец, ударил-таки меня», – обреченно подумал Людвиг. Было страшно. Черная маска мешала ему наблюдать за лицом противника. Зыбкая почва фактов колебалась, смахивая на трясину, приветливо поросшую ряской и незабудками.

– Я использовал Сферу, между прочим, получив ее из хранилища государственного казначейства. Я имел дело с отцом Кантеро. Я не имел дел с дьяволом. Попробуйте, докажите обратное. Вам придется брать и пытать сотни людей – все они так или иначе видели Сферу либо прикасались к ней.

Инквизитор пренебрежительно усмехнулся. Тонкие губы под краем черной маски растянулись в нитку.

– Даже так? Вы на краю заслуженной кары пытаетесь давать мне советы? Сотни показаний ни к чему – в качестве доказательства сгодится одно-единственное признание – ваше собственное. Которое мы, без сомнения, получим. Впрочем, продолжим… Итак, вы не отрицаете, что использовали Сферу Маальфаса. Где она теперь?

Людвиг понял – вот оно, главное, то, ради чего его привели в застенок. Деловитая возня палача мешала ему сосредоточиться.

– Как видите, Сферы у меня больше нет.

– Назовите место, где вы спрятали этот предмет.

– Я же сказал, Сферы просто нет. Она разрушилась в процессе использования.

– Не лгите, фон Фирхоф! Эту вещь нельзя уничтожить. Скажите, где вы ее спрятали, возможно, это несколько улучшит вашу незавидную участь.

– У меня нет Сферы.

– Ну что ж. Иоганн, запишите. Преступник упорствует в отрицании. Думаю, из-за нехватки времени мы не будем придерживаться установленных протоколов, показывать вам, любезный фон Фирхоф, инструментарий, ждать понапрасну раскаяния. Вы, как мой бывший коллега, и так должны прекрасно разбираться, что к чему… Палач, приступайте!

«Господи, – думал Людвиг, – Господи-Господи-Господи. Я верю, что ты есть. Я обязан верить, что ты справедлив. Хочу верить, что ты все видишь. Должно быть, я заслужил это. Я сам приказывал творить подобное. Я считал, что поступаю правильно. Те, кого я обрекал на мучения, были преступниками. Я верил, что были. Господи, пусть я заслужил это, но дай мне силы молчать. Дай мне силы. Я буду молчать. Я должен молчать… Молчать… …Сфера Маальфаса, подарок Сатаны…»

– Запишите Иоганн, преступник упорствует в молчании. Палач, продолжайте.

– Не безумствуй. Ты не поможешь ему. – Дайгал спокоен, но Алиенора чувствует: за броней напускного равнодушия закипает бессильный гнев.

– Ты хочешь, чтобы Людвига убили?

– Не безумствуй. Ты сама знаешь, я этого не хочу.

– Его нужно спасти.

– Что ты собираешься делать – скажи-ка?

– Надо ехать в Эберталь, добиться встречи с императором…

– Я не устаю восхищаться тобою, моя звезда, судьба тебя ничему не научила. Один раз ты уже имела с государем доверительную встречу и едва не поплатилась головой.

– Так что, ты предлагаешь сидеть здесь и ждать, пока казнят твоего друга?

При слове «друг» Дайгал лишь пожал плечами.

– Инквизитор стал моим другом? Не будь я столь же безумен, как ты, так уже собирал бы дорожные сумки. Разве ты не понимаешь? С фон Фирхофом не станут церемониться. Поверь мне, я на своей шкуре узнал, как это происходит. Рано или поздно, так или иначе, его сломают и он расскажет все – про Сферу, про нас. Так вот. До того, как это произойдет, тебе желательно оказаться как можно дальше отсюда – за пределами Церена.

– Я не могу бросить своих людей.

– Если «псы Господа» нагрянут сюда с трибуналом, твоим крестьянам не станет лучше.

– Так что, мы должны оставить Людвига одного?!

Альвис нехотя покачал головой – признание в том, что судьба бывшего инквизитора ему не безразлична, давалось с трудом.

– Нет! Разрази меня святой Регинвальд – я не хочу этого! Но Фирхофу уже ничем не помочь. Если повезет – он умрет быстро.

– Я не могу примириться с таким концом. Если бы Тассельгорн не сжег письмо Саргана…

– Поздно. Теперь это только большая серая куча пепла. Впрочем, и ту давно смыло дождем.

– Большая? Письмо было совсем маленькое.

– Может быть, он еще что-то палил. У такого сорта проходимцев нередко имеется в запасе нечто, что им показывать отчаянно не хочется.

– Нет же. Постой! А вдруг это письмо вовсе и не сгорело? С чего мы взяли, что это был пепел пергамента?

– Раз записки не нашли, значит, она уничтожена.

– А теперь я верю – она цела.

– Блаженны верующие, моя радость.

– Тассельгорн мог спрятать письмо незадолго до смерти. Он ведь не знал, что умрет. Такая вещь могла пригодиться…

– Что ж, возможно. На его месте я бы просто зарыл эту штуку в землю. Допустим, мы начнем искать – сколько акров земли придется перерыть? На это уйдет вся твоя жизнь. Но тебе не отмерят этой жизни, Нора. В одиночку я еще рискнул бы помочь фон Фирхофу. Но тебе лучше не соваться в эти дела. Я решил – мы уезжаем.

– Нет!

– Тогда ты уезжаешь одна, а я остаюсь. До тех пор, пока можно – буду искать.

– Ты один ничего не найдешь.

– Хм. Не собирается ли благородная Алиенора взять в руки заступ?

– Я соберу своих людей. Тому, кто найдет письмо – свобода. Они будут очень внимательны, ты мне поверь.

Дайгал заколебался.

– Это может сработать. Но времени у нас мало. Я не верю, что бумаги Тассельгорна уцелели, но попробовать стоит. Сам поеду туда, буду осматривать каждый подозрительный предмет, ты поедешь тоже. Конечно, не копать землю, просто до границы оттуда совсем близко…

Телеги, груженные инструментами и провизией, землекопы, лошади, солдаты – все они спешно покинули бург Виттенштайн всего два дня спустя. Остались позади холмы, скрылся за вершинами деревьев шпиль «враждебного» замка Шарфенбергов.

Медленно приближались предгорья. Еще через два дня горизонт заслонила громада хребта Эстенмауэр – жемчужно-серый рисунок, выросший до размеров полумира. Караван не пошел к перевалу, лагерь разбили неподалеку от первых скал, на травяных полянах, под деревьями, неподалеку от места событий, разыгравшихся в третий день новой луны.

Едва поставили шалаши и палатки, едва закурился летучий дымок костров – заступы немедленно вонзились в густо проросший корнями дерн. Цена находки казалась баснословной: свобода счастливцу, свобода его семье и, как всегда, – деньги. Люди едва ли не дрались за право первым начать раскопки. Зеленый бархат луга запачкали пятна обнаженной земли. Копали неглубоко – почву снимали едва на пол-локтя. Ни один предмет, имевший хоть ничтожный шанс оказаться искомым, не проходил незамеченным. Дайгалу несли давно потерянные сбитые подковы, бесформенные, истлевшие в земле обрывки невесть какого хлама, хрупкие косточки птиц и мелких зверюшек.

Альвис пытался руководить землекопами, потом, видя в глазах людей яростную, безумную надежду, махнул рукой. Теперь он лишь отвергал ненужные находки. Не то. Не то. Нет. Вилланы уходили, опустив голову и уронив руки. И копали-копали-копали снова. Куча пестрых обломков у входа в «командную» палатку быстро росла.

Энергия Алиеноры иссякла. Баронесса почти не выходила из шатра. «Что она там делает? – думал Дайгал, выбрасывая очередной образец хлама. – Плачет? Должно быть, молится святому Регинвальду». Альвис и сам с радостью молился бы, имей надежду, что это поможет делу. Тем, кто прикасается к талисманам демонов, стоит рассчитывать на благосклонность святых?

Шли дни. Люди копали. В довершение несчастий зарядили дожди, и зеленый бархат луга, таявший под ударами заступов, превращался в мешанину травы и жидкой грязи. Старик, чья лопата, едва прикоснувшись к дерну, ударила о твердый предмет, давно уже ни на что не надеялся. Узловатые пальцы в венах извлекли из мягкой глины металлический обломок – статуэтка? Нет, рукоять кинжала – то ли кошка, то ли рысь растянулась в броске. Глаз у фигурки не оказалось – должно быть, выкрошились когда-то вставленные камни. Пустые глазницы кошки забила мокрая земля. Старик повертел в руках сломанное оружие. Отнести это господам? Говорили, искать записку. Оставить фигурку себе, чтобы потом продать старьевщику? – старик с минуту поколебался, но от изображения веяло чем-то зловещим, и он заковылял в сторону дымящих под дождем костров.

Дайгал равнодушно взял находку. Вещица странная, но это явно не то, что они ищут. Он сполоснул фигурку в мутной лужице дождевой воды. На дне пустой глазницы пантеры все равно оставалось что-то. Точка? Пружинка? Дайгал вынул из ножен на поясе собственный кинжал и осторожно прижал ее концом лезвия. Раздался щелчок – открылось полое навершие рукояти. На ладони альвиса очутился сморщившийся клочок тонкой кожи.

– Алиенора!

Откинут полог палатки. Почтительно расступаются люди, чтобы пропустить свою баронессу.

– Вот она.

Обрывок слипся, и следует действовать осторожно. Вот так, еще немного…

Пергамент, найденный с таким трудом, лежит перед ними, полностью расправленный. Странный пергамент, такого не делают в Империи.

Ахнула Нора. Дайгал полуневнятно уронил старое непристойное проклятие на языке пещер.

– Ты получишь свою награду, старик. Ты опоздал, но ты ее получишь.

Надежды больше не было. Клочок кожи чист. Вернее, напротив – на нем грязные разводы полусмытой туши. Все, что оставила всепроникающая вода от письма Саргана.

Людвиг очнулся от окатившего его ледяного потока. Болели выбитые плечевые суставы. Палач сердито гремел в углу ведрами. Человек с грубоватым, открытым лицом, в латах императорского гвардейца, спорил с «замаскированным» инквизитором.

– Это противоречит данным мне указаниям…

– Какого диявола, любезный, – гвардеец брезгливо отодвинул сапог от бурого пятна на полу. – У меня приказ его величества – забрать преступника в крепость короны. До суда. Вот пергамент, вот печати. Спустите-ка этого типа вниз. Надеюсь, ваш пациент еще жив?

У инквизитора в маске задергался уголок тонкого, нервного рта.

– Но интересы дознания…

– Для вас, любезный, есть нечто превыше приказов императора?

– Разумеется, нет. Приказ императора превыше всего.

– Так поторапливайтесь.

Заскрипел блок дыбы, ноги Людвига коснулись скользкого пола, подкосились, и он упал. Офицер поморщился.

– Окатите его еще разок водой, он слишком грязный. И оденьте.

Палач, одевая, вертел бессильного фон Фирхофа так и сяк, причиняя ему нестерпимую боль.

– Погодите, капитан. Обвиняемый должен подписать протокол признаний.

– Как хотите. По-моему, он не в состоянии писать.

«А ведь подписывать-то и нечего, – подумал Людвиг. – Лист-то почти чистый». Впервые за долгие недели он почувствовал настоящую радость.

Инквизитор все же попытался вложить перо в сведенные судорогой пальцы узника, вывихнутая рука фон Фирхофа дрожала, на пергаменте осталось несколько неразборчивых царапин и клякса, похожая на раздавленную муху.

– Не слишком радуйся, изменник, – шепнул, улучив момент, «замаскированный». – Теперь ты умрешь относительно легко, зато очень скоро.

Людвиг выслушал это вполне правдивое обещание и ничуть не расстроился. Он испытывал кратковременное, ничем не омраченное блаженство – избавление от физических страданий.

Путь до замка Лангерташ бывший фаворит церенского правителя проделал в карете с зашторенными окнами, пластом лежа на носилках. Новый тюремщик хмуро оглядел узника и махнул помощнику в сторону лестницы, что вела вверх, а не вниз. Так у Людвига появились роскошные апартаменты – собственная камера в башне, с видом на море. Почти как кабинет императора, подумал он с печальной иронией. Узника два раза посетил врач (вправляя вывихи и леча ожоги) и один раз – судейский чиновник. Суть обвинений осталась прежней: государственная измена, использование черной магии, убийство рыцарей и солдат Церена.

Людвиг упрямо не подписывал «повинного» свитка, чиновник не настаивал, сухо заметив, что это не обязательно – достаточно груды свидетельских показаний.

Слегка отошедшего от страданий фон Фирхофа немало позабавило, что никто – ни допросчик в маске, ни чиновник – так и не догадался, что пустить в ход Сферу не под силу одному человеку. «Я-то работал получше», – злорадно подумал бывший инквизитор. Где-то далеко на востоке Алиенора и Дайтал – они в безопасности, а Сфера Маальфаса тихо лежит на дне заброшенного колодца – пусть она останется там вечно.

Силы мало-помалу возвращались, с ними сначала спокойствие и умиротворение, потом – желание жить. Что может он, Людвиг, сделать для самого себя? Просить императора о помиловании? Если бы император хотел, мог пощадить его, то наверняка бы выслушал лично, прежде чем передать в руки палачей.

Остатки гордости все еще мешали фон Фирхофу – он подавил их мучительным усилием. Попросить встречи с Гагеном, рассказать ему все… или почти все. Можно и нужно открыть предательство Тассельгорна, но нельзя впутывать в это дело альвиса и баронессу, нельзя сознаваться, что Сфера Маальфаса уцелела. Жаль, что пропало послание Саргана.

Фон Фирхоф потребовал перо, бумагу и воск – их без промедлений принесли. Он написал то, что считал возможным, запечатал письмо, приложив перстень, возвращенный ему вместе с одеждой. Письмо унес тюремщик. Шли дни, недели – ответа не было. «Это все, – понял Людвиг. – Я выйду отсюда один раз, от силы два – на суд, если он будет, и на казнь».

Он так и ждал, день за днем, и все равно – за ним пришли внезапно. Тюремщик отпер дверь, гремя ключами в огромном замке. Старый знакомец – знаменитый капитан гвардейцев Кунц Лохнер, служивший еще императору Гизельгеру, – стоял за дверью. Во дворе замка не оказалось ни виселицы, ни плахи – только черный экипаж, запряженный четверкой лошадей.

– Вы повезете меня на казнь?

– Нет, только на суд, мессир.

«Значит, будет суд, – подумал Людвиг. – Ну что ж. Придется сыграть еще одну роль – последнюю. Шансов оправдаться почти нет. Зато и терять больше нечего. Sursum corda!»[24] Он почувствовал нечто вроде озорного веселья.

– Ну что ж, я готов, капитан.

Дорога до Эберталя не показалась Людвигу долгой. Карета остановилась ни много ни мало – у дворца Халле.

– Ого! Дворец баронских Собраний. Открытый суд. Такая честь для меня. С чего бы это, любезный капитан?

Кунц Лохнер молча отвернулся. Людвига ввели в зал. Казалось, в лицо ему ударил ветер, не ласковый ветер весны или холодное дуновение стужи – горячий ветер ненависти.

– Изменник! Предатель!

Стража скрестила алебарды, не подпуская к преступнику разгневанных баронов. На возвышении восседали судьи – пятеро высших, самых родовитых и самых прославленных латинистов Империи. Кресло императора пустовало. Стража, не чинясь, древками алебард подтолкнула Людвига к отведенному для него месту – табурету в углу зала. По бокам замерли гвардейцы.

«Как при венценосной особе», – подумал фон Фирхоф и почувствовал, как им овладевает безумный смех. Нельзя. Не время смеяться и сходить с ума. Нужно собраться, еще не все кончено. Скорее всего он проиграет, но недостойно сдаваться без борьбы.

Вперед выступил знакомый судейский чиновник, расправил свиток, близоруко прищурился.

– Людвиг фон Фирхоф, барон Империи, обвиняется перед судом баронов Империи по следующим пунктам…

Прочитанное не отличалось новизной – бывшему инквизитору пришлось в третий раз выслушать заверенный свидетелями немалый перечень собственных прегрешений.

– Людвиг фон Фирхоф, можете ли вы что-либо сказать в свое оправдание?

«Ага, – отметил Людвиг, – видно, адвокат мне не полагается. Или для такого предателя, как я, попросту на нашлось адвоката. Ладно, попробуем сами».

– Хочу сделать суду заявление. Я публично отрекаюсь ото всех своих признаний в государственной измене. Confessio extrajudicialis in se nulla est; et quod nullum est, non potest adminiculari…[25]

(Недовольный голос из зала: что за тарабарщину несет этот шельмец?)

– …клянусь всемогущим Богом-творцом и святыми покровителями Церена – эти признания вырваны у меня пытками или вымышлены следователем инквизиции. Посмотрите сами – там нет моей подписи.

Собрание немедленно взорвалось негодующими криками. «А ведь сейчас они сомнут стражу и просто порвут меня на части, – подумал Людвиг. – И эшафот для четвертования не понадобится».

Генеральный судья безуспешно пытался перекричать шум, стучал молоточком по настольному колоколу чистого серебра. Стража, выстроившись цепью, отрезала помост от зала. Когда шум наконец утих, красный от досады судья продолжил:

– Confessus pro iudicato est, qui qudammodo sua sententia damnatur[26]. Чем же тогда вы, Людвиг фон Фирхоф, можете объяснить свои действия, равно противные святой вере, верности императору и рыцарской чести?

«А меня и не посвящали в рыцари», – озорно подумал Людвиг.

– Какие такие действия, ваша честь?

– Использование артефакта черной магии, убийство верных рыцарей Империи.

– Использование артефакта – признаю. Но убитые, как вы изволили выразиться, не были верными рыцарями Империи. Они были изменниками, вступившими в союз с врагом. А попросту говоря, за обещание сохранить и даже увеличить их ленные владения собирались провести варваров на земли Империи.

– Ложь! Клевета! – закричал кто-то из зала. – Мой брат никогда не совершал бесчестных поступков!

– Правда! Правда! Говорят, там, на перевале, нашли немало трупов, одетых в дубленые кожи!

– Тихо, доблестные бароны! Тишина и внимание… Допустим, Людвиг фон Фирхоф, вы правы. Однако варваров Саргана никто не видел в исконных землях императора Гагена. Зато все знают имена рыцарей, убитых вами. Чем вы докажете, что действовали в интересах Империи, а не движимый изменой, корыстолюбием или иными темными помыслами?

«Ну вот и все, – подумал Людвиг. – Если бы сохранилось письмо Саргана к Тассельгорну, возможно, оно спасло бы меня. Только возможно, а не наверняка, потому что обвинения в черной магии неопровержимы. Не стоило обольщаться – это смерть».

– Я ничем не могу доказать этого, кроме собственного рассказа и клятвы, которую готов принести.

– Судя по количеству дел о клятвопреступлениях, которые разбираются в судах Империи, вашей, обвиняемый, клятвы совершенно недостаточно.

«Осталось еще одно средство, – подумал Людвиг. – Ох, не верю я в эти суды Божий, но хотя бы потянуть время…»

– Я готов участвовать в испытании водой или железом – в Божьем суде, против любого обвинителя!

– Людвиг фон Фирхоф, ваша просьба отклоняется. Указ императора трехлетней давности отменяет испытания водой и железом в делах о государственной измене. Eum, qui leges facit, pari maiestate legibus obtemperare convenit[27].

«Да я не особо и надеялся», – подумал Людвиг.

Внезапно зал заволновался. Рыцари вскочили с мест.

Фирхоф готов был сам смеяться над собой, воистину, слепая надежда – враг разума. Через боковую дверь, которую некогда так любил император Гизельгер, вошел сам Гаген I. Император был бледен, одутловат более обычного, под глазами мешки. Однако походка повелителя оставалась твердой. Он сел в резное кресло, даже не взглянув на подсудимого. Опустились на скамьи рыцари.

– Продолжайте…

Судья откашлялся.

– Convinci non nisi scriptura aut testibus potest[28]. Свидетельских показаний было довольно. Поскольку обвиняемый не смог предъявить смягчающих обстоятельств, его вина считается доказанной. Государь, как я должен поступить – вы сами объявите приговор или выслушаем баронов Империи?

Гаген устало кивнул.

– Выслушаем баронов.

Судья, готовясь к опросу, извлек изрядной длины список знатных родов. Бароны, смертельно утомленные «латинской тарабарщиной», нетерпеливо роптали:

– К делу, ближе к делу!

Дальнозоркий генеральный судья развернул свиток, величественно держа его в вытянутых руках.

– Баронство Альгиэйер?

– Колесовать! – голос из задних рядов.

– Баронство Аллен?

– Повесить как собаку!

– Баронство Бель…

Людвиг отстраненно слушал, как каждый новый голос приговаривает его к смерти. «Хватило бы и одного раза, – подумал Фирхоф, – меня специально заставляют смотреть и слушать, многократно умирая заживо. Cui bone est[29]». Судья медленно перемещал палец вдоль списка.

– Баронство Корн…

– Смерть!

Стражник, незаметно скользнувший в двери, подошел к Кунцу Лохнеру.

– Капитан, как вы и приказали, оцепление стоит крепко. Только там какая-то дама востребовала право пройти. Прямо только что верхом прискакала. Сама в дорожном платье. Говорит, что владетельная баронесса. Пустить?

– Отчего бы нет? Пусти.

– Она не одна, с ней мужчина.

– Барон, что ли? Ты же сказал, разиня, что она сама владеет баронством?

– На барона что-то не похож, головорез какой-то, вроде наемника.

– Телохранитель, должно быть.

– Ха! Знаем мы этих телохранителей при знатных дамах. – Солдат приглушенно, соблюдая приличия, заржал.

– Ладно, пусти обоих. Без оружия, конечно. Впрочем, это как всегда.

Судья тем временем продолжал:

– Баронство Вермлейдер?

– Четвертовать предателя!

– Баронство Виттенштайн…

Молчание.

– Барон фон Виттенштайн не присутствует, – судья сдвигает палец на следующую строку.

– Стойте! Я баронесса фон Виттенштайн! И желаю высказаться.

Взгляды зала обратились на женщину в покрытом пылью дорожном платье.

– Оправдать! Не виновен!

Всеобщее смятение.

«Только не это, – в отчаянии взмолился Людвиг, узнавший Алиенору и Дайгала. – Все напрасно – я все равно что покойник, но собаки покойного Тассельгорна в погоне за Сферой охотно пойдут на все – теперь они примутся за этих людей».

По рядам пробежало волнение.

– Что? Откуда она взялась?

– Уберите эту женщину! Где супруг дамы – пусть он научит свою жену послушанию!

– Я баронесса Церена! Я наследовала земли отца. Я имею право высказаться.

Судья ударил в колокол.

– Продолжайте, баронесса Империи.

– Я бы не решилась нарушить порядок собрания, если бы не имела в руках веского доказательства невиновности подсудимого. Это доказательство попало ко мне… случайно. Но мой долг и вассальная верность императору не позволяют скрыть этот документ. Вот оно – письмо.

Император поднял голову и брюзгливо бросил:

– Подайте это мне.

Кто-то из стражников ловко поддел клочок странной кожи острием алебарды, снял и с поклоном передал Гагену. Правитель схватил письмо и погрузился в чтение. Впрочем, оно оказалось недолгим. Обрывок вмещал всего несколько строк:

«Моему слуге Тассельгорну. Мне непонятны твои сомнения. Обещание вождя твердо. Три сотни всадников на тропе в ночь третью после полной луны. Владыка земель и исполнитель воли богов Сарган».

Гаген помолчал несколько минут. Перевернул письмо, тщательно осмотрел. Настоящая варварская вещь – в границах Империи никто так не обрабатывает пергамент.

– Судья, возьмите записку и приобщите ее к документам процесса… Ну что ж, это меняет дело. Действия барона фон Фирхофа следует признать оправданными в тех обстоятельствах.

– Государь! Позвольте высказаться мне!

Вставший был высок, крепок и громогласен. Людвигу он кого-то смутно напоминал – родич одного из погибших в ту ночь?

– …Допустим, убитые фон Фирхофом – преступники. Однако оправдывает ли это использование черной магии? Да еще какой – мерзкого колдовства при помощи талисмана, подаренного заклятым демоном поклонникам Сатаны! Это человек не изменник, но колдун. И судить его следует как колдуна. Неважно, на благо или во зло он использовал свое умение.

Император призадумался.

– Что ж, в этом есть известный резон. Мне не хочется осуждать чрезмерно старательного слугу короны, однако законы против колдовства требуют к себе почтения.

Гаген снова помедлил.

– Я хотел бы просто помиловать этого человека, но не могу. Не могу без ходатайства баронов Империи. К тому же, учитывая сложность дела, просящее лицо должно обладать особыми заслугами перед государством. Найдется ли среди присутствующих подобный человек?

Людвиг замер, всматриваясь в лица. На них отражались самые разнообразные чувства – ненависть, равнодушие, порой жалость, а чаще – неприкрытое, жадное любопытство к чужим страданиям.

– Я это лицо!

– Вы? Госпожа баронесса Алиенора фон Виттенштайн? Знатности вашего рода никто не отрицает. Однако какими особыми заслугами вы можете похвастаться? Преломляли копье в битвах за Империю, доблестная? Водили войска? Победили дракона?

Зал разразился неистовым хохотом. Крайний из судей склонился к соседу и с понимающим видом шепнул: «Ne accesseris in consilium nisi vocatus»[30].

Дама, однако, не смутилась.

– Для того чтобы иметь заслуги перед Империей, не обязательно потрошить ящериц, мессиры бароны! Является ли достаточным признанием моих заслуг письменное свидетельство и поныне почитаемого великим императора Гизельгера?

– Что вы сказали? Где?

– Вот оно.

Судья подносит к глазам пергамент – не веря своим глазам, ковыряет толстым ногтем подлинные печати десятилетней давности.

«Мэру Фробурга, магистратам и гарнизону. Сим вменяется в обязанность заботиться о безопасности благородной дамы Алиеноры фон Виттенштайн и оказывать ей подобающие ее исключительным заслугам почести.

Император Гизельгер».

В зале замешательство.

– Что? Как? Читайте вслух!

Судьи перешептываются, качая головами. Император Гаген I встает. Вслед за ним поневоле поднимаются на ноги участники собрания.

– Высокий суд! Мессиры бароны Империи! Благородная дама! Magna et veritas, et praevalebit[31]. Я не могу оспаривать решений моего великого отца. Остается склониться перед ними. Дама фон Виттенштайн – ваших заслуг отныне никто не смеет отрицать. Барон фон Фирхоф – вы помилованы и свободны.

Старик генеральный судья за спиною императора вздохнул, украдкой почесал усталую поясницу, потер седую бровь, потрогал набрякшее левое веко и потихоньку убрал свиток в ларец, неразборчиво пробормотав последнюю на сегодня латинскую фразу: «Ex aequo et bono»[32].

Тем временем зал взорвался гомоном. Кое-кто из родичей убитых у перевала в гневе спешил к выходу. Иные, не затронутые счетом крови, беззаботно перебрасывались шутками, делая игривые предположения относительно характера особых заслуг Алиеноры. Один из солдат, устав от многочасового стояния на ногах и вынужденного благопристойного безмолвия, неистово загорланил:

– Слава! Слава!

Возгласы охотно подхватило возбужденное собрание.

Люди смеялись, вопили, прорывались вперед, чтобы получше рассмотреть государственного преступника, волею судьбы ставшего героем на час.

«Как бы не получить в давке заодно и ножом в живот – от недовольных милосердным правосудием». Людвиг не чувствовал ни радости, ни торжества – ничего, кроме усталости. Ученый, волшебник и бывший инквизитор, вошедший в зал суда под ропот ненависти, покидал тот самый зал под неистовые крики восторга. На площади, когда люди отчасти разошлись и стало просторнее, фон Фирхофу удалось пробиться к своим друзьям.

– Спасибо вам, благородная Алиенора. Вы воистину благородны.

– Благодари не меня – Дайгала. Мы скакали в столицу днем и ночью, кратчайшими дорогами. Он четырежды дрался насмерть. Без Дайгала меня бы просто зарезали, а ваше письмо, Людвиг, пустил бы на личные нужды какой-нибудь разбойник.

Дайгал смущенно буркнул протянувшему ему руку фон Фирхофу:

– Вот так всегда. Я дерусь и получаю полновесные удары, а слава достается знатным персонам.

– Друзья мои, как вам удалось найти записку? Честно говоря, я не ожидал, что она сохранилась.

Дайгал отвел глаза в сторону. Алиенора покраснела до корней рыжих волос.

– Оно не сохранилось. Мы действительно нашли клочок кожи, но вода смыла тушь. Написанное сохранилось лишь в нашей памяти.

– Что?!

– Тише, тише, фон Фирхоф, не так громко. Кто-нибудь в Империи знает почерк писца Саргана?

– Не думаю. Теперь уже и не узнает.

– И мы так думаем. Так какая разница, чья рука переписала письмо, если написанное в нем – сущая правда!

О подножие скалы, на которой поставлен замок Лангерташ, бьются волны – зеленое живое стекло. Пронзительно кричат чайки на песчаной полосе берега. Возле узкого окна-бойницы в деревянном кресле сидит император. Великий и справедливый император Гаген I. Располневший тридцатилетний мужчина с мягким, несколько обрюзгшим лицом и длинными каштановыми волосами. Перед ним стоит человек – холодные серые глаза, впалые щеки, поношенное, не подобающее придворному платье черного цвета. Ни монах, ни рыцарь. Даже на степенного ученого не похож – слишком уж потрепан.

– Как ты себя чувствуешь, Людвиг? Не надо стоять. Сядь, возьми себе второе кресло. Чем я могу наградить тебя, любезный друг?

– Спасибо, государь, я уже получил свою награду.

Что это? Ирония? Облачко гнева на секунду набегает на белый лоб императора и тут же исчезает.

– Я знаю, Людвиг, с тобою поступили несправедливо. Это был заговор. Не только против тебя, против меня самого! Виновные уже наказаны, забудь о них. Но ты должен понять – бывают непреодолимые обстоятельства. У Империи много врагов, они теперь сильны как никогда – внутри и вне ее границ. Все дела государства на мне. Мне очень тяжело, Людвиг. Поверь мне, очень.

– Поэтому вы, ваше величество, решили принести в жертву меня, своего слугу, чья ноша, разумеется, неизмеримо легче?

– Я не приносил тебя в жертву! Я был уверен в твоей виновности. Я считал, что поступаю справедливо, по закону и совести – и закон, и совесть повелевают карать предателей. Теперь я узнал правду. Ты устал и отягощен ненавистью, друг мой. Отдохни, вернись в свой дом, будь там сколько хочешь, потом возвращайся ко мне. А до этого – прими достойную награду.

– Так вы, государь, собираетесь теперь наградить меня за то, за что недавно собирались повесить?

Император с досадой махнул рукой.

– Остановись, Людвиг. Не продолжай нашей ссоры! Здесь мы одни, это одиночество дает бесценное право – быть откровенным. Разве ты сам никогда не совершал поступков, о которых потом приходится горько сожалеть? Смотри же, я, твой император, прошу у тебя прощения. Прости меня, Людвиг.

– Не делайте этого, ваше величество, а то я уже никогда не смогу спать спокойно. Вы отдохнете, успокоитесь и пожалеете о сказанном. Однажды я проснусь в застенках подземной тюрьмы или, того лучше, вообще не проснусь – отправлюсь в вечный сон с кинжалом ассасина под ребрами. Лучше я буду жить без наград и дружбы венценосцев – частным лицом.

Император нахмурился.

– Что ж, если это твое последнее слово – уходи, Людвиг. Я не тиран и не пошлю по твоим следам ассасинов, перед тобою открыт весь мир. Ты совершил почти невозможное и заслужил покой. Иди. Если ты все же вспомнишь о своей награде – она будет ждать тебя. Всегда. Я же буду помнить о нашей дружбе, которую ты так легко забыл.

Людвиг встал с деревянного кресла и медленно пошел к выходу. Потом остановился и оглянулся. Гаген сидел, уронив голову на руки. В этот момент он был не императором – просто человеком, чьих сил не хватило на поспешно взятую ношу.

– Когда я уйду – кто займет мое место?

– Ах, Людвиг… Если бы я знал. В моем государстве так мало честных людей… А те, что есть, норовят вести жизнь частных лиц – к чему им лишние тревоги? Должно быть, найдется какой-нибудь мерзавец. Вроде Тассельгорна.

Людвиг фон Фирхоф повернулся к императору и вновь сел в деревянное кресло.

– Вот и я так думаю, государь. Я хочу отдохнуть – недолго. Но я остаюсь с вами. Не стоит освобождать место мерзавцу.

В один из последних дней поздней осени, на малолюдной дороге, что ведет от Эберталя на юг, можно было встретить путешественников, двух мужчин и женщину в дорожных плащах. Однако досужий наблюдатель, не знакомый с историей, которую мы изложили выше, вряд ли способен заинтересоваться заурядным зрелищем. Всадники ехали рядом, стремя в стремя, не слишком спеша. Все слова были сказаны, вскоре спутникам предстояло расстаться. Алиенора и Дайгал повернут на запад, туда, где в холмах, поросших можжевельником, больше нет ни оборотней, ни притаившихся стрелков из арбалета. Хотя наверняка еще остались тайны – такова от века природа старых холмов и других подобных мест. Куда и зачем собирается направиться фон Фирхоф – не знал никто. Бывший ученый, бывший шпион и бывший инквизитор почти все время молчал, хотя отнюдь не выглядел удрученным. От задумчивости Людвиг отрешился лишь однажды – когда приметил на обочине добродушного белого пса, принадлежавшего, очевидно, местному пастуху. Вопрос фон Фирхофа был обращен скорее к невидимому собеседнику, чем к друзьям:

– Хотел бы я знать, а получила ли нежная Маргарита свою бессмертную душу?

Алиенора лукаво усмехнулась, а менее осведомленный Дайгал украдкой энергично постучал пальцем по лбу, намекая, что бурные приключения вкупе с пребыванием в подземной тюрьме не лучшим образом сказались на рассудке их друга.

О Сфере Маальфаса не говорили. Иные мысли не стоит облекать в слова, раня обоюдоострым оружием и себя, и собеседника. Дозволено ли использовать дар великого Зла в борьбе со злом обыкновенным, земным? Не платой ли, взимаемой талисманом демона, стали постигшие их беды? А может быть, они правы и худший из грехов все-таки – бездействие? Трое молчали, лошади легкой рысью шли по дороге, усыпанной мелкими желтыми листьями, которые играючи перебрасывал ветер.

Хайни Ладер, в компании со вновь обретенным другом, Рихардом Лакомкой, как раз в это время поднимал очередную заздравную кружку в лучшем фробургском трактире:

– Я о чем говорю? Подвиги – дело серьезное. Не умеешь – не берись, а если уж взялся, так делай как следует – до конца!


Миссия | Сфера Маальфаса | Примечания