home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Миссия

«Допустимо ли уберегать государство, нарушая волю государя?»

Винные сентенции Агриппы Грамматика

Война уже стояла на пороге Империи, готовясь ударить в символические двери государства – не рукой, сталью клинков. Однако в старинных замках провинций, в древних лесах, среди холмов, поросших вереском, там, где порой еще встречаются оборотни, демоны в девичьем облике и иные странные существа, в новые времена, бегущие от суеты богатых городов, ничто пока не напоминало о близящемся земном бедствии.

Скучающий часовой на стене, беспечно отложив в сторону тяжелый шлем, в сотый раз рассматривал знакомый пейзаж. Дорога от ворот уходила в сторону холмов, выгибаясь подобно натянутому луку, тетиву которого изображало русло ручья, южнее, над вершинами леса, маячили башни бурга Шарфенберг. Соседство сомнительное, если вспомнить, что нынешняя хозяйка собственноручно отправила на тот свет покойного барона Элерана Шарфенберга – такого персоны благородные не забывают. Хотя новый владетель барон Мартин почему-то не торопился осадить резиденцию обидчицы и тем самым разнообразить жизнь виттенштайновского гарнизона. Должно быть, был очень занят собственными делами.

Время шло неспешно, как упряжка волов, солнце стояло высоко, накаляя кольчугу терпеливого солдата. В конце концов у дальнего изгиба дороги образовалось облачко пыли. Всадник, крошечная фигурка в клубах дорожного праха, скакал вовсю.

Страж немного заинтересовался. Если это бродячий лекарь-зубодер, тогда предстоит потеха – если кто-нибудь из солдат, измученный зубной болью, рискнет принять услуги дерзкого шарлатана. Возможно, все обстоит менее интересно – к приходскому священнику торопится в гости на поправку какой-нибудь племянник-семинарист, изнуренный многотрудными науками и недоеданием. А может быть, скачет гонец, чтобы вызвать хозяйку на собрание церенских баронов. Тогда солдату предстоит охранять сумасбродную госпожу в дороге, а заодно провести несколько беззаботных дней в публичных домах столицы.

Всадник осадил взмыленного коня почти у самых ворот. Страж недоверчиво рассматривал гостя. На бродячего лекаря не похож – нет в манерах смиренья. И не священник, такой если и благословит, то не божественным словом. И точно не гонец на службе, иначе бы сразу назвался. Сколько ему лет? Тридцать пять, может быть, чуть старше. Широк в плечах, черные волосы откинуты назад, одежда солдата, арбалет у седла. Скорее всего, один из тех, кто ищет возможности продать свой меч подороже. На миг солдату привиделось в незнакомце что-то опасное – с такой же угрожающей грацией кружит по клетке плененный на охоте волк.

– Стой! Ни шагу дальше. У меня стрела на тетиве.

– Ну и?

– Выстрелить могу. Что тебе нужно?

Серые глаза пришельца весело сузились.

– Передай хозяйке – пришел тот, кто нашел вязанку хвороста на берегу озера Эвельси.

– Скажу. Только станет ли госпожа отвечать такому проходимцу? Может, прикажет собак спустить.

Солдат удалился, стуча сапогами и не спеша – следовало сразу поставить на место наглого пришельца.

Последующие события изрядно поразили простодушного стража. Баронесса фон Виттенштайн не только не приказала отвязать замковых псов, она сама вышла к поспешно опущенному по ее приказу крепостному мосту. Пришелец спешился, подошел к хозяйке и преклонил колено. Что-то сказал, выслушал ответ, встал.

– Где мой брат?

– Тильверт вернется послезавтра. Он будет рад тебе.

Госпожа и незнакомец скрылись за дверями дома.

– Эге… Вот как бывает, – чуть позже сказал уже сменившийся к этому времени часовой без шлема своему более основательно экипированному сотоварищу.

– Ну да, в этом что-то есть, – не менее глубокомысленно ответил тот. И заступил на пост.

Нора поднялась гибким движением, копна рыжих волос рассыпалась по точеной спине. За окном едва занимался рассвет. В камине, несмотря на летнюю пору, тлели поленья – ночью северного лета от камня замка веяло сыростью. Женщина постояла у окна, обняв руками обнаженные плечи, в горестной и одновременно упрямой позе. Потом она обернулась к мужчине, почти невидимому в полутьме под шитым пологом.

– Ты снова исчезнешь. И душа моя знает, что однажды ты уйдешь и уже не вернешься никогда.

– Я не уйду больше.

– Ты так говоришь каждый раз, Дайгал, а потом тебя зовет осенний ветер, надежда на чудо или… твоя ненависть к Империи. Ты уходишь, а я долгие месяцы не знаю, жив ты или инквизиторы затравили тебя.

– Брось. К чему пустые страхи? Я здесь, и я люблю тебя. «Псы Господни» отстали в пути и попусту лают на старый след.

– Твои истории красивы, любимый. Но это только сказки. А вижу я тревогу в твоих глазах и тень несчастья у тебя за спиной.

– Какая тень, опомнись, Нора! Это играет огонь в камине.

– Есть тени, которые видят иным зрением. Что случилось?

– Ничего.

– Не лги мне, я все равно знаю.

– Я не лгу, я просто молчу.

– Иногда мне кажется, самое страшное – ожидания худшего.

– Не все так страшно, и это еще не худшее. Но случилось недоброе. Мои люди там, на востоке, ушли за Грань. Многие. Двое бежали вместе со мной, они сейчас во Фробурге. Участь остальных едва ли много лучше смерти. Связанный священной для нас клятвой, я принужден был уйти, я оставил их. И это лежит камнем у меня на душе, Нора.

– Что, кроме этого?

– «Собаки Господа» вышли на охоту. Свора воет, она уже в пути… Там, на востоке, их было двое. Один обычный солдат, наемный головорез. Этого я почти убил… Ха! Почти… Впрочем, пусть живет. Поверь, прекрасная Нора, желание мстить шавкам давно покинуло меня. Второй – вот главная опасность. И я его упустил. Теперь поздно – бешеный пес на свободе.

Альвис встал и широкими бесшумными шагами подошел к очагу, поправил горящее полено и постоял, всматриваясь в бесшумную пляску огня, как будто видел за ним пламя иного костра.

– Он появлялся в этих местах всего два месяца назад. С виду то ли бедный семинарист, то ли ученый, словно бы не в ладах с властями. Говорят, его видели у позорного столба в Эбертале. Перевертыш-шпион. Колдун, одобренный специальным решением инквизиции. Ищейка императора.

– Постой, так это…

– Тот самый полусвященник, который гостил в замке у Шарфенбергов.

Алиенора Виттенштайн стиснула руки так, что на тыльной стороне ладоней остались следы ногтей.

– Тот, которого ранили разбойники в холмах?

– Ха! Ты воистину радость моя и никогда не перестанешь удивлять меня, солнце. Это были не разбойники. Это был я.

– Ах так? Значит, невелика разница! Так ты был здесь два месяца назад и даже не постучал в ворота Виттенштайна?!

– Прости, но к чему навлекать на тебя лишние подозрения? Тогда я шел по следу опаснейшего из людей, но не имел самого главного – уверенности. Мы встретились в холмах, и тогда у меня возник соблазн разом разрубить все узлы. Я всадил болт ему в спину. Этот человек выжил. Мне показалось, вмешался промысел Божий, и подозрения показались пустыми. Позже мы встретились еще раз, я снова колебался. Теперь пожинаю плоды собственной глупости – собака сбежала, укусив. Он явится сюда рано или поздно. А если нет – я сам найду и убью его.

– Значит, ты уйдешь опять.

– Так нужно.

– Зачем? Чем опасен этот человек? Ты и твои люди такие же подданные государя, как любой горожанин. Вы свободны. Император простил. Зачем тебе война с Цереном? Не лучше ли оставить в покое чиновника тайного сыска?

– Ты наивна в своей доброте, радость. Император простил, да не забыл. Мы тоже помним. Былое уходит, оставляя следы – такие не скоро заносит ветер. Этот человек императора ищет кое-что… Не хочу тебя пугать.

– Говори.

– Стоит ли?

– Мне надо знать все.

– Когда я понял, чего он хочет, это испугало даже меня. Меня! Я-то думал, что навеки утопил свой страх в черной воде озера Эвельси… Он ищет способ оживить Сферу Маальфаса…

Алиенора фон Виттенштайн была женщиной в своем роде незаурядной, она даже не побледнела, только зажглись огоньки гнева в сапфировых глазах.

– Ты лжешь!

– Душа моя, не кричи так, будто змею увидела! Я не лгу!

– Лжешь! Лжешь! Ты ненавидишь Империю – я понимаю за что. Но обвинять императора в пристрастии к черной магии – это уже слишком! Ты лжешь и веришь себе сам. Тебя ведет ненависть!

– Порази нас враг! Да замолчи же! Клянусь тебе, я говорю правду! Я не могу тебя убедить… Как получилось, что ты не перестала доверять мне? Прошу тебя, выслушай меня, не затыкай ушей, упрямица! Это очень важно. Тот человек, Людвиг фон Фирхоф, ищет способ оживить Сферу. И, можешь не сомневаться, он этот способ откроет. Неважно, приказал ли ему император, или «собака инквизиции» сама осмелилась преступить запрет в надежде, что ей все простится. Сейчас важно лишь то, что ты в большой опасности. Я ехал с востока, загнал лошадь, мчался не останавливаясь. Сначала казалось, что тебя может спасти твое неведение, и я не хотел его нарушать, но теперь… – проклятье! – теперь я не уверен.

Алиенора недоверчиво пожала плечами.

– Ты играешь в свои игры, а я только символ, рисунок на полях свитка твоего воображения. Что за опасность грозит именно мне?

– Прости. Я оставил у тебя кое-какие вещи… Книгу. Она сохранилась?

– Конечно. Все лежит в надежном месте. Принести?

– Да.

Женщина скользнула в сторону, провела рукой по резной панели. Сухо щелкнула пружина, панель отошла в сторону, открывая нишу.

– Вот, возьми.

– Здесь не хватает одной вещи.

– Да, я читала ту книгу, «Историю Hortus Alvis». Как странно… Как ты думаешь, этот Адальберт Хронист… Раньше никто о таком не слышал. Почему он мог так ясно рассказать о том, чего не видел сам? А если он все это видел – кто он?

Не знаю.

– Постой! Этого не может быть! Как мог безвестный человек угадать, что я рассказала императору наедине? А он повторил наш разговор почти слово в слово!

– Я не знаю. Книга попала ко мне через многие руки. По законам Империи Адальберт – преступник, а его сочинение запретили за оскорбление величества. Ха! Как будто старую скотину Гизельгера, который сам пытал девок по подозрению в ведьмовстве и таскал наследника на публичные казни, можно посмертно оскорбить малой частью правды!

– Не смей так говорить про великого императора.

– Так это правда, сама знаешь. А то, чего ты не знаешь, скорее всего еще хуже.

Альвис и баронесса в этот момент стояли друг против друга почти как враги.

– Ладно, оставим это, Нора. Здесь была книга, помнишь, я вырвал из нее несколько листов. Эти листы при мне, но мне нужна вся книга, целиком. Где она?

– Я читала ее, потом дала моему библиотекарю.

– Прекрасно. То есть, я хочу сказать, ничего хорошего. Приведи себя в порядок и позови-ка его! У меня есть вопросы к этому человеку.

Библиотекарь, полный пожилой человек трусоватого вида, явился на зов хозяйки незамедлительно. Вопрос о рукописи «История Hortus Alvis» привел несчастного в неописуемое смущение. Среди бессвязного лепета можно было разобрать лишь «госпожа Маргарита фон Шарфенберг» и «попросила». В продолжение разговора разъяренный Дайгал, словно тростинку, сломал в руках рукоять собачьего хлыста, после того как едва не опробовал это орудие на спине любвеобильного книгохранителя.

Ближайшим следствием состоявшейся беседы оказался поспешный отъезд встревоженного не на шутку альвиса. Впрочем, он торопился, чтобы вернуться в самое ближайшее время, и имел на это очень веские причины.

День 15 августа выдался жарким, как многие другие дни казавшегося бесконечным лета 7010 от Сотворения Мира. Еще с вечера добравшись до баронства Шарфенберг, отряд Тассельгорна так и не встретил радушного приема. Сотню солдат поспешно разместили в пустующей части обветшалой крепостной казармы. Хозяин пригласил рыцарей к столу, но был хмур, молчалив и вежлив, смотрел остановившимся взглядом куда-то в сторону. Внезапно заболевшая Маргарита не показывалась, справляясь со своим недомоганием в самых укромных покоях замка. Владелец бурга очнулся от мучительного оцепенения лишь один раз – когда встретился взглядом с неприметным холодноглазым человеком в одежде богослова. Лицо Мартина в этот момент разительно переменилось – утонченные аристократические черты смяла гримаса безумного страха. Впрочем, Людвиг фон Фирхоф и бровью не повел, ответив барону лишь вежливым взглядом едва знакомого с хозяином гостя.

Перепуганные слуги Шарфенбергов ходили не поднимая глаз – по общему мнению, прибыл отряд инквизиции для розыска разоблаченного и бежавшего оборотня. Люди, причастные к событиям роковой ночи, когда над телом мертвого Георга схватили ведьму, дьяволово отродье, Анну Рей, обреченно ждали следствия и допросов. А пока не происходило ничего, лишь медленно сгущался ужас тайны и ожидания.

В узком кругу прибывших, подальше от любопытных глаз и нескромных ушей, обсуждались совсем иные дела. Цель не вызывала сомнений, споры вызвал лишь выбор наиразумнейших средств. Фон Фирхоф и фон Тассельгорн впервые за время своего знакомства оказались на грани ссоры. Разногласия касались непростого вопроса – целесообразно ли арестовывать знатную баронессу, известную буйным нравом, убийством жениха, да еще и засевшую в укрепленном замке, который как-никак придется брать штурмом силами всего сотни солдат, поскольку не собирать же ради такого подвига рыцарское ополчение?

Утонченному Тассельгорну претила мысль о том, что вещь, пусть даже столь необходимую, как «История Hortus Alvis», придется добывать, пытая женщину благородной крови. Тем более никто не мешает бесовке попросту метнуть сочинение Адальберта в камин, едва дела осажденных сложатся не лучшим образом.

Фон Фирхоф стоял на своем – за спиной сумасшедшей женщины маячил силуэт иного врага, лишенного опрометчивости, хладнокровного и беспощадного. Интуиция, обостренная опасным оборотом событий, подсказывала, что альвис будет до последнего держаться за опасную для ненавистной Империи тайну. А раз так – книга в камин не отправится. К сожалению, допрос арестованных мог не дать удовлетворительного результата. Божественная магия в таких случаях бессильна. На слабую природу женщины Фирхоф не уповал совершенно – ему приходилось сталкиваться с невероятной, бессмысленной стойкостью ведьм, уже изобличенных прямыми уликами. Если упорство Алиеноры Виттенштайн окажется того же рода, придется обыскать ее дом от фундамента до башен, а возможно, и перерыть окрестные поля. Но поможет ли это? Доведенный до отчаяния Фирхоф настаивал на жестких мерах, Тассельгорн возражал, пустив в ход всю свою сообразительность, обаяние и дипломатию, пока наконец план действий не был выработан…

Утром следующего дня «инквизитор» фон Фирхоф временно прекратил свое существование, а вместо него из ворот замка Шарфенбергов выехал ученый богослов Людвиг, в сопровождении верного слуги и отважного рубаки Хайни. Дорога по знакомым уже местам, через поля, мимо холмов и ручья, прошла без особых приключений, и больше никто не пытался выстрелить в спину путникам. Страж окликнул со стены:

– Эй, кто такие?

– Людвиг фон Фирхоф, странствующий ученый, прибыл, чтобы поприветствовать госпожу и переговорить с нею по важному делу…

– Передам. А так – шли бы вы лучше своей дорогой, путник.

Гостям открыли не ворота – калитку. Людвиг с удивлением понял, что испытывает некоторое любопытство. Возможно, оно было частного толка?

Внутреннее убранство дома отличалось изяществом, не свойственным провинции. Служанка провела инквизитора во внутренние апартаменты. Между станком, на котором была натянута ткань, покрытая изощренной, но незаконченной вышивкой, по-видимому, изображавшей сцены каких-то батальных подвигов, и поставцом с полудесятком книг, в деревянном кресле сидела женщина. Дама была белокожа, хорошо сложена, с гордой осанкой, лет тридцати. В ярко-рыжих волосах, полускрытых высоким энненом, всего несколько серебряных нитей. В глубине комнаты, неподалеку от развешанного на стене оружия, стоял, скрестив на груди руки, с деланно равнодушным видом юноша лет восемнадцати, черноволосый, со слегка раскосыми глазами.

– Рада видеть вас, мессир. Что привело вас сюда? – Голос баронессы звучал непринужденно, но опытный слух Людвига уловил едва заметную нотку тревоги.

– Я слышал, что у вас, госпожа, есть несколько редких книг. Могу ли я воспользоваться своим случайным присутствием в этих краях и получить разрешение посмотреть на них?

– Какая именно книга вас интересует, господин Людвиг?

– «История Hortus Alvis».

– Да, это редкая книга. У меня она есть. – Баронесса фон Виттенштайн поднялась с кресла и взяла с поставца один из томов в кожаном переплете.

Людвигу понравилось сочетание врожденной грации и отточенного изящества ее движений.

– Вот книга. Вы можете читать здесь, но, к сожалению, я не могу позволить вынести книгу за пределы бурга. Пожалуйста, следуйте за мной, я проведу вас в помещение, более подходящее для научных занятий, чем эта комната…

Ладер сделал было движение, намереваясь последовать за хозяином, но инквизитор остановил его жестом:

– Останься и жди меня.

Людвиг и Алиенора поднялись по лестнице, потом несколько раз повернули, следуя изгибам коридора, наконец вошли в комнату с низким потолком, которую почти полностью занимал большой стол, заставленный инструментами, книгами и ретортами.

– Это Гермелин. Мой библиотекарь. Вы можете читать здесь или побеседовать с ним. Я мало разбираюсь в ученых занятиях.

– Благодарю вас, госпожа.

Инквизитор разглядывал поднявшегося ему навстречу человека лет пятидесяти. Лицо того вызывало симпатию – открытое, с крупными чертами.

– Я изучаю богословие в Эбертале. Давно интересовался этой книгой, но копию редко где найдешь. Я смотрю – вы увлекаетесь алхимией?

– Скорее, пробую себя в ней, как скромный новичок. Я не слишком большой знаток. Зато время здесь течет так медленно…

– Вы библиотекарь?

– Да, для десятка книг. Скорее учитель для приемного сына госпожи Алиеноры.

– Это тот юноша, который, кажется, более интересуется оружием предков, чем книгами?

– Он самый. Ныне Тильверт фон Виттенштайн. Воспитанник госпожи Алиеноры. Говорят, какой-то сирота, подобранный ею еще в юности. Моя хозяйка – женщина исключительной доброты.

Гермелин благодушно улыбнулся.

– А вы сами занимались когда-нибудь историей Hortus Alvis?

– Только интересовался. Во всяком случае, прочитал эту книгу. Ничего особенного, в сущности, мы все знаем то, что в ней написано. О походе императора Гизельгера, битве у озера Эвельси и бесславном конце вожаков альвисов. О том, как альвисы были возвращены в лоно Империи.

– И о Сфере Маальфаса?

– Этот артефакт использовали вожаки Hortus Alvis против воинов Гизельгера… Или что-то в этом роде. Впрочем, он ведь был захвачен в качестве трофея. Наверное, лежит где-нибудь среди сокровищ короны. Кто знает?

– Ну что ж, спасибо, господин Гермелин. Видимо, я еще не раз зайду к вам почитать книгу.

– Я провожу вас?

– Не стоит, я найду дорогу.

Людвиг действительно без особого труда нашел путь назад, в зал, где осталась хозяйка. Женщина все так же сидела в деревянном кресле, напряженно выпрямив спину. Юноша у нее за спиной играл ножнами кинжала, время от времени посматривая на Людвига без особой приязни.

– Я покидаю вас на время, баронесса. Благодарю за помощь, добрая госпожа.

– Постойте!

– Да?

– Не надо лгать мне. Я догадалась, кто вы. Зачем вы пришли сюда?

– О чем вы?

– Не произносите лжи, господин Людвиг! Бедные студиозусы не ездят в сопровождении до зубов вооруженных слуг. А доблестные бароны не интересуются книгами о Hortus Alvis. Вы монах? Видимо, инквизитор?

– Допустим.

– Оставьте меня в покое! Я не знаю ничего, что могло бы вам пригодиться! Я никогда не отрекалась от Бога, а также могу поручиться за своих домашних. Я знаю, чьих рук дело эти доносы! Проклятый брат Элерана! Вы не туда явились, «пес Господний»!

– Не будьте так поспешны. Может быть, ваши уверения насчет собственного благочестия и искренни. Но едва ли таковыми можно считать ваши поручительства по поводу всех ваших домочадцев.

Юноша шагнул вперед, заслоняя хозяйку. Глаза его недобро прищурились.

– Что вы имеете в виду?!

– Не то, что вы подумали, юноша. Например, в окрестностях случалось, пропадали люди, гибли от рук или, если вам угодно, клыков волка-оборотня. Кстати, что вы имели в виду, госпожа, когда сказали «брат Элерана»?

– Это не касается святой инквизиции. Старая фамильная вражда. Мой отец и двоюродный брат Мартина, прежний владетель соседних земель, десять лет назад по-разному отнеслись к мятежу Рогендорфа. Моего отца предательски убили в столице. Элеран Шарфенберг тоже… погиб, только в наших краях.

– И это вы посчитали достаточным основанием?

– Боже мой! Да. Нет. Я не знаю. Прошу вас, оставьте меня в покое. Ворота в крепостной стене каждый вечер запираются еще засветло и не открываются до утра. Даже если бы один из моих людей обратился ко злу, он не может покинуть бург и вернуться обратно незамеченным.

– Вы можете поклясться в этом? Неужели нет тайных выходов, малозаметной калитки или просто веревки, которую можно спустить со стены? Вы молчите? Так не торопитесь ручаться за кого бы то ни было.

Женщину едва заметно била дрожь, она со смешанным выражением гордости и страха смотрела куда-то мимо инквизитора, но так ничего и не ответила. Тильверт замер рядом. Людвиг заметил, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулак. «А ведь парень совсем не боится имени инквизиции. Вот-вот бросится на меня…» Хайни Ладер, до этого безучастно ждавший в углу, придвинулся к хозяину на несколько шагов, в открытую держа руку на рукояти кинжала.

– Я не угрожаю вам. Пока. Но подумайте… И запечатываю ваши уста печатью молчания. Никто не должен узнать о нашем разговоре. Ни от вас, ни от вашего воспитанника. И еще. Вы обманули меня, благородная дама. Эта книга – не «История Hortus Alvis». До встречи.

Людвиг повернулся и вышел. Когда дверь за ним уже закрывалась, инквизитору показалось, что женщина что-то сказала, обратившись к приемному сыну. Но слов он разобрать не сумел.

Оседланные лошади ждали во дворе. Копыта простучали по булыжнику внутреннего двора, с лязгом упала за спиною решетка ворот. Хайни Ладер, против обыкновения, помалкивал. На линии горизонта, чуть повыше верхушек холмов, собиралась тяжелая темно-лиловая туча. Порывы ветра разгоняли предвечерний зной, предвещая свежесть ночной грозы. Людвиг оглянулся на глухую стену, узкие бойницы, и с необъяснимой уверенностью ощутил, что жизнь его теперь изменится. К тому времени, как туча совсем заслонила мягко темнеющее небо, он понял, что сделает все возможное и более того, чтобы не причинить слишком большого зла этой странной женщине.

Следующая ночь выдалась пасмурной и беспокойной. Гроза прошла в отдалении, но раскаты грома доносились ворчанием полусонного зверя, а согнанные посвежевшим ветром тучи скрыли звезды и луну, безраздельно отдав ночи тропинки, холмы и поля. Тьма стояла кромешная, бесчисленные стрелы дождя быстро превратили выгон в сплошной, хоть и неглубокий поток грязной воды. Узкие тропы меж холмов обернулись ручьями, и во всей округе не нашлось ни единого человека, который рискнул бы встретить такую ночь вдалеке от дома. Однако между двумя и тремя часами пополуночи со стороны леса, лежащего западнее бурга Виттенштайн, на дорогу, разбрызгивая жидкую грязь, выбрался одинокий всадник. Путешественник гнал вороную лошадь галопом, и казалось, ни скакуну, ни всаднику ничуть не мешала темнота, скрывавшая мокрую глину дороги и очертания холмов впереди. Странник повернул лошадь в сторону холмов и скрылся в лабиринте тропинок. Поплутав с полчаса между оврагами, валунами и вереском, он нашел наконец то, что искал. Холмы слегка расступились, образовав подобие поляны – почти ровную площадку, лишь кое-где покрытую разбросанными старым оползнем валунами. На поляне обнаружился убогий дом, лачуга, по-видимому, построенная для ночлега пастухов и охотников. Дом посещали редко – сквозь щели порога успела прорасти сочная трава. Незнакомец привязал лошадь и вошел вовнутрь, осторожно приоткрыв покосившуюся и грозящую сорваться с петель дверь. В доме было темно, сухо и пусто, дождь бессильно барабанил по крыше. Человек нащупал наконец огниво, высек искру, зажег извлеченную из сумки свечу черного воска и огляделся. Единственную комнату дома занимал стол и несколько лавок. Сквозняк слегка колебал густую, пушистую паутину под потолком. Пришелец снял странным образом почти не намокший плащ, стряхнул с него несколько крупных капель. Колеблющийся огонек черной свечи высвечивал спокойное, правильное лицо, холодные, равнодушные глаза.

Человек аккуратно разложил на столе предметы – куски вещества неясного происхождения, косточки и еще что-то, рассмотреть эту вещь никак не удавалось, сел, прислонившись спиной к грубому дереву стены, и замер, глядя в мерцающий и клубящийся комок. По неподвижному лицу скользили искорки лиловых отблесков. Воздух в комнате, казалось, сгустился, круг бледного света падал на удлиненные белые пальцы неподвижно лежащих на столе рук. Дождь над холмами усилился, порывы ветра гудели, как неумело перебираемые струны чудовищно огромной лютни. Пригоршни воды, сердито разбрасываемые ветром, били в двери, доски порога скрипели, словно потревоженные чьими-то шагами…

Через некоторое время колдун очнулся от транса и огляделся. Ветер снаружи утих, в щели стен теперь не проникало даже самое слабое дуновение. Однако полог паутины по-прежнему чуть шевелился под потолком. Черная свеча почти догорела. Незнакомец улыбнулся, не разжимая губ, в его усмешке не было ни настоящей радости, ни иронии, ни даже ненависти.

– Я долго ждал этой встречи. Ждал, оплеванный толпой у позорного столба. Ждал, скитаясь в изгнании. Вот и дождался. Здравствуй, мой возлюбленный братец.

Далеко за холмами отчаянно завыла, заплакав, собака.

К утру следующего дня события ускорили свой ход, неотвратимо стремясь к ожидаемой скверной развязке и порождая новую волну слухов. Большая часть гарнизона Виттенштайнов покинула замок, сложив с себя ставшее опасным бремя верности. Подспудный страх перед инквизицией сделал свое дело, оказавшись сильнее открытых угроз, осады, клинков, стрел и приказов. Тильверт фон Виттенштайн метался, тщетно пытаясь остановить людей. Хозяйка не удерживала беглецов. Кто-то удалился молча, опустив глаза, двое-трое отказались от причитающейся за последнее время платы. Чаще уходили с высоко поднятой головой. Солдат, который некогда без шлема караулил на стене, сейчас вполголоса поносил хозяйку, называя ее ведьмой. Когда Виттенштайны после бескровного боя с инквизитором оценили потери, в гарнизоне обнаружилось всего пятеро оставшихся солдат, служивших еще покойному отцу Алиеноры. Все это как нельзя более устраивало ставших неразлучными фон Фирхофа и фон Тассельгорна. А пока эта пара героев настороженно бездействовала по соседству, под кровом гостеприимного поневоле Мартина…

Однако даже доверенные лица Гагена, по прозвищу Капеллан-Придира, не силах предусмотреть все, и к вечеру того же дня дело повернулось неожиданным и неприятным для слуг Империи образом. Сначала на горизонте, на уже просохшей после грозы дороге, как всегда, показалось облачко пыли, потом оно превратилось в хорошо вооруженный отряд. Всадники, покрытые густым слоем дорожного праха, исчезли в воротах замка, решетка немедленно опустилась, мост был поднят, на шпиле взвился родовой вымпел Виттенштайнов, и старинная крепость неукротимых баронов вновь замкнулась в мрачной неприступности.

После того, как вновь прибывшие очистились от пыли, их командир оказался уже знакомым нам Дайгалом, а прочие очень походили на вольных альвисов. Новоявленные защитники замка, затворив ворота, принялись обсуждать положение дел, которое, впрочем, все равно оставалось незавидным. Борьба кучки людей с Империей могла кончиться единственным образом, и все мыслимые усилия обещали лишь слегка отодвинуть гибельный финал…

Когда два дня спустя резиденцию Виттенштайнов вновь посетил «скромный ученый Людвиг», его приняли. По крайней мере, внутрь «богослова» пропустили безо всяких препятствий.

– Хвала святому Иоанну! Рад видеть вас в добром здравии, благородная дама.

– Я не желаю вам нездравия, но видеть вас совсем не рада.

– Приму это к сведению! Верные слуги Господа и Империи не должны предаваться суетным обидам. Поэтому обратимся-ка лучше к нашему делу. У вас было время на размышление, благородная дама. Вы хорошо подумали? Теперь я жду вашего ответа.

– Мне нечего сказать вам, никто из моих людей не склонялся ко злу. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно.

– Понятно. Однако обращение со злом и его носителями, знаете ли, требует некоторой практики и даже, я не побоюсь этого слова, является своего рода наукой и искусством одновременно. У вас нет этого умения, баронесса. Почему бы вам не обратиться за опытом и помощью к человеку более опытному… ко мне, например?

Людвиг не без тайного удовольствия отметил, что его прекрасная собеседница едва сдержала готовый взметнуться снопом жалящих искр гнев.

– Искренне верующему в высшую защиту не нужна эта ваша наука!

– А я бы на вашем месте не зарекался, знаете ли, судьба может повернуться по-всякому… Вы верите в высшее добро?

– Верю!

– Тогда почему вы не хотите помочь тем, кто борется с высшим, абсолютным злом?

– Абсолютным злом? Какое абсолютное зло вы нашли здесь? Мы не творили черной мессы, не призывали дьявола, не вершили запретной магии. Вы не со злом сражаетесь, доблестный, а служите благам и властям бренного мира. Рыцарь фон Фирхоф… словами о высшем зле вы прикрываете собственные подлости!

Людвиг внутренне ахнул, на мгновение испытав нечто вроде восхищения, смешанного со снисходительной иронией. Того, что мимоходом, желая лишь уязвить собеседника побольнее, сказала Алиенора фон Виттенштайн, вполне достаточно для обвинения в оскорблении величества. Она женщина, и она безрассудна. Но не глупа. Уже около двухсот лет, с тех пор, как светская и духовная власть слились в Империи воедино, «псы Господа» рьяно защищают интересы правителя земного.

Фон Фирхоф постарался принять подобающий случаю мрачный вид, моментально подавив улыбку.

– Итак, вы отказываетесь?

– Приходится. Мне нечего рассказать вам.

– Тогда мне тем более нечего здесь делать. Но перед тем как я уйду, послушайте одну историю.

Людвиг, почувствовав легкий толчок опасности, отошел к окну и устроился так, чтобы без труда наблюдать за комнатой.

– В одном баронстве, название которого для нас не имеет никакого значения, жил человек. Заметьте, отличающийся изрядными способностями и не обделенный ни природой, ни судьбой. Назовем его для краткости – Адальберт. Как многие хорошо образованные люди, этот Адальберт оказался не чужд желанию оставить после себя некую толику испачканного пергамента, а попросту говоря, отдал дань сочинительству, написал несколько занимательных песенок и хронику жизни тамошнего сеньора…

Ощущение опасности усилилось. Людвиг окинул взглядом комнату. Кажется, по-прежнему никого, кроме него и хозяйки.

– …Сеньор Адальберта, к слову сказать, грамотный не в большей степени, чем его собственный рыцарский конь, по непонятному капризу захотел иметь письменную историю собственного рода и приказал ученому вассалу эту историю написать. Адальберт с охотой принялся за работу, однако вскоре столкнулся с прискорбным отсутствием исторических сведений. Попробуй живописать подвиги какого-нибудь захолустного владетеля, если и память-то о них давным-давно исчезла! Адальберт, впрочем, ничуть не смущался, возмещая нехватку правдивости игрой воображения. Он описывал лица и убранство, одежды, оружие и прекрасных коней, создавая удивительную историю, которая росла день ото дня…

Людвигу показалась, что занавесь в глубине комнаты слегка шевельнулась. Ветерок проник сквозь неплотно прикрытые свинцовые рамы?

– …Однажды в галерее замка, отведенной для изображений предков барона, Адальберт увидел статую. Лицо и одежда ее в точности соответствовали описанным в хронике, но главным было не это. Ужас поразил сочинителя в тот момент, когда он понял, что истукан ранее не существовал! Однако статуя стояла крепко и казалась совсем не новой, напротив, мрамор ее чуть потрескался, а работа выдавала резец ваятеля прежних времен. Адальберт придавил свой страх и промолчал, слуги, гости, сам барон не заметили ничего, искренне считая, что скульптура стоит на своем месте давным-давно.

Людвиг посмотрел на хозяйку дома. Она забыла обо всем, поглощенная рассказом, на лице играло то неопределенное выражение, которое присуще людям, колеблющимся на грани интуитивного раскрытия тайны.

– …Адальберт отложил в сторону перо, тогда ему казалось, что навсегда, даже хотел сжечь написанное, но не смог… Стойкости этого человека хватило ненадолго, странные истории, которые писала его рука, казались ему более правдивыми, чем сама правда, а сила, побуждающая его измышлять, оказалась непреодолимой. Он обратился к священнику, но ни молитвы, ни святая вода не помогали. И тогда Адальберт, перестав противиться таинственному зову, начал описывать все, что приходило ему в голову. Он создавал обольстительных женщин – они являлись ему во плоти. Свитки мудрости, золото, драгоценности, диковинки со всего света – все было доступно сочинителю, но, получив свой удивительный дар, этот человек утратил способность радоваться вещам, которых вожделеет сердце обыкновенного человека. Ни золото, ни любовь его не привлекали, и тоска овладела ученым. Волшебный дар показался жестокой шуткой неизвестных сил, и Адальберт попытался обмануть предназначение. Он с трудом дожидался вечера и описывал прошедший день, связывая случай и предопределенность цепью уже свершившегося. Однако не раз ему случалось забываться, повествуя о том, что еще не произошло. В рассказ вплетались истории других людей, баронов и горожан, властителей и простолюдинов. В конце концов, Адальберт перестал различать, описывает ли он историю мира или создает ее. Так он стал Адальбертом Хронистом…

Людвиг перевел дыхание. Теперь инстинкт просто кричал ему об опасности. Казалось, в комнате сгустились сумерки. По углам трепетали причудливые тени.

– К счастью для всех нас, возможности человека ограничены и не в силах он переделать всю историю мира. Адальберт превратился в неуловимого скитальца, скрываясь от земных властителей, которые не прочь заполучить Хрониста в свои руки – это ценный приз для тех, кто жаждет могущества. Возможно, Адальберт, сам того не заметив, попросту переступил Грань, ушел в иной мир, отличный как от рая, так и от ада. Инквизиция Церена несколько лет безуспешно ищет его. Но реальны ли эти бесплодные поиски или они описаны самим Адальбертом?

Людвиг хладнокровно отметил, что Виттенштайн уже находится на грани транса, как Алиенора вдруг встрепенулась, наполовину сбросив с себя липкую паутину магического рассказа.

– Как странно… Так мы, вы и я, – реальны или только куклы в руках безумного повествователя? Моя жизнь – лишь чей-то вымысел? – Алиенора поежилась, как будто в летнее тепло проникло дуновение зимней стужи. – Впрочем, неважно! Этого не может быть, это не по божеским законам! Вы лжете и пытаетесь поймать меня на слове, обвинив в ереси! Немедленно уходите прочь!

Людвиг едва не выдал острой досады. В подобных манипуляциях важны не слова – человека, волю которого хочешь незаметно подчинить, нужно лишь отвлечь, поставив его свободный разум перед неразрешимой загадкой. Момент был выбран правильно, но с таким отчаянным сопротивлением фон Фирхофу еще не приходилось сталкиваться.

– Я уже ухожу. Но подумайте, прежде чем прикоснуться к скрываемой вами рукописи преступного Адальберта! Неужели вы позволите Хронисту изменить вашу жизнь, приспособив ее к извращенному вымыслу?

Людвиг повысил голос, шагнул вперед. Незримая опасность звенела в воздухе. Женщина вздрогнула и отшатнулась, когда Фирхоф ловко перехватил ее руку.

– Пустите! Негодяй! Вы не рыцарь! Вы…

Договорить она не успела. Тонкая нить, сдерживающая опасность, лопнула. Упала сорванная занавесь в другом конце комнаты. За мгновение до удара Людвиг чуть отклонился в сторону, поэтому сохранил сознание. Только в глазах на мгновение потемнело, волшебник отлетел к стене и с трудом удержался на ногах. Второй удар почему-то не последовал, мир постепенно обрел плоть и перестал казаться почерневшей от времени фреской. Перед Людвигом стоял мужчина. Около сорока лет. Широкие плечи. Черные, откинутые назад волосы. Это лицо фон Фирхоф уже видел, совсем недавно, в том, прежнем, еще не успевшем сгореть Оводце, а под лопаткой носил свежую метку, оставленную стрелой арбалета. Людвиг поразился происшедшей перемене – сейчас серые глаза альвиса потемнели от ненависти. Ненависть ожесточила его лицо, стерев обычное выражение спокойной дерзости.

– Мне надоело слушать твое вранье, денунциант. Отойди от нее. Ты ведь пришел взять меня, инквизитор?

Людвиг ощутил внезапную усталость. Он нашел того, кого искал. Но это не меняет ничего. Можно сломать упорство отрицающего вину, но как заставить человека не выть от боли, сознаваясь в грехах, а помогать в деле чрезвычайной важности? Фон Фирхоф попробовал сделать это со слабой женщиной, но даже в этом случае проиграл…

– Так вот ты каков, меткий стрелок…

– Я не знал, что инквизиторы носят кольчуги под одеждой. Иначе метил бы в шею, а не в сердце.

– Что ж, тебе не повезло, любезный. Ненависть мешает уму.

– Мне есть за что ненавидеть вас. Вы отняли у меня все – небо в детстве, друзей в юности, имя предков, право на достоинство, дело всей жизни, почти отняли жизнь.

– Так вы супруг госпожи Алиеноры, о существовании которого она предпочла не распространяться, потому что он потомок выбранных Жребием?

Женщина скорчилась, прикрыла лицо руками, как будто защищаясь от удара. Мужчина заслонил ее и обнажил клинок. Отлетел в сторону плащ.

– Мое терпение истощилось. Возьми оружие со стены, инквизитор. Возьми, и сразимся в честном бою. Один из нас – лишний.

– Я не буду сражаться с тобой. Мое оружие не меч, альвис. И не арбалетная стрела в спину.

– Я на собственной шкуре узнал оружие таких, как ты. Дыба и раскаленные клещи. Бери меч, мерзавец!

– Нет.

– Тогда я убью тебя без церемоний. Сначала тебя, потом мою жену. А потом пусть сбегаются твои братья-«собаки». Мне все равно умирать, пыток я не боюсь. Замучить ее вам не удастся.

Людвиг покачал головой.

– Это все? Но я не собираюсь предавать вас духовному трибуналу. В малецефистике вы неповинны оба. А дело о попытке подстрелить семинариста Людвига не подлежит суду инквизиции… Значит, Людвига-инквизитора оно и не касается. Вы что-то еще хотите сказать?

– Я ненавижу вас.

– А я прощаю вас.

– Я не верю тебе. Пес всегда остается лишь псом.

– А ты стал волком. Вернись к людям.

Людвиг повернулся и пошел прочь, ощущая опасность спиной и прикидывая, сможет ли его волшебство отразить последний, смертельный, выпад. Но выпада так и не последовало…

Ненависть – любопытная субстанция, сродни четырем стихиям. Она способна затопить целые области и провинции, как вода, словно земля лежит тяжелым грузом, разрушительна, как ветер, и подобно огню требует постоянного питания.

Ненависть более чем любовь питается взаимностью, а голодающая ненависть может погибнуть.

Во всяком случае, нечто подобное пришло в голову Людвигу, когда вместо удара стали в спину он услышал не слишком приветливый, но зов. Убедившись, что его приглашают вернуться, посланец императора не стал проявлять чрезмерной гордости. И – вернулся.

Дайгал уже убрал меч в ножны и сейчас стоял, скрестив руки на груди и с сомнением рассматривая бывшего инквизитора.

– Ну так что же тебе нужно, «пес Господа»?

Тассельгорн проснулся, почувствовав на щеке теплое прикосновение утреннего луча. Августовский день обещал стать еще одним в череде знойных дней затянувшегося лета. В отдалении лениво и безобидно звенела сталь – скучающие солдаты упражнялись на мечах, прыгая по булыжнику внутреннего двора. В углу комнаты чуть курился паром и пах травами чан с горячей водой, видимо, недавно принесенный слугой. Из внутренних покоев замка доносились вперемешку смех и звонкий голос – пела Маргарита фон Шарфенберг, таинственная сестра Мартина. Слов разобрать не удавалось. Тассельгорн ощутил азарт, сродни беспокойству – не попытаться ли познакомиться с певуньей поближе? Но тут же передумал – быть может, потом.

Беспокойство, впрочем, не прошло, а превратилось в тихий беспечальный зов. Хотелось оставить тесные стены, пустить лошадь рысью по полям, проскакать лесной дорогой, заглянуть в таинственную тесноту холмов. Дела, связанные с книгой Адальберта, перестали казаться такими уж неотложными, с ними справится любимец Гагена, отъехавший по делам еще вчера… О, порази нас враг! – вернулся ли Людвиг? Барон стряхнул с себя оцепенение, потянулся за одеждой.

– Эй, стража!

На зов никто не явился. Молчание стало ответом на зов повторный. Тревога росла, почти переходя в панику. Барон, бросив одежду, заметался по комнате, отыскивая пояс с кинжалом.

– Не надо спешить. Торопливый находит малое, но теряет большое…

Тассельгорн, запнувшись о чан для омовений, чуть не упал в почти остывшую воду.

В оконной нише, небрежно привалившись к стене и скрестив руки на груди, устроился Мастер. Посол вздохнул, набираясь терпения, если уж с утра является бес, то предпочтительнее, если это бес хорошо знакомый. На этот раз малефик выбрал облик щеголя-аристократа. Плащ небрежно откинут назад, под ним изысканно расшитая куртка фиалкового цвета, мягкая шапочка с пером сдвинута на глаза. Однако внешний лоск только усилил жуть чуждого. Бывший иерарх уничтоженного ордена показался Тассельгорну скорее принарядившимся демоном, чем продавшимся дьяволу человеком.

– Вы не удивлены, мессир? – вежливо поинтересовался демон.

– Не слишком. Что вам нужно?

– Так, мелочи. Обстоятельства переменились.

– Проваливайте в ад! Что еще за обстоятельства, мессир дьявол?

– Спокойствие, барон. У меня хорошие вести. Прославленный герой, посланец Богов – ого! – великий воин, Сын Неба и далее в том же духе, словом, правитель востока Сарган соблаговолил откликнуться на ваше верноподданническое письмо…

– Я не писал никакого письма!

– Конечно. Я сберег вашу изрядно потрепанную совесть, взяв на себя это нечистое дело.

Тассельгорн, не смея гневаться на опасного гостя, лишь простонал в отчаянии:

– Послушайте, любезный, ну какого же черта…

Черт щелчком сбил с рукава роскошной куртки невидимую соринку и сокрушенно покачал головой, обращаясь куда-то в пространство:

– Как мало в людях понимания!

Тассельгорн поморщился.

– Чего вы хотите от меня?

– Это не я, это Сарган желает встретиться с вами в приграничных горах.

– Зачем?

– Затем, чтобы принять от вас заверения в преданности, друг мой. Вы ведь согласились предать собственного императора, поскольку нашли для нашей погрязшей в заблуждениях Империи лучшего, достойнейшего правителя…

– Кого? – тупо спросил барон.

– Саргана, разумеется.

В следующее мгновение прямо в лицо гостю устремилась увесистая каменная статуэтка степной черепахи – первое, что подвернулось под руку несчастному Тассельгорну. Мастер как ни в чем не бывало на лету подхватил импровизированный снаряд и аккуратно поставил его на инкрустированный столик.

– В чем дело, мессир посол? И чем же вы недовольны? Вы сами, мой благородный интриган, хотели встречи с повелителем варваров… Мечтали заманить его в ловушку…

– Я ничего не хочу от вас! Я не твой, дьявол. Давно уже не твой!

– Мой, мой, не сомневайся… В общем, вы меня поняли, любезный барон. Времена меняются. Ваш отряд нуждается в чистке и пересмотре рядов. Кто не с нами, тот против нас!

– Господи…

– А вот этого – не надо.

– …за что мне такая судьба?! Послушайте, да вы рехнулись! Вы можете погубить меня, признаю, я в вашей воле, но зачем вам нужна власть вонючего варвара?! Во-первых, это невозможно! Ему не справиться с Империей! А во-вторых… Я видел это животное не раз, имел сомнительную честь беседовать. Ему безразличен не только Господь, но и Дьявол, это просто-напросто закоренелый язычник, который и своих богов-то чтит как собутыльников, когда о них вспомнит! А как я объясню моим людям такую перемену обстоятельств?! Скажу, что это обман или внезапно изобретенная уловка? Но они же не поверят мне!

– Это ваши трудности, друг мой. Придумайте, где же, в конце концов, ваше воображение!

– Послушайте, Мастер, я знаю, что бесу чуждо милосердие, но пощадите меня. Делайте, что хотите, я бесполезен для вас – я не могу!

– Полно, полно – можете.

– Почему – я?!

– Не стану льстить вам, Тассельгорн. Вы избраны не за личные достоинства. Просто оказались в нужное время, в нужном месте, в нужном качестве, меня в большей степени интересует ваш друг инквизитор – как его теперь зовут? Фон Фирхоф?

– Так обращайтесь к нему!

– Забавный совет. Мне не нужна его помощь, мне… нужен он сам. Вы мне поможете. Итак, вам следует…

Тассельгорн, потеряв остатки самообладания, отчаянно взвыл…

Людям, преступившим обычай, закон или признаваемые данными свыше запреты, не свойственно винить себя. Вор считает виновным обобранного толстосума, беспутная жена – рогоносца мужа, изгнанный из Эбертальского университета за лень студиозус посвящает декану иронические куплеты, награждая ненавистного ретрограда-декана ослиными ушами. Умный и образованный Тассельгорн не был в этом отношении исключением. Попав, и, в общем-то, незаслуженно, в безжалостную петлю обстоятельств, он не посмел открыто возненавидеть Мастера – эта ненависть тихо тлела в его душе, придавленная ужасом и сдерживаемая до поры надеждой найти спасительную лазейку.

Однако страх, обида и осознание страшного несчастья требовали выхода. И Вольф фон Тассельгорн возненавидел того, кто в измученном сознании дипломата вдруг представился главным виновником непоправимого поражения – Людвига. В посланце императора чувствовалось нечто – причастность к высшим тайнам, парадоксальным образом роднившая его с Мастером. Однако фон Фирхоф не был частью безумно пугавшей барона Тьмы, следовательно, был не опасен, и его можно было ненавидеть в свое удовольствие.

Впрочем, ненависть эта на первых порах ничем не проявляла себя, и, когда Людвиг к середине дня благополучно вернулся в Шарфенберг, он не заметил в Тассельгорне ничего странного, кроме, разве что, рассеянного взгляда задумчивых карих глаз и неестественной бледности. Вести, которые принес бывший инквизитор, казались почти невероятными. Во-первых, утраченные страницы хроники Адальберта действительно найдены. Во-вторых, изъять их у теперешних владельцев не представляется возможным – счет в таком случае пойдет на десятки убитых, штурм замка грозит вызвать в округе немалые беспорядки и, что самое главное, нежелательную огласку целей миссии. Однако владелица согласна предоставить ему, Людвигу, возможность тщательно прочесть опасный манускрипт, а по прочтении они вместе уничтожат рукопись. Тем самым будет доказана лояльность знатной дамы по отношению к короне и появится прекрасная возможность получить нужные сведения и замять скандал, не прибегая к чрезмерному насилию.

Тассельгорн выслушал собеседника как-то слишком уж отстраненно, но под конец оживился, выразив опасение, что фон Фирхофа, беспечно гостящего в замке известной мятежницы, могут легко убить, что, несомненно, усугубит дело до полной неразрешимости. Людвиг несколько удивился – раньше Тассельгорн не выказывал особой заботы о безопасности соратника, и между усердными слугами Империи вновь возникло прискорбное несогласие. Спор шел некоторое время с переменным успехом, пока в конце концов не было найдено замечательное по простоте и совсем не оригинальное решение. Тассельгорн предложил пригласить кого-нибудь из Виттенштайнов в гости, причем приурочить это приглашение ко времени посещения фон Фирхофом резиденции самих Виттенштайнов. Попросту говоря, предлагалось пустить в ход испытанное средство – обмен заложниками. Людвиг, сочтя эти предосторожности идеей фикс барона, без особой охоты, но согласился.

В результате переговоров с хмурым и подозрительным Дайгалом компромисс был достигнут, и вечером 27 августа 7010 года Людвиг фон Фирхоф, доверенный человек императора, в сопровождении слуги Хайни Ладера въехал под своды замка Виттенштайн, чтобы разгадать величайшую загадку своего времени…

Навстречу ему выехал бывший сотник вольных альвисов, чтобы провести один день среди своих вчерашних врагов – разве он согласился бы уступить кому-нибудь эту опасную роль?

– Хей, мессир!

– Я весь внимание.

– Зачем мы свернули в холмы? Куда теперь?

– Едва ли нам стоит скакать в такую даль, в гости к безумцу Шарфенбергу, ради краткого ожидания. Здесь неподалеку есть удобный дом. Вы примете мое приглашение на ужин?

Дайгал кивнул. Он сам настоял, чтобы Тиви не участвовал в опасном деле. Помнил льдинки страха в глазах Алиеноры. И все же – пусть будет так. Это выход. Это лучше, чем штурм и бесславная бесполезная гибель. За себя он не боялся, едва ли ради удовольствия убить альвиса его враги пожертвуют жизнью знатного заложника – личного посланца императора. Нужно лишь несколько часов хладнокровно вытерпеть общество имперцев и их вежливые насмешки.

Небольшой отряд провожатых растянулся цепочкой. Альвис осмотрелся. Трое рыцарей. Полтора десятка солдат. Двое наемников нехорошо усмехались, физиономии прочих если что-то и выражали, то лишь тоску по надолго отложенной трапезе с пивом. Тассельгорн, напротив, был сама любезность.

– Я чрезвычайно рад, что в дни бед Империи ее э… приемные дети не остались в стороне и оценили… оказанное им императором доверие. К тому же чрезвычайно польщен лично встретиться с таким… с такой известной персоной.

«Наглый сукин сын, – подумал Дайгал. – Если бы я встретился с тобою лет десять назад при подходящих обстоятельствах, не пришлось бы сейчас выслушивать твои полульстивые издевательства».

Вслух же ответил:

– Однако, любезный э… соратник, вам не кажется, что это довольно странно – брать в заложники подданных Империи?

Тассельгорн широко улыбнулся и сокрушенно развел руками:

– Скорблю вместе с вами по поводу безвыходной ситуации, принуждающей меня к подобным действиям, дорогой, воистину дорогой друг!

«У тебя дорогой друг тот, кого можно продать подороже».

Тем временем кавалькада спешилась у дверей хижины. В единственной комнате стол оказался заставлен кружками, повсюду лежали остатки еды, горели дешевые свечи. На табурете лениво раскачивался еще один солдат, сразу встрепенувшийся и вставший при виде Тассельгорна.

«Странно. А ведь они смертельно боятся этого полушута». Дайгалу все время казалось, что он упускает нечто важное, такое, от чего зависит весь ход событий.

– Располагайтесь, прошу вас, чувствуйте себя как дома – Тассельгорн сделал картинный жест в сторону грязного стола и лавок, на которых, похоже, отпечатались следы солдатских сапог, весь день месивших полужидкую глину.

– Моя благодарность соответствует по размеру вашей любезности, дорогой Тассельгорн.

– Если вы столь благодарны, мой обретенный союзник, не могли бы вы отдать мне на время ваше оружие? Ничего личного, просто мои люди несколько нервничают. Сказывается ваша боевая слава, мессир.

Дайгал молча протянул Тассельгорну меч, снял с пояса ножны с кинжалом Норы. Солдаты расселись вокруг, не слишком придвигаясь к альвису, и, тем не менее, путь в двери и к окнам оказался перекрыт. Людей в тесной комнате угнетало ожидание. Дайгал сидел в расслабленной позе, полуприкрыв глаза и откинувшись к стене, одновременно пытаясь удерживать в поле зрения Тассельгорна, который ходил из угла в угол и с виду не на шутку нервничал.

«Как много времени понадобится инквизитору, чтобы прочитать недостающие страницы?» Дайгал не мог наблюдать за небом, и оставалось положиться на чувство времени, которое выработали годы жизни в подземном городе. Ему казалось, что времени прошло много, очень много, так, пожалуй, скоро наступит рассвет.

«Не вышло бы чего у парней с этим фон Фирхофом. Наши до сих пор ненавидят „собак Господа“ – хотя прошли годы».

Альвису послышался приближающийся стук копыт. Действительно, почти сразу в дверь вошел человек в черном плаще, забрызганном грязью, – похоже, он немало времени провел в седле. Человек поманил Тассельгорна, тот приветствовал пришельца почтительно – Дайгалу послышалось слово «Мастер», произнесенное с тем неуловимым оттенком, который вкладывается в имена. Лицо пришельца прикрывал капюшон. Он обменялся с советником несколькими неразборчивыми фразами и тут же вышел вместе с ним. Дайгалу почудилось, что снаружи произошла короткая стычка. Кого? С кем? Сталь несколько раз ударила о сталь, кто-то коротко вскрикнул и тут же умолк. Прошло еще около получаса. Тассельгорн вернулся. Любезная полуулыбка сползла с вытянувшегося лица, как будто ее и не было. Солдаты, повинуясь жесту, тесно обступили заложника.

– В чем дело, Тассельгорн?

– Обстоятельства переменились, любезный.

– В каком смысле?

Лязгнули мечи. На этот раз солдаты и в самом деле придвинулись вплотную, один зашел слева, держа лезвие почти у самых глаз Дайгала.

– Вы мне больше не нужны. Знаете, как поступают с ненужными вещами?

– Не забывайте – ваш предводитель в руках у моих людей.

– Вот как? Да, действительно, и как это я мог запамятовать. – Тассельгорн теперь издевался открыто, явно пытаясь разъярить альвиса. – Ну что ж, жаль, конечно, фон Фирхофа, но есть вещи и поважнее. Прочитайте-ка вот это, мой бедный, доверчивый друг. Или вы неграмотны, как и полагается проходимцу?

Тассельгорн на вытянутой руке поднес к глазам Дайгала клочок пергамента:

«Моему слуге Тассельгорну. Мне непонятны твои сомнения. Обещание вождя твердо. Три сотни всадников на тропе в ночь третью после полной луны. Владыка земель и исполнитель воли богов – Сарган».

– Когда Империи меняют хозяев, бедный глупец, жизнь человека не стоит ничего. Кроме того, мой друг фон Фирхоф не так прост, он полностью посвящен в подробности дела и сейчас, надеюсь, уже на пути сюда. А ваше время истекло. Счастливого пути, любезный, – в вечность.

«Что он несет, – подумал Дайгал, чувствуя, как его опутывает ощущение нереальности происходящего. – Вместо того чтобы без лишних слов пырнуть меня кинжалом, мне открывают сокровенные планы, объясняя все как мальчишке, да еще языком баллад. Не начитался ли чего этот свихнувшийся сукин сын? Не думал, что такое бывает где-то, кроме книг. Ни дать ни взять, главный злодей из песен менестреля Якоба Виссерона. Как они там назывались? „Сто грехов и одна ошибка Черного Рыцаря“. – Несмотря на драматизм момента, альвиса разбирал неудержимый беспричинный смех. – А ведь стоит мне дернуться, и в самом деле прирежут».

Тассельгорн, как будто угадав настроение заложника, внезапно отбросил шутовство, как будто скомкал, сорвав с лица, маску.

– Такие, как ты, – не приемные дети Империи… Выблядки Империи. Ребята, отведите его во двор и прирежьте. Быстро, без затей. Времени нет.

Дайгал почувствовал, как его схватили за локти. Шеи, возле самой сонной артерии, коснулось лезвие меча. Двое по бокам, один сзади. «Зачем меня ведут во двор? Боятся запачкать кровью эту загаженную развалюху?» Толчок в спину направил его к двери. За дверью солдаты слегка замешкались.

– Обыщи его, Отто.

– Зачем? Он будет дергаться. Обыщем покойника – покойники покладистые.

Чуть в стороне от дома и в самом деле аккуратно лежали два трупа.

– Эти много болтали, отказались слушаться и сильно не угодили барону, – охотно пояснил солдат, перехватив быстрый взгляд альвиса.

Дайгал обвис на руках врагов, лезвие меча теперь почти касалось подбородка низко опущенной головы.

– Его что – со страху развезло?

– Какая разница? Кончай.

– Отведем в сторону. Тассельгорн не похвалит за лужу крови прямо на пороге.

Дайгал сильнее обвис на руках конвоиров, его попробовали пару раз ударить для ободрения – бесполезно. Лезвие меча больше не касалось горла.

– Хватит. Кончай его.

В этот момент правый из конвоиров, не одетый в доспехи, получил удар в точности по кости левой голени.

Людвиг погрузился в чтение. Кажется, в комнату входил Гермелин, принес новые свечи, забрал догоревшие. Инквизитор не заметил библиотекаря. Он не видел и не слышал, не воспринимал ничего. События десятилетней давности оживали перед ним стараниями таинственного автора «Истории Hortus Alvis».

«И сотня рыцарей, ведомых сыном императора, развернулась для атаки. Не помогали шпоры – благородные кони с испуганным ржанием поднимались на дыбы, пятились, едва не сбрасывая всадников. Однако отважные сердца рыцарей оставались тверды, а вера их пылала подобно огню. На равнине не было никого, кроме двух отрядов, изготовившихся к бою».

Если бы в этот момент в библиотеку Виттенштайнов вместо безобидного Гермелина вошел некто иной, допустим, капитан той самой легендарной сотни, давно сменивший меч на иные дела, или хотя бы один из его солдат, он мог бы рассказать Людвигу много интересного. Например, насколько далеки вымыслы Хрониста от подлинных событий, произошедших некогда на замерзшей равнине за озером Эвельси. О том, что не было сотни благородных рыцарей, а была лишь сотня спешно собранных наемных арбалетчиков, посаженных на запасных лошадей. И не горели отвагой их сердца, а слова, которые произносили столкнувшиеся с колдовством растерянные солдаты, и вовсе не подобали занесению в книги. Что за дело? Записанная искусным пером история обрела жизнь, плоть, краски, и не хотелось сомневаться в ее правдивости.

Впрочем, Людвиг торопился, читая. Его цель иная.

Вот она.

«И благородные рыцари почувствовали присутствие демона».

Нет, не то. Дальше.

«Сфера имела вид светящегося шара, от нее отделилось как бы полупрозрачное кольцо и, расширяясь, стало приближаться к сражающимся. Трое колдунов, стоя вокруг сферы, держались за руки, тела их изогнулись подобно натянутому луку, головы запрокинулись. Кольцо же, поглощая жизни людей, лишь набиралось сил и светилось все ярче. Оставшиеся в живых продолжали биться так, как будто не замечали происходящего, только движения их казались медленными».

Людвиг отложил листы и поднялся с места резким движением. Дом наполнялся голосами людей, топотом ног, бряцало оружие.

– Есть здесь кто-нибудь? Что происходит?

На зов вошли двое с обнаженными мечами – альвисы, не солдаты Виттенштайнов, понял он.

– Оставайся на месте.

– В чем дело?

– Заткнись.

– Любопытно. Вы хотите нарушить наш уговор?

– Уговор уже нарушен. Не нами.

– Что?

– Нашего заложника пытались убить. Ты знал об этом? Впрочем, не важно. Пошли, тебе пора.

Людвига провели гулкими коридорами и узкими переходами. Сейчас, освещенный пламенем факелов, дом казался совсем иным, не таким, как днем, – по углам метались тени, своды словно опустились. В комнате с камином собрались: Дайгал, какой-то не столь разгневанный, сколько озадаченный, гордо выпрямившийся Тильверт, который тут же смерил Людвига презрительным взглядом, очень бледная Алиенора, растерянный Гермелин, злой, как хорек, Хайни Ладер, без оружия и под охраной.

«Дьявол, – подумал Людвиг. – Чертова задница, куда я и угодил. Я знал, что нельзя было связываться с Тассельгорном, но чем мне помогло это знание? Он навязан мне приказом императора, здесь, на землях Империи, я опутан этими приказами по рукам-ногам. Я не верил ему, но доверился, и теперь, похоже, все кончено – тайна, которую я узнал, умрет вместе со мной. Должно быть, потом моих убийц торжественно казнят, но что толку? А туча с востока накроет всех – и правых, и виновных, и неведающих…»

– Вы здесь, мессир Дайгал? Значит ли это, что я свободен? Впрочем, я бы хотел все же дочитать книгу…

– Это значит, что ты предатель и сейчас умрешь, – Тильверт отчеканил это обещание со всей бескомпромиссностью юности.

– Я так понимаю – Тассельгорн нарушил данное вам обещание? Однако вы, как я вижу, живы, мессир Дайгал.

– Не вашими стараниями, а своими собственными, отец-инквизитор.

– Постойте, не торопитесь с выводами. Я признаю, что у вас есть некое абстрактное право убить меня. Но чего вы этим добьетесь? Вы можете не верить мне, но клянусь – я ничего не знал об измене Тассельгорна. Если вы убьете меня, то уже ничего не измените к лучшему для себя. Однако то, для чего я просил вас, госпожа Алиенора, показать мне листы этой книги, очень важно. Не для меня – для Империи…

Людвиг говорил, торопясь донести до этих людей суть опасности, безнадежно понимая, что почти невозможно за краткие минуты убедить кого-либо отказаться от личной и вполне справедливой мести в пользу чего-то столь абстрактного, как «государственные интересы».

Кажется, первым сообразил Дайгал.

– Я понимаю, куда ты клонишь, инквизитор. Может быть, ты и правдив сейчас. Возможно. Но мне не за что любить вашу Империю. Я было согласился, почти поверил и хотел спасти от опасности с востока – хотя бы дорогих мне людей и это место, если невозможно отдельно, то вместе со всем остальным. Однако государь, выбирая таких слуг, сам губит свою Империю. Если так – пусть свершится. В конце концов, для троих найдется где-нибудь место под солнцем. Я не собираюсь воевать за вас или щадить предателя.

– Постойте, не торопитесь. Подумайте, император, которого вы так ненавидите, дал вам, проигравшим войну десять лет назад, то, что никто никогда не дает побежденным – он уравнял вас с победителями. Неужели вас не трогает даже это?

– Уравнял, потому что это дешевле, чем отлавливать нас и добивать.

– Госпожа Алиенора, подумайте о славном прошлом вашего рода. Ваши предки верно служили Империи…

– Я тоже пыталась служить ей. И чудом избежала казни.

– Вам всем так непременно хочется меня убить?

Альвисы, охранявшие Людвига, промолчали, но он почувствовал напряжение неприятия.

– Твои люди нарушили клятву чести! – презрительно бросил Тильверт.

Алиенора отвернулась.

– Решайте сами, что с ним делать. Я не могу.

– Я сейчас вызову его на поединок и убью, – заявил юноша.

«Святые покровители, – подумал Людвиг, – это у них наследственное. Как будто именно этого поединка мне еще и не хватало».

– Смерть ему, – повторили почти в голос двое незнакомых альвисов, охранявших Хайни.

«А ведь им все равно, виновен я или нет. Они просто ненавидят меня. Ненавидят, имея для этого все основания. И убьют не за измену Тассельгорна – просто потому, что теперь могут сделать это со спокойной совестью, по правилам».

– Ну, раз вы так решили, делайте, что хотите, я не буду на это смотреть, – хозяйка встала и направилась к выходу.

– Вывести его во двор, Дайгал, и прикончить?

Альвис, который до сих пор казался слегка озадаченным, медлил.

– Что тут было без меня? Он пытался сбежать?

– Нет, читал все время, не отрываясь.

Людвига окружили теснее. Справа, слева, кто-то зашел сзади.

«Что делать? Ударить сейчас? Или подождать, пока они выведут меня во двор – меньше жертв, нет хотя бы риска поджечь дом». Фон Фирхоф с удивлением почувствовал, что упругая ткань волшебства не подчиняется ему. То ли ему мешала сильная, яркая, искренняя ненависть противника, убежденного в своей правоте, – это сама по себе сила, не уступающая порой магии. То ли источник, не создававший зла и страданий изначально, намекал на возможность иного исхода. «Святые покровители! Вот что значит – колеблются весы высшей целесообразности…» Людвиг представил себе нечто, напоминающее чашечки и гирьки ювелира. Хотя кто знает, как это должно выглядеть на самом деле?

– Пошел. Не задерживайся. – Толчок в спину.

Незримые весы качнулись в другую сторону. Людвиг вновь почувствовал в руках невидимую, ускользнувшую было магическую нить. Сейчас все будет кончено. Жаль.

– Стой! Погодите! – Дайгал ударил кулаком по изящному, резному столику. Злосчастная мебель угрожающе затрещала.

Весы вздрогнули, зашаталась эфирная ось, опрокинулась левая чаша, скатились в пустоту мелкие гирьки доводов.

– Ах ты… – далее последовала непонятная для половины присутствующих персон фраза, в которой некогда почитаемая альвисами дева Ина упоминалась самым неподобающим образом. – Остановитесь. Отпустите инквизитора. Пусть убирается куда хочет.

– Раньше ты не был столь жалостлив к «собакам Господа», Дайгал.

– Дело не в жалости. Нас самих провели, как щенков.

– Кто?

– Тассельгорн и его люди. Я бежал от них слишком легко. Меня почти что отпустили, перед этим показав все, что я не должен был видеть ни в коем случае. И объяснили недвусмысленно, что вы, фон Фирхоф, тоже замешаны в этом деле. Кому-то очень нужно, чтобы посланец императора был убит альвисами. А раз так – идите на все четыре стороны, инквизитор. Это мое окончательное решение. Можете считать, что я вас пощадил. Проводите их за ворота, ребята. И этого его солдата тоже. Последите, чтобы наемник ничего не спер по дороге. Мне знакома его физиономия. К тому же, некоторые разновидности бестий узнают по ушам.

Хайни посмотрел исподлобья и дернул головой, будто собирался почесать шрам, стягивающий изуродованное ухо.

Незримые весы исчезли. «Ну, вот и все, – подумал Людвиг. – Я выиграл опять. Не придется прибегать к магии, которая как-никак дает лишь гадательный результат и лишним бременем ложится на душу. Не придется убивать, оказаться в числе убитых на этот раз тоже не доведется. Теперь остается только побыстрее уйти».

– Прощайте, благородная дама. Благодарю вас за гостеприимство. Прощайте, мессиры.

– Прощай, инквизитор.

Оседланные лошади ждали и в этот раз. Хайни угрюмо молчал. А когда темный силуэт замка поглотила ночь, бросил коротко:

– Все, господин Людвиг, ухожу я от вас.

– Ты обижен, любезный? За что?

– За вранье, мессир. Сначала врали, что вы ученый-путешественник, я поверил. Потом, что колдун и еретик в бегах – я опять же поверил. Потом, оказывается, вы – инквизитор. А теперь я и вовсе ничего не понимаю. Как хотите, а я ухожу.

– А ты, Хайни, всегда был правдив?

– Может, и не всегда, да от моих басен только веселее, а от вашего вранья и колдовства, господин Людвиг, страшно делается. Прощайте.

– Ну что ж, тогда торопись, друг мой. Ты принял не самое худшее из решений. Прощай – и удачи тебе.

Ладер, тронув лошадь, поскакал вперед и поспешно скрылся в темно-серых сумерках.

Ночь уходила, без боя оставляя свои владения дню. Мокрой от росы траве скоро предстояло высохнуть под палящими лучами, а пока что небо над холмами не поражало яркой синевой, многократно воспетой поэтами. Скорее оно напоминало дорогую, но испорченную эмаль, нежные краски которой, потускнев, не потемнели, а сделались белесыми, никакими. Сквозь дымку уже просвечивал раскаленный диск солнца и веяло жарой, которая обещала лавиной обрушиться на землю ближе к полудню. В эти ранние часы не определившегося еще дня нередко обостряется интуиция, и человек испытывает смутную тревогу, не доверяя ей разумом.

Однако интуиция, сомнения или опасения отнюдь не мучили людей, почти готовых покинуть заброшенный дом близ южных склонов холмов. Солдаты седлали лошадей, громко переговариваясь. В доме оставались лишь двое. Тихий разговор не долетал до посторонних ушей.

– Вы уверены, что он мертв, Мастер?

– Да, я не чувствую его эфирной сущности.

– Вы полагаете, что эта сущность – хотел бы я понимать, что вы под этим подразумеваете! – словом, это неописуемое нечто уже переселилось туда? В… в рай?

– У меня нет ни желания, ни намерения обсуждать с вами сакральные вопросы посмертной участи, Тассельгорн. Во всяком случае, это не то, что вы себе воображаете. Вашего врага нет среди живых. Для вас лично этого достаточно.

– Не смею спорить. В конце концов, эти запретные штучки – ваша стихия.

– Я беспокоил силы, о которых вы имеете лишь смутное представление, ради ваших мелких счетов со слугой земного правителя. Вы мой должник, Тассельгорн. А я не люблю ждать долго.

– Я сделаю то, что вы хотите.

Барон исподтишка рассматривал собеседника. Сколько ему все же лет? Пожалуй, он немолод, хотя правильное равнодушное лицо не пометили обычные признаки старости. Кого-то он напоминал. Кого? Тассельгорн едва не выдал внезапного озарения коротким смешком, но вовремя сдержался. Мастер похож на убитого Людвига фон Фирхофа. Наверное, старше, хотя у Мастера более гладкое лицо. Однако глаза, посадка головы, неуловимая манера держаться. Родственники? Возможно. Генеалогические деревья некоторых семей весьма ветвисты, а уж плоды этих дерев…

По остаткам еды пробежала юркая муха. Тассельгорн попытался прихлопнуть ее, но насекомое ловко увернулось, описало круг и снова устроилось на объедках. Барон едва заметно вздохнул.

…Фон Фирхоф мешал, кроме того, он стал лично противен Тассельгорну. Быть может, тем, что встал на сторону, наделившую его навязанной свыше правотой. Это так – кто спорит? Но инквизитор был человеком и как человек оставался понятен. Мастер же – воплощение демона.

Мастер брезгливо поморщился, наблюдая за инсектус-охотой барона. Если человеческих чувств у него сохранилось и немного, то отвращение, несомненно, оказалось самым живучим из них. Существо, именуемое Тассельгорном, еще может быть полезно – разумный хозяин не несет груз, он навьючивает поклажу на мула. Но когда скот изработался и стал бесполезен – место ему на живодерне.

– Не позволите ли задать вам один вопрос, мессир? – Дьяволопоклонник равнодушно кивнул.

– Варвары равно не признают Бога и Дьявола. У них собственные демоны. Или боги? Впрочем, по-видимому, они не делают особой разницы между теми и другими. Зачем вам все-таки Сарган?

«Умен, – подумал Мастер. – Умное маленькое обреченное животное».

– Мне нужен не Сарган. Мне нужен властелин Империи, душой которого мог бы овладеть высший.

– Даже так? Отчего бы вам, мессир Мастер, не овладеть душой ныне правящего императора? Что мешало овладеть этаким пикантным образом покойным Гизельгером?

– Для некоторых магических актов мало желания творящего. Порой для получения желаемого результата недостаточно даже согласия… объекта.

– Как?! Получается, что я или некто другой не может продать душу дьяволу по собственному желанию?

– Вашу душу можете оставить при себе, барон. Вам заплатят не за вашу душонку, а за ваши… услуги. Что касается иных – тот, кто отдал себя моему повелителю, сохраняет для себя рассудок. А рассудок человека несовершенен. Такой человек, получив желаемое, склонен расторгнуть сделку, воображая, что может обмануть Сатану и вымолить прощение у его… конкурента.

«Дурак ты, Мастер, – подумал Тассельгорн. – Ты сам указал мне выход. Я теперь знаю, что не обречен».

Мастер тем временем продолжал со скучающим видом:

– Конечно, такой человек обманывает лишь самого себя, однако окончательный расчет по пунктам договора откладывается до его… словом, до того момента, который вы называете смертью. Мертвые в этом мире бесполезны. Поэтому нам нужен властитель Церена, стоящий по ту сторону того, что вы, люди, называете добром и злом. Не верящий ни в Дьявола, ни в Бога. Не ведающий. В некотором роде, если хотите – невинный. Варвар. Он не защищен древним правом свободного выбора, и ничто не мешает подчинить его рассудок, которого у него, собственно, не так уж и много.

Муха, до этого старательно окунавшая хоботок в лужицу пива, перевернулась кверху зеленым брюшком. Некоторое время ниточки лап подергивались, потом застыли, скорчившись. Тассельгорн смахнул мертвое насекомое на пол.

– Все так просто?

– Да.

Барон почувствовал облегчение. По крайней мере, одной загадкой меньше. А насчет невозможности обмануть Дьявола – мы это еще посмотрим, унылый бес.

О чем подумал Мастер, не узнал никто.

Людвиг задержал дыхание, потом осторожно выдохнул. Мир рассыпался на тысячу тысяч мелких осколков, потом осколки вновь соединились в ином порядке, и он увидел у самого лица полузасохший цветок клевера. Фон Фирхоф лежал на спине, на краю поляны, окруженной ельником. У виска – завернутый в полотно предмет округлой формы, справа рядом – снятое с пояса оружие. В висках стучал пульс, бешено колотилось сердце. То, что сделал Людвиг, почти вычерпало до дна его способности. Раньше ему не доводилось так близко подбираться к их пределу. Надо же. Муха. Стать насекомым невозможно, так же как стать невидимым – это противоречит законам мира, установленным Богом. Но можно убедить людей, что они не видят тебя. Людей, но не воплощенного дьявола. Однако почему бы не убедить маленькое насекомое на время одолжить магусу зрение и слух? Людвиг осторожно встал. Тело казалось чужим – но это пройдет.

Мир качнулся, земля едва не ушла из-под ног, желудок яростно взбунтовался, волшебник постоял немного, привыкая к ощущениям собственных рук, спины, ног. Лошадь мягко ткнулась в его плечо, дружески фыркнула. Фон Фирхоф поймал повод. Куда теперь? Людвиг печально усмехнулся. Кто бы мог подумать? Тассельгорн изменил императору. По барону явно тоскуют плаха и «меч правосудия», но судебная колесница Империи неповоротлива. Десять дней пути в столицу. Столько же обратно, если, конечно, удастся мгновенно убедить Гагена в правоте своих подозрений. За это время случится многое – и Мастер получит то, чего так жаждет остатком людского честолюбия на дне своей давно нечеловеческой души.

Людвиг собрался было осторожно сесть в седло, но чуть не упал, потеряв равновесие. Под ноги попал забытый сверток, грубая ткань наполовину развернулась, открыв тяжелый угольно-черный шар величиной с детскую голову. Сфера Маальфаса, страх и вожделение Справедливого… Как это похоже на Гагена! Посылать людей на смерть, чтобы отыскать способ возродить талисман. И запретить пользоваться талисманом строго-настрого, потому что это грех перед Богом. Людвиг тихо восхитился логикой императора. А ведь самое поразительное – Тассельгорн умудрился-таки склонить к измене отряд стражи фробургской миссии и даже нескольких баронов Империи. Это страх, понял фон Фирхоф. Эти люди знают больше всех. Они узнали, что с востока грозит не обычный набег – смерть стоит на пороге Церена. Они ничего не знают про Мастера. Они ничего не знают про последнее средство – Сферу. Они просто хотят жить, жить – и сохранить свои владения.

Магус задумался на минуту. Потом поднял шар, тщательно обернул тканью, положил в седельную сумку, легко и свободно вскочил в седло. Времени на размышления не оставалось – пришла пора действовать.

Когда стрелок из охранного десятка передал Дайгалу, что у ворот вновь объявился милосердно отпущенный «денунциант», альвис, уже исчерпавший за три последних дня способность удивляться, только кивнул. Людвига провели внутрь, но не в дом – без церемоний втолкнули в караульное помещение. Дайгал сам спустился вниз по крутой лестнице. Все это время у горла незваного гостя держали острое лезвие – виной тому был запоздало разнесшийся слух о сверхъестественных способностях Фирхофа. Альвис не показался Людвигу разгневанным, скорее усталым и озабоченным.

– Что тебе нужно, ищейка? Смерти хочешь?

– Помощи.

– Ты пришел не туда.

– Больше некуда.

– Я знаю, что каждое твое слово ложь, а то, что не ложь, все равно обман. Ну ладно, выкладывай.

Дайгал, как ни странно, почти не удивился, выслушав подробный рассказ инквизитора. Он лишь нахмурился и кивнул.

– Этого можно было ожидать. Бароны охотно продают души дьяволу. Чего ты хочешь от меня, предатель?

Людвиг объяснил.

– Пустить в ход Сферу? Ты свихнулся, доблестный. Во-первых, я не колдун. Во-вторых, я тебе не доверяю. В третьих, а какое мне дело до Империи?

Людвиг почувствовал, как гулко застучало его сердце. От того, что будет сейчас сказано, зависит все. Он слишком много спорил в последние дни, слишком много доводов и слов о целесообразности, упавших мертвыми листьями на вчерашние, ныне уже бессмысленные планы. И он заговорил – не о долге и благе Империи – о задыхающемся в дыму Оводце, пылающих яблонях, о мертвой девочке, которую он, маг, вынес из огня, бросив в грязь волшебную книгу. Дайгал слушал. При упоминании об убитом ребенке у него остановился взгляд, но это длилось не более мгновения. Людвиг рассказал о своем страхе и сомнениях, о запрете Императора, который решился нарушить. Дайгал молчал. Тогда Людвиг сознался в том, что было его собственным, тайным, спрятанным в сокровенной глубине души ужасом. Использование запретной магии навсегда, бесповоротно отнимет у белого мага Фирхофа волшебный дар. Дайгал пожал плечами.

– Это все? Я знаю, ты остер на язык. Ты надеешься убедить меня этим?

– А чего хочешь ты? Получить возмещение прошлых обид?

– Не кощунствуй, «небесная собака». Ты называешь обидой смерть тысяч людей, среди которых были невинные, были просто мои друзья.

– Я не убивал их. Мне не по силам вернуть их. Я могу только просить прощения за то, что совершили другие. Хочешь, чтобы я встал перед тобой, альвисом, на колени? Я встану, если это поможет…

– Я вижу, тебе плевать на унижения.

– Да просто спасение Церена, знаете ли, перевешивает.

– Мне дела нет до трижды проклятого Церена. Я – альвис.

– Ты человек. Ты интуитивно предпочитаешь злу добро. Ну просто сделай доброе дело – не для Церена, для себя.

Дайгал едва не расхохотался.

– Ты сумасшедший. После всего – кто бы поверил, что стремление к добру – отличительный признак человека?

В дверях появился женский силуэт. Нора приблизилась неслышными шагами.

– Я верю ему.

– Ты доверчива. Сегодня он стоит на коленях, завтра без колебаний отправит тебя на пытки, лишь бы цель оправдывала средства. Правда, денунциант, отправишь?

– Нет. Раньше – может быть. Теперь уже не смог бы.

– Ты только послушай это, Нора. Он хитер и как шпион, и как инквизитор – помесь лисицы и собаки.

– Дайгал, я знаю, что моя вера абсурдна. Но я – я верю ему.

Альвис задумался. Шли минуты. Людвиг терпеливо ждал приговора.

– Ладно. Я все равно не доверяю псам. Но я помогу тебе, инквизитор. Знаешь почему? У меня когда-то была сестра. Когда девочка умирала, никто не вынес ее из огня…

Тайная экспедиция отбыла из бурга Виттенштайн через день, оставив пришедшего в совершенное отчаяние Тильверта командовать гарнизоном. Дайгал предложил Фирхофу помощь брата и свою, но огорченный Людвиг стоял на своем – хотя бы одним из трех должна быть женщина, иначе Сфера совершенно бесполезна. Дайгал, обсуждая подробности с бывшим инквизитором, не стеснялся в выражениях, но был принужден уступить. Баронесса наотрез отказалась послать вместо себя ни в чем не повинную служанку, и маленький отряд состоял теперь из трех человек: Норы, Дайгала и самого Людвига.

Всего на один день раньше в сторону восточных гор отправился другой отряд – под предводительством ничего не подозревающего Тассельгорна. Рядом с бароном, держась с ним стремя в стремя, неотвязно следовал закутанный в плотный дорожный плащ человек без имени.

Ночи позднего лета в восточных горах прохладны. Млечный Путь алмазной аркой подпирает небо. На дальних подступах к хребту Эстенмауэр путника окружают пологие холмы, покрытые густым лесом. Но стоит проехать еще немного на восток – и холмы сменяются горами, которые лишь местами поросли травой. Чем дальше на восток, тем выше скалы, больше камня и меньше растительности. Над каменными хребтами царит самый высокий – покрытый вечным снегом Эстенмауэр. В горы, к самому перевалу, причудливо извиваясь по уступам скал, уходит дорога. Считается, что за перевалом кончаются земли Империи, но на деле уже близ лесистых холмов редко встретишь человеческое жилье, в Империи достаточно земли, а эти места слишком опасны. Горной дорогой охотно пользуются покидающие Империю беглецы, торговые обозы в укромных местах поджидают бродячие бандиты, а с востока, из вольных варварских городов, проникают в Империю разнообразные подозрительные бродяги. Неудивительно, что мирные подданные Гагена избегают этих мест. Перевал Эстенмауэр – неплохое место для крепости, запирающей путь в Империю. С одной стороны тропы почти отвесно уходит ввысь сплошная стена камня, с другой – опасно зияет обрыв. На дне ущелья глухо шумит ручей. Но теснота дороги и твердая горная порода не позволяют расчистить место для настоящей цитадели, лишь на высшей точке перевала однообразие скальной стены нарушает выступ. На площадке, образованной гигантским валуном, нависающим над тропой, устроен пост имперской стражи – толстые стены из дикого камня, узкие бойницы, высеченная в скале лестница соединяет миниатюрную цитадель с тропой. Рядом огромная вязанка хвороста, высоко поднятая на шестах – ее полагается поджечь в момент опасности, ночью. Огонь на перевале виден издалека. Пост охраняют двое солдат и сержант, они сменяются, коротая свободное время в ближней крепости, выстроенной в предгорьях.

В одну из августовских звездных ночей с востока к насквозь продуваемому ветрами перевалу шли вереницей лошади. Низкорослые, длинногривые, не похожие на рослых коней Империи, они несли всадников, которые перекликались между собой на неизвестном языке. Всадников было ровно три сотни – большой отряд для этих безлюдных мест. Двигались осторожно.

Неподалеку от высшей точки перевала отряд остановился на короткое время. Трое воинов, оставив лошадей, скользнули в сторону и растворились в темноте. Вскоре со стороны двери поста, благоразумно обращенной в западную сторону, раздался вой собаки. Вой длился и длился, то передразнивая свист ветра, плач отчаяния и стоны неупокоенных душ, то сменяясь обычным отрывистым тявканьем. Наконец со стороны поста донесся недовольный голос:

– Небесный гром и задница дьявола, заткнется ли наконец эта проклятая тварь!

– Заткнись лучше ты, Валентин, не богохульствуй.

– Говорят, собаки так воют к смерти. Откуда здесь собака? Тут и жилья-то на десяток лиг вокруг нет.

– Вот я и говорю – не трепи языком попусту. Лучше вознеси молитву святым покровителям нашим – Иоанну и Регинвальду.

Разговор прервал истошный вой.

– Как хочешь, я сейчас выйду и заткну ей пасть.

– Не надо.

– Надо, сержант. Из-за этой плаксы мы ничего не услышим, хоть конница проезжай.

– Ладно, валяй. Только быстро. А ты, Кифус, возьми меч, разиня, охраняй выход.

Тупо ударил, падая, запор – тяжелый дубовый брус. Собака, коротко тявкнув, замолчала.

– Эй, Валентин, ты ее пришиб?

– Я ее не вижу. Тьма – хоть глаз выколи. А, черт!..

– Эй, ты где?! Валентин!

– Ы…

– Что с тобой? Упал, что ли?

– Ыыэ… Да… Помогите мне… Я ногу подвернул…

– Оставайся здесь, Кифус… Я выйду помочь Валентину.

Сержант, обнажив меч, выбрался наружу. Теперь его силуэт четко выделялся на фоне светлого прямоугольника входа. В десяти шагах замер невидимый в темноте злосчастный Валентин, бессильно обмякнув в руках врага и ощущая, как ресниц и века касается ледяное лезвие. Сержант спустился на тропу и успел сделать еще два-три шага, прежде чем жесткий удар сбил его с ног.

– Тревога! Беги…

Кольчужный воротник помешал ножу – сержант прожил еще пару минут, успев понять непоправимость совершенной ошибки. Растерявшегося Кифуса зарезали прямо на пороге караулки. Убийцы аккуратно, об одежду жертв, вытерли ножи и вернулись в седла. Всадники медлили, словно опасаясь преступить невидимую черту рубежа Священной Империи. Вождь в дорогом доспехе замер, всматриваясь в темноту рысьими глазами. Он не был изнеженным в уюте дворцов деспотом. Сарган привык водить людей в опасные рейды, не раз возглавлял передовые разъезды. Повелитель обернулся и махнул рукой. Всадники тронули лошадей, уходя навстречу неизвестности.

…Сотня Тассельгорна лишь к полуночи добралась до травянистых отрогов гор. Вдали черным силуэтом в сером ночном сумраке высилась зловещая громада Эстенмауэра. Там, где предгорья расступались, образовывая небольшие долины, кое-где попадались рощи, перемежающиеся лугами. Одну такую рощу имперские всадники и обогнули, облюбовав для лагеря раскинувшийся сразу за деревьями луг. Огня не зажигали. Лошади тихо ржали в темноте. Людей охватила смутная тревога, кое-кто запоздало задумался над цепью странных обстоятельств, приведших их в такое опасное место. Тассельгорн не видел почти ничего, но зато явственно ощущал незримое присутствие Мастера.

Отряд ждал. Казалось, прошла вечность, на деле близился второй час пополуночи. Где-то в отдалении коротко заржала чужая лошадь, кони сотни отозвались призывным ржанием. На окрик ответил правильными словами чужой голос. Вспыхнуло несколько факелов, мгновенно выхватив из тьмы грубые лица, кожаную одежду, непривычное глазу оружие. Пришельцев оказалось больше, и отряды сближались настороженно. Тассельгорн твердым шагом вышел вперед, дал возможность рассмотреть и узнать себя. В отсвете огня блеснули розоватые белки глаз и обнаженные в усмешке зубы Саргана…

– Эй, фон Фирхоф! Вы где? Небесный гром, здесь темно, как в преисподней.

– Я здесь, не орите так, ради всех святых.

– Нора, держись за меня.

– Что-то случилось?

– Ее кобыла сломала ногу. Далеко еще до места?

– К счастью, нет. Оставьте лошадей, они нам не понадобятся. Там, за деревьями, я вижу огни.

– Как я погляжу, у инквизиторов кошачье зрение. Кстати, а что это здесь под ногами?

– Проклятье! Кажется, здесь горцы пасли своих коз…

– Идите сюда, тут как раз подходящее место. И быстрее! Ради святого Регинвальда, не споткнитесь!

Трое выбрались на небольшую полянку. За рощей, здесь, в предгорьях, уже наполовину потерявшей листву, мелькали оранжевые отблески факелов. Густая сеть ветвей и ночная тьма скрывали троих людей, решившихся противостоять четырем сотням вооруженных воинов.

– Как здесь холодно. Что мы должны делать?

– Возьмитесь за руки. Дайте руку мне, баронесса. И вы тоже, мессир. Сфера пусть останется в центре.

– Так правильно?

– Да. Теперь освободите свои мысли. Точнее – не думайте ни о чем.

– Что, совсем не думать? Я так не умею.

– Для того, что мы собираемся совершить, нужен известный навык. У вас обоих нет никакого опыта, поэтому придется довериться мне. Я сделаю все, что нужно, сам, но воспользуюсь вашей силой. Готовы?

– Да.

– Тогда начнем.

Сначала не происходило ничего. Только где-то далеко слабо шуршала трава под порывами ночного ветра. Низко стояла крупная голубоватая звезда. Прочие звезды казались рассыпанными крошками толченного для тигля алхимика кристалла. Постепенно рисунок созвездий сместился. Прошло много времени или люди двигались, сами не замечая того? Некоторые звезды сорвались с положенных им мест и упали в испуге, оставляя на бархате ночи ломкие белые росчерки. Большая звезда наливалась полновесным синим цветом, мерцая все сильнее, заполняла небо, пожирая незадачливые соседние светила. Вот она заслонила половину мира. Или нет. Звезда осталась там, где она была, тусклым голубоватым обломком. Это на земле холодной яростью полыхала Сфера. Ритм сполохов сплетался в мелодию.

Алиенора вспомнила эту мелодию – ее надтреснутым старческим голосом тянула няня долгими вечерами, когда медленно угасающее багровое солнце опускается за вершины елей, а в холмах тревожно кричит вечерняя птица…

Дайгал узнал эту песню – в той, навсегда ушедшей, жизни ее пели альвисы, раскачиваясь в такт, обезумев, не отрывая глаз от бледных лиц пленников. Через минуту кровь обагрит камень жертвенника…

Людвигу музыка была знакома. Так звенит потревоженный эфир, которого касается сильное волшебство. Так плачет сущность мира, когда ее колеблет сила соединившихся в едином порыве отчаяния или надежды людских душ. Эта музыка неслышно играла в горящем Оводце…

Колебания эфира почувствовали не только эти трое.

По ту сторону рощи встрепенулись, забились лошади. Разом погасли факелы. Необъяснимый страх овладел душами людей. Сарган нахмурился. Три сотни конников – не такая уж надежная защита против колдовства чуждой, проклятой богами земли. Воины окружили повелителя, переговариваясь на языке далеких степей, где чиста земля и нет под небом зла более древнего, чем обычное, человеческое.

Кому-то это покажется странным, но барон Тассельгорн не испугался. Может быть, он даже испытал облегчение, когда подавленный страх обрел призрачную, но все же вполне реальную плоть. Вот она – кара и спасение вместе. Барон зарылся лицом в мокрую траву. Надо попробовать. «Господи, в последний час мой отрекаюсь от сатаны и деяний его…» Снял с пояса талисман – знак, данный ему Мастером, – и поспешно зарыл в землю. Что-то еще оставалось? Хотелось увидеть свет – не яркий и беспощадный свет всезнания, воздающий всем по справедливости, а маленький огонек, такой горит в окне дома, где ждут путника. Неважно, откуда он пришел и что оставил за спиной. Сам не зная зачем, Тассельгорн вытащил огниво и лежа высек искру, загорелась сухая кочка, и он успел ощутить горечь и сладость дыма, прежде чем тьма накрыла его…

И только Мастер понял все. Он закричал или крик только почудился тем, кто, держась за руки, стоял в это время вокруг Сферы Маальфаса? Во всяком случае, людской голос не способен на подобное. Силуэт, на миг переставший быть человеческим, метнулся вверх, собираясь взлететь, но тут же рухнул на землю черным бесформенным комком.

– Нет! Нет!!! Не меня! За что?

Ответа не было. Старое слепое заклятие талисмана действовало, не заботясь о том, кому несет гибель. Трепещущее сияние, просочившись между деревьями, миновало рощу и накрыло всех – животных и людей, солдат Тассельгорна и воинов Саргана, самого варвара, купленного им предателя, неведомого союзника со странным именем, так похожего и не похожего на человека.

Должно быть, слишком много надежды, страха или безумной отваги было вложено этой ночью в разбуженную Сферу. Синее сияние, окончив свое дело, не исчезло, оно только истончилось, растянувшись подобно огромному покрывалу, и, потеряв свою смертоносную силу, подгоняемое ночным ветерком, накрыло окрестности на много миль к западу. Это стало причиной целого ряда удивительных явлений, не имевших, впрочем, прямого отношения к рассказанной нами истории.

Не все чудеса оказались добрыми, но не произошло и чрезмерного зла. Прозрело несколько слепых нищих, потеряв тем самым честный и верный заработок. Свиньи в деревенских хлевах вышибли двери и бросились бежать в неизвестном направлении, будто подгоняемые невидимым бичом пастуха.

…Где-то на полпути к Фробургу Хайни Ладер, бойко нахлестывавший коня, натянул поводья. На дороге стоял неуклюжий здоровяк с объемистым брюшком любителя пива. Таким объемистым, что немалой ширины плечи казались покатыми.

– Рихард? Лакомка? Ты ли это?

– Ну я.

– Так ты же умер! Тебя десять лет как прикончили.

– Не ври. Ты меня потрогай! Разве я похож на покойника? Тебе девчонка навстречу не попадалась? Молоденькая, лет четырнадцати, – самый смак. Я только собрался ее в кустах примять, смотрю – ты тут как тут, а она козою прочь рванула…

Рассказывали также, что этой ночью неведомым образом погас огонь факелов в руках достойных отцов-инквизиторов, занятых… А, впрочем, безопасно ли для подданных Гагена I вольно пересказывать эту историю?

– Нора! Нора!!! Ты меня слышишь?

– Да…

– Что с тобой, тебе плохо?

– Словно силы куда-то ушли… Все кончилось?

– Да. Кажется, мы сделали это. Сфера погасла сама по себе. За рощей кто-то покричал, потом приутих. Вставай, не надо лежать на земле.

– Что с Людвигом?

– А что с ним сделается? Инквизитор. Вот он, сидит неподалеку. Вроде бы живой, только что-то молчаливый.

– Как ты думаешь, то, что мы совершили, это… зло?

– Откуда мне знать? Злом не назовешь. Добром тоже не хочется. Наверное, это просто необходимость.

– Я устала. И хочу уйти отсюда как можно скорее.

– Тогда подожди еще немного. Мы с фон Фирхофом сходим посмотреть, что там осталось.

– Ой, нет. Я тут одна оставаться не согласна. Тем более после всего, что мне привиделось. Я пойду с вами.

– Вообще-то это опасно, вдруг там кто-нибудь выжил? Да и зрелище, наверное, не из приятных. Впрочем, пошли. Одной оставаться тоже не годится… Эй, Людвиг!

Фон Фирхоф встал. Он чувствовал себя опустошенным. Дрожали колени. К спине прилипла мокрая одежда.

– Что еще?

– Нужно проверить…

Они шли, огибая деревья, осторожно нащупывая дорогу в темноте.

– Не надо, не смотри туда, Нора. Посиди здесь.

Луг усеивали неподвижные холмики тел.

– Эй, инквизитор, помоги. Посвети.

– …живых не осталось. А это кто? Их предводитель?

– Он. Ничего особенного – обычный варвар.

– Я смотрю, тебе не в новинку обшаривать трупы, альвис. Много раз приходилось?

– Если бы я еще мог на тебя злиться, то сейчас было бы самое время поубивать друг друга.

Они засмеялись, пытаясь отогнать жуткое безмолвие места.

– Где Тассельгорн?

– Вот он. Святой Никлаус! Тут целая куча пепла. Вот лиса – сжег, должно быть, записку Саргана. На что-то надеялся. Жаль, она бы пригодилась мне.

– Их надо похоронить.

– После того, как вы оба будете далеко, я вызову инквизицию. Тела, вещи и все, что здесь, – теперь ее дело. Первый раз в жизни я был свидетелем настолько бесспорного факта сношений с дьяволом.

– А где он, кстати, твой дьявол?

Людвиг, перехватив факел левой рукой, невольно взялся за рукоять меча.

– Здесь его нет.

Они метались по полю, всматриваясь в лица лежащих.

– Похоже, бес ушел невредимым.

– Надо искать. Что это?

Дорожка примятой травы уводила в сторону.

– Сюда!

– Посвети.

Свет факела выхватил из темноты черное пятно – груду тряпок.

– Лю-двиг…

Голос лежащего шелестел едва слышно. Тряпье сползло в сторону, открылась рука, изуродованная вздувшимися пятнами ожогов. Дайгал удивился, откуда взялся огонь? Или это свет играет с тенью? Верно, ему просто почудилось.

– Лю-двиг. По-мо-ги. Мне.

Отблеск огня упал на холодное лицо инквизитора.

– Поздно, Бруно. Я уже ничем не могу тебе помочь. Проси теперь того, кто всеведущ и милосерден.

– Я умираю?

– Да, брат. Скоро ты ответишь за все, что совершил в этой жизни.

– Ты мо-жешь спасти. Ме-ня.

– Тебя никто не может спасти. По крайней мере в этом мире.

– Дай мне ру-ку, Люд-виг. Дай!

Голос лежащего окреп. Лицо по-прежнему прикрывало тряпье, но рука дернулась, подобно атакующей змее. Инквизитор отшатнулся.

На руке явственно проступала серая чешуя.

– Не пытайся творить зло хотя бы в свой последний час.

– Ты отказываешь мне? Напрасно. Подумай. Мы могли бы вместе… Это огромные возможности. Я не повторил бы прошлых ошибок. Это власть над миром! Власть, Людвиг.

– До чего же не оригинален дьявол, которого ты принял в себя. Он всегда и всем предлагает одно и то же, не различая лиц и обстоятельств. Я не святой, удалившийся в пустыню. Для власти над миром мне недостает главного – лень брать на себя лишнюю обузу.

– Людвиг, постой! Ты не понял меня… Я не предлагаю тебе творить зло. Я много размышлял. Твои способности к магии и моя сила вместе… Мы могли бы исцелить больных, накормить голодных, установить мир. Разве это плохо?

– Бес, как всегда, лжет. Или ты думаешь, что я не понимаю, что, использовав Сферу Маальфаса, нарушил заповедь белого мага и лишился своих способностей навсегда? А если бы и не лишился – я не верю тебе. Недостаточно глуп. Поищи другого дурака, Бруно.

– Подожди! Не уходи! Хорошо, тебе не нужна власть. Но подумай – твоя Империя и твой друг, император Гаген. Им угрожает великая опасность. Сарган мертв, но армия его цела. У варваров найдутся другие вожди. Их ведет мечта, и сила кипит в их крови… Когда-нибудь, скорее рано, чем поздно, они придут сюда снова, Людвиг. Ты уже поставил один раз земное спасение твоей Империи выше запретов. Мы могли бы… Только дай мне руку.

– Хватит! Знаешь, Бруно, твои хитрости шиты белыми нитками. Пора заканчивать этот бессмысленный спор, умри. Я не говорю «с миром», так как не верю, что мир по ту сторону возможен для тебя. Умри хотя бы с достоинством.

– Людвиг! Людвиг, брат мой, не уходи! Постой! Все, что ты слышал, сказал дьявол! Но сейчас говорит не он. Это я, Бруно. Я знаю, что умираю, а умерев, освобожусь от демона, который обманом владел мною…

– И это говоришь ты? Тот, кто совсем недавно столь блестяще доказывал дураку Тассельгорну, что дьявол не может овладеть душой человека без его желания?

– Это был не я. Теперь я – это я. Мне ничего от тебя не нужно. Просто вспомни – у нас одна кровь и один род. Я человек, и я умираю. Мне больно и страшно. Вокруг тьма, а совсем рядом, за последним порогом, меня ждет адское пламя. Побудь со мною. Я не хочу умирать в одиночестве. Не оставляй меня одного!!! Разве это так трудно?

– Хорошо. Я здесь, неподалеку.

– Спасибо тебе, Людвиг. Не бойся, я не попытаюсь прикоснуться к тебе. Помнишь, когда-то давно мы были вместе – с детскими мечами в руках или в хранилище книг, на волчьем острове, – там цвели ирисы… Ты это помнишь?

– Да.

– Как хочется вернуться в прошлое, начать все сначала… Как ты думаешь, я действительно проклят навеки?

– Не знаю, Бруно.

– Конечно, откуда тебе знать. У меня когда-то был медальон, его потом пришлось бросить – таким, как я, нельзя держать при себе освященные вещи. У тебя не сохранился такой же? Покажи! Я хочу это видеть.

Людвиг расстегнул ворот. Цепочка мелкого плетения легко снялась с шеи, фон Фирхоф подал ладанку лежащему. «Что я делаю?» Остановиться он уже не мог. Из темной груды тряпок поднялась рука. Теперь рука казалась белой, тонкой, беспомощной. Не было змеиной чешуи, исчезли пятна ожогов. Рука протянулась – не к безделушке на цепочке – к самому Людвигу. Фон Фирхоф попытался отстраниться, но, напротив, лишь придвинулся ближе.

– Еще немного, Людвиг. Склонись ко мне, я плохо вижу тебя…

Перед глазами инквизитора полыхнуло белое пламя, и мир рассыпался с легким, насмешливым звоном…

– Дайгал! Ты что сотворил с ним?

– Ничего особенного – просто слегка приложил инквизитора по затылку. Рукоятью меча. Мне показалось, что он перестал верно оценивать ситуацию.

– Что случилось?

– Он долго говорил с этим чучелом, сначала на имперском, потом на каком-то непонятном языке. Не варварском, не уэстеров, не из священных книг. Смотрю – вдруг побледнел и начал заваливаться прямо в объятия нашего недобитого демона. И я слегка, самым осторожным образом, ножнами… За воротник перехватил и подтянул к себе. Смотри, его инквизиторство уже приходит в чувство.

Людвиг попытался благодарить, но умолк, придавленный нестерпимым стыдом. «Потерявший дар, полученный свыше, должно быть, теряет заодно и разум. Раньше я бы не попался так глупо».

Почти совсем рассвело. По-видимому, Дайгал оттащил его на безопасное расстояние. Бесформенная груда черного тряпья виднелась в отдалении. Она больше не шевелилась, лишь рваные концы лохмотьев слегка трепал свежий ветерок.

То, что здесь лежит – это не Бруно, подумал Людвиг, это давно, много лет уже не он. И все равно Фирхоф не мог окончательно избавиться от ощущения пронзительной потери.

– Куда теперь?

– Нам лучше всего расстаться. Вам ни к чему встречаться с инквизицией. Полномочия императора были даны лишь мне.

– До этого нам нужно решить, что делать… с этой Сферой.

– Если судить с точки зрения первоначального права, она принадлежит вашему народу, Дайгал. Если с точки зрения права силы – Сфера суть военная добыча императорского дома. Я же считаю, что от нее лучше избавиться. Пока этот талисман существует, он будет соблазном и для сильных, и для беззащитных. К сожалению, сломать такой предмет не получится. Остается спрятать получше, туда, где ее не станут искать.

– А если ее найдет случайный человек?

– Случайному прохожему Сфера не опасна. Это только в старых легендах могущественный артефакт делает из садовника властителя и медленно губит его душу. Сферу можно использовать лишь единственным способом – для убийства. К тому же приложив немалые знания и магические способности. С точки зрения крестьянина, она ничем не отличается от груза для засолки капусты. Стоит сжечь последний экземпляр «Истории Hortus Alvis», и никто более не сможет воспользоваться талисманом, не потратив долгих лет на опыты и размышления.

– «История» полетит в камин, как только мы доберемся до замка. Кстати, любезный инквизитор, по дороге сюда я приметил весьма симпатичный заброшенный колодец. Вода в нем невероятно мерзкая – едва ли кому-то взбредет в голову вычерпать такое до дна.

– Ваша идея, достопочтенный альвис, представляется мне необычайно удачной.

– Тогда поехали. Не стоит задерживаться, в приграничье неспокойно.

– Тем более. В случае неприятностей из меня плохой помощник, Дайгал. Я больше не маг. А владею мечом неважно – сказывается, знаете ли, недостаточная практика…

Обратно добирались, останавливаясь на ночь в придорожных трактирах. Сфера канула на дно колодца в первый же день, к вечеру. На третий день их остановил отряд полувоинов-полумонахов. Капитан представился братом Ульрихом и осведомился об имени Людвига. Узнав его, удовлетворенно кивнул, добавив:

– А это кто такие?

– Благородная дама со спутником. Я их совсем не знаю, путешествуем вместе поневоле – здешние дороги не безопасны.

Капитан Ульрих внимательно посмотрел на Алиенору, пренебрежительно оглядел Дайгала и махнул рукой.

– Ловить этих приказа не поступало. А с вами, барон Людвиг фон Фирхоф, совсем другое дело. Вы арестованы по личному указанию императора…

Вот так.

«…Места, близкие к отрогам западных гор, неподалеку от дороги через Эстенмауэр, издавна славятся сумрачными чудесами. Среди прочих рассказов, на которые щедры местные уроженцы, есть один, поражающий воображение путника страхом и мечтой.

Говорят, в одной из деревень, покинутых жителями еще в стародавние времена, есть заброшенный колодец. Колодец обложен камнем, его ворот до сих пор кажется новым, а звонкой цепи не касается ржавчина. Однако жаждущий путешественник напрасно опускает бадью в колодец – она пуста и суха, хотя плеск воды слышен явственно и достаточно наклониться над темным провалом, чтобы увидеть смутное мерцание влаги.

Если спуститься в колодец и прочесть забытое в наши времена заклятье, то демон, обитающий на дне, выполнит одно желание пришельца, но потребует платы, которую возьмет сам, и неизвестно заранее, когда и какую жертву взыщет с заклинателя искуситель. Легенды утверждают, что находились отчаянные смельчаки, которых не останавливало жестокое условие, но это, как всегда бывает, не принесло им счастья.

Некоторые варианты повествования, переложенные на веселые лэ, трактуют историю с колодцем по-иному. У спустившихся в бадье на дно пропадали бельма, становились черными как смоль седые волосы, увеличивалось в размерах мужское достоинство и даже отрастали давно утраченные конечности. Однако шутник демон с равной вероятностью мог наградить искателя огромным сизым носом или ветвистыми рогами.

Наиболее благоразумные из местных жителей скажут – нет смысла искать опасную тайну, прикосновение к недозволенному никого не доводило до добра. Да и нет этого колодца, раз никто не может найти его.

Самое же странное заключается в том, что заброшенный колодец и вправду существует, и до сих пор в темные летние ночи на дне его колеблется призрачное лиловое сияние…»

Адальберт Хронист. «Легенды заката»


Замыслы | Сфера Маальфаса | Награда