home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Замыслы

(Империя, август– ноябрь 7010 года от Сотворения Мира)

«В год 7010, считая от своего Сотворения, мир пришел в величайший беспорядок. Кочевые народы, оставив иссушенные зноем степи, потянулись на запад. Сметенные волной нашествия, пали вольные города востока. Пылали столицы, подожженные горящими стрелами, поля вытоптали некованые копыта косматых, лошадей, и многие люди до срока ушли за Грань. Выжившие склонились перед завоевателями. Надеялись – на время.

Пока же орда, как сытый хищник, залегла. Пользуясь передышкой, к вождю завоевателей потянулись послы тех, кто избежал наихудшей участи, но и дары, и обещания натыкались на непроницаемое упрямство варвара, не в силах поколебать мечту о золоте, власти и крови, освященную верой в небесное предначертание. По следам послов, а иногда и впереди них шли лазутчики. Некоторые соглядатаи умерли под пытками, схваченные Проницательными, которые есть даже у варваров и разнятся с доверенными чиновниками Империи лишь именами. Порой лазутчики возвращались. Они рассказывали…»

Адальберт Хронист – выдержка из «Сожженной Истории»

В окнах северной башни замка Лангерташ, цитадели императоров, допоздна трепетал отблеск свечей. Гаген I Справедливый, властитель Церена, принимал гонцов.

Обычно тайные посетители проникали через неприметную боковую калитку, препровождались лично старательным капитаном императорской гвардии Кунцем Лохнером и по запутанной системе скрытых переходов попадали в кабинет правителя.

В одну из летних ночей по створке в очередной раз ударили условным стуком. Незнакомец в черной дорожной одежде предъявил то, что требовалось, и был без промедления проведен в покои правителя. Все шло как обычно. Бывалого капитана гвардейцев удивило лишь одно – глаза молодого императора, под которыми дела правления и тревоги уже очертили круги усталости, вспыхнули при виде посетителя неподдельной радостью. Дружеская приязнь Гагена была не той наградой, которую легко заслужить.

Кунц Лохнер ничем не выдал удивления, лишь склонил голову, поседевшую за тридцать лет службы двум повелителям, и вышел, предоставив императору возможность остаться наедине с таинственным визитером. Беседа длилась почти до рассвета. Под утро, когда ночь еще не уступила своих прав и темнота скрывала и цитадель власти, и сонное море, и пустой берег, сам император тайным путем, с факелом в руке проводил гостя в подземелье резиденции. Вышли они вместе. Император все так же держал факел, незнакомец осторожно нес округлый сверток величиной с голову ребенка. Прощальный разговор государя и подданного был коротким.

– Иди, друг мой. Удачи, пусть хранят тебя святые. Береги эту вещь. Храни ее втайне ото всех – и от друзей, и тем более от врагов. Используй ее, ищи, найди то, что нам нужно. Переверни землю, делай все, что сочтешь необходимым, но принеси мне тайну. Однако помни – ты не должен будить убийственную силу предмета. В таких вещах кроется соблазн – я знаю, но это грех, великий грех отважиться на подобное волей одного человека. Иному я бы не доверил, но тебе верю. Не предавай же меня, Людвиг.

Гость склонил голову и дотронулся губами до священного перстня на руке императора – знака единства духовной и светской власти. Свет факела выхватил из темноты худое лицо, отразился в холодных светлых глазах.

Священная Империя ждала, затаившись.

Фробург, соперник изысканного и высокомерного Эберталя, богатый, обласканный милостями императора, во все времена охотно принимал гостей. Быть может, приближающаяся война еще не отметила это большое сердце царапиной страха или люди, предчувствуя беды, торопились воспользоваться радостями жизни, но в лето 7010 от Сотворения Мира город играл яркими красками, наполнялся звуками и запахами, напоминая затянувшийся не в меру карнавал. От бурных коллоквиумов столичных богословов до веселого города долетало лишь неверное эхо, про бессонные ночи в замке Лангерташ тем более не знал никто, зато солдаты, вернувшиеся с востока, рассказывали удивительные вещи о виденных там чудесах. Из редких ингредиентов, трав и ящериц, добытых за пределами Церена, пытались приготовить философский камень. Камень, как всегда, не получился, тогда ингредиенты пустили на лекарства. Одним из следствий научной лихорадки, охватившей умы, стала преждевременная смерть несметно богатого ростовщика Андреаса Балтазара. Честный лекарь в качестве лучшего средства от упадка мужественности посоветовал пациенту принять внутрь толченый рубин.

На улицах открыто распевали лэ о похождениях озорных монахов, втайне же по рукам ходили копии последней рукописи неуловимого Адальберта Хрониста. Новое, но уже запрещенное сочинение порочило высокородных баронов и смутно обещало скверный ход дел в Империи.

Над баронами смеялись охотно, в недоброе же верить не хотелось. Жизнь казалась легкой, а девушки – красавицами. Весело играли поспешные свадьбы. Дети смеялись. Мужчины пели, поднимая кружки в кабачках окраины. Почтенных персон охотно принимали приличные заведения близ центральной площади. В одной из таких гостиниц произошли нижеописанные события, ставшие теми камешками случая и предначертания, что с легкостью вызывают лавину неизбежного будущего.

…Крепкая широколицая девица шевельнулась во сне, попыталась натянуть несуществующее одеяло. Солнечные зайчики плясали на могучих бедрах и казавшейся вечером такой роскошной, а теперь плоско и некрасиво растекшейся груди. Утренняя свежесть покрыла молочно-белую кожу пупырышками холода, сонная девушка чем-то напоминала огромную ощипанную куриную тушку. Тассельгорн попробовал вспомнить ее имя и вздохнул – эти фробургские прелестницы обходятся дорого и изумительно умеют обманывать ожидания – как всегда. Вчера, в день возвращения, измученного воздержанием барона не остановили бы подобные соображения – добродетельных степных красавиц, с виду похожих на кочевников-мужчин, отважных, беспощадных и немытых, посол боялся до дрожи. А эта… Как же ее все-таки зовут, черт побери?

– Хельга, вставай!

Девка как ни в чем не бывало тихонько посапывала, вольготно развалившись на баронской кровати. Тассельгорн оделся, прикидывая, как бы поизящнее выставить ночную возлюбленную. В дверь негромко, но решительно постучали. Барон поискал, чем прикрыть красотку, и, не обнаружив завалившееся куда-то одеяло, с неожиданным упрямством объявил:

– Входите!

Вошедший откинул капюшон плаща, оставив непокрытой русоволосую голову, и без приветствий сел в кресло, придвинувшись к камину.

– Я вижу, вы не теряете времени.

– Кто вы такой?

– А вы меня не узнаете?

– Откуда?

– Хорошо, я напомню вам одну историю.

– Даже так? Не назвав своего имени?

Незнакомец, улыбнувшись, покачал головой.

– Всему свое время. Не будем мешкать, начнем без вступлений. Когда-то, приблизительно десять-пятнадцать лет назад, один юноша, заметьте, из хорошего, даже очень хорошего рода, с блестящими перспективами, но не слишком целомудренный, был занят примерно тем же, чем и другие знатные молодые люди – его друзья. Есть надобность описывать эти занятия? – Гость слегка скосил глаза на спящую женщину. – Думаю, не стоит.

Тассельгорн открыто расхохотался – сначала бурная ночь, а потом святые с утра послали ему свихнувшегося ханжу. Странные упреки.

– О нет, – продолжил гость, как будто угадав мысли хозяина, – в этом его никто бы не упрекнул. Если бы… Знаете, привычные удовольствия имеют обыкновение приедаться. Тогда человек ищет нового так, как он пробовал бы редкую пряность. И вот наш молодой человек в поисках острых ощущений попадает на шабаш. Да, в то место, которое так называют непросвещенные люди.

Тассельгорн поморщился.

– Вы пришли мне сообщить об этом? Ах, как интересно и поучительно. Несомненно, этот юноша тяжко согрешил. Впрочем, наш добрый государь Гаген, светский и духовный глава Империи, десять лет назад специальным эдиктом простил всех участников подобных ритуалов. Если они не станут более упорствовать в их отправлении, конечно. Император мудр, а юности свойственно ошибаться. Мне некогда слушать ваши душеспасительные беседы. Это все?

– Нет, любезный барон. Потерпите немного. Юноши, посещавшие ритуалы, не только развлекались в объятиях хорошеньких и не очень ведьмочек. Они носились с некими более будоражащими кровь идеями. Например, им не угодил тогдашний император Гизельгер, покойный и, напомню, до сих пор безмерно чтимый отец императора нынешнего.

Тассельгорн напрягся. Неужели? Откуда?

– И вот эти бедные, заблудшие юнцы, скрепив свой договор некой клятвой, обставленной всеми приличествующими такому случаю ужасными подробностями, собрались убить доброго, всеми любимого правителя. Не так?

Не стерпев открытого глумления, Тассельгорн поспешил с ответным выпадом:

– Вот уж не знаю. Это вы, видно, знаток в таких делах.

– Возможно, мой друг, возможно… И вот наш отважный герой получает в руки кинжал. Заметьте, кинжал весьма приметный, с подобающими делу атрибутами. Правда, следует уточнить, юноша использовал этот кинжал со старанием, но крайне неудачно. И был пойман за руку одним из приближенных Гизельгера. Надо ли описывать страх и отчаяние молодого человека?

Тассельгорн молчал, покусывая губу.

– Думаю, не стоит их описывать. Правда, нашему юному тогда барону повезло. Пленитель не выдал его, скрыв дело, а вскоре и сам был казнен за государственную измену, мятеж и – увы, забавная закономерность! – участие в убийстве императора. Вы знаете, кого я имею в виду.

Тассельгорн кивнул, проглотив комок в горле. Гость чуть улыбнулся, как будто смакуя вкусное блюдо.

– А теперь ответьте мне, Тассельгорн, что будет с вами, если государь Гаген узнает, что вы были причастны не к ритуалам распутных юнцов, а к замыслам – пусть даже лишь к замыслам – убить его отца?

– Вы лжете! Дитмар давно мертв. Я не убивал! Император не поверит вам!

– К чему столько возражений, если они противоречат друг другу? Пусть вы не убивали. Пусть вы были лишь мелким сообщником убийц. Пусть даже император не вполне оправдывает свое прозвище и в этот раз сделает выбор в пользу милосердия, а не справедливости. Хм… В лучшем случае, вас не казнят. Как вам имперские тюрьмы, дорогой барон?

– Заткнитесь!

– Ах, какой пафос. Значит, тюрьма вам не по вкусу. В таком случае, поплачьте перед императором-капелланом, может, праведный владыка снизойдет к вашему раскаянию и отправит вас в ссылку, в ваше же имение. Там вы будете отменно развлекаться в обществе плотно опекающих вас «псов Господних», а вашу блестящую карьеру, мессир посол, постигнет преждевременная кончина.

Тассельгорн почувствовал обреченную усталость.

– Чего вы хотите?

– А вы уверены, что я чего-то хочу? Может быть, мною движет забота о вашей грешной душе?

– Прекратите глумиться.

– Ах, как в вас мало веры, барон! Ну ладно… Мы знаем, что вы выполняете некую миссию, цель которой – сохранить Империю от вторжения. Так?

– Да…

– Что ж, продолжайте ее выполнять со всей тщательностью и старанием. С некоторыми условиями – я должен знать о каждом вашем шаге. И не говорите никому о нашем разговоре.

Барон молча повел глазами в сторону постели.

– О, не бойтесь, ваша подруга спит. И сейчас ее не разбудили бы даже трубы судного дня.

Тассельгорн поежился.

– Ваши штучки?

– А вы предпочли бы труп?

– Нет. Только не труп. Допустим, я соглашусь на ваши условия. Как я могу верить вам, незнакомцу?

– А вы можете мне не верить. Деваться вам все равно некуда. Впрочем, не стану скрывать, однажды я потребую от вас выполнить мой приказ. И вы его выполните. Хотя едва ли это случится более одного раза. А пока – живите, барон. Я буду неподалеку.

Человек поднялся, запахнул плащ.

«А ведь я никогда не видел его», – подумал Тассельгорн. Скорее всего это посвященный из высшей иерархии распавшегося ордена Отрицающих.

– Постойте! Я так и не узнал, кто вы. Как вас зовут?

– Называйте меня Мастер.

Гость вышел легкой, непринужденной походкой. Барон провожал посетителя, чувствуя себя не лучше солдатской проститутки и учтиво улыбаясь. Вернувшись в комнату, грубо разбудил столь поспешно соблазненную вечером служанку. Девица попыталась картинно затосковать о потерянной чести.

– Одевайся, моя милая. Не надо плакать об утрате того, чего у тебя и так никогда не было.

И, расплатившись, вытолкал ее за порог.

– Ты думаешь, что взял меня, малефик? Ну это мы еще посмотрим!

Лишь спустя несколько часов Тассельгорн понял, что не помнит лица Мастера.

Среди узких улочек Фробурга, разбегающихся от площади городской ратуши, затерялся дом, сложенный безвестным мастером из каменных блоков не менее полутора сотен лет назад. Плоская крыша, узкие окна-бойницы, вплоть до третьего этажа – глухая стена, однообразие которой нарушает лишь прочная дубовая дверь. В двери прорезано небольшое оконце, забранное частой решеткой и прикрытое изнутри ставнями. Дом похож на надежный арсенал, но хранят там не протазаны и алебарды. Это – фробургская миссия имперской инквизиции. Если дернуть за рычаг, устроенный подле двери, то где-то в сумрачной глубине строения глухо задребезжит колокольчик, ставни откроются и в окошке покажется сухое, неприветливое лицо: «Кто?»

Отвечать привратнику отцов-инквизиторов следует кратко и дельно, празднолюбопытных посетителей не жалуют «Господни псы». За дверью, в которую вольно проникают лишь избранные персоны, – лари с бумагой, шкафы, заставленные фолиантами, столы для переписчиков, узкая лестница убегает в сводчатый подвал. Под самой крышей дома, в лазах между прочных балок, спокойно гнездятся беспечные голуби.

С миссией фробургской инквизиции связано немало удивительных историй, занимавших в свое время умы горожан и внушивших одним – почтительный трепет, а прочим, менее благочестивым, панический ужас. Всего пятьдесят лет назад, проклиная в безумии Бога и себя, горел на высоком костре мастер-оружейник Клаус Мейер, ради любви демоницы отравивший собственную дочь. Говорят, горе опомнившегося отца было столь велико, что тронуло даже дьявола, принявшего соблазна ради женский облик. Девочка ожила. Но инфернальному духу подвластна лишь видимость истинного воскрешения. В конце концов демону надоел влюбленный оружейник, и в тот же миг ребенок упал замертво, рассыпавшись кучкой истлевшего праха…

Впрочем, обыденные дела, скрытно творившиеся за глухими стенами, чаще всего не порождали удивительных легенд, зато были гораздо страшнее истории страсти и гибели злосчастного Мейера…

Ранним утром, предшествующим одному из летних дней, в дверь мрачного дома постучали двое. Один из гостей, худощавый, в темной одежде, напоминавший богослова или юриста, только что спешно прискакал из имперской столицы. Второй, кареглазый, с любезным и внимательным выражением лица, весьма похожий на столичного аристократа, уже несколько дней жил в лучшей гостинице Фробурга, вернувшись, по слухам, с загадочного востока.

Посетители порознь не вызывали удивления, зато вместе выглядели необычно – странная пара. Монах-привратник, повторив положенный вопрос, услышал в ответ нечто такое, что заставило его поспешно сдвинуть засов. Гостей немедленно препроводили во внутренние апартаменты, где их благожелательно выслушал куратор миссии, отец Кантеро. Глава инквизиции Фробурга несколько удивился делу – два чиновника Империи, лишь один из которых был некогда таким же инквизитором, как сам Кантеро, желали иметь доступ к тайным материалам – в архивы инквизиции. Верх в душе инквизитора брало высокомерие, замаскированное под долг и осторожность – гости едва не получили отказ. Однако письменный приказ императора сделал свое дело. Отец Кантеро, расчетливый и хладнокровный по натуре, велел помощнику дать гостям все, о чем они ни попросят. Имея в виду при случае поставить под сомнения полномочия назойливых пришельцев и отучить их от дерзости надолго, если не навсегда.

Пока же за закрытыми дверями велись тайные беседы, запретные для непосвященных, лишь брат-библиотекарь несколько раз сновал туда-сюда, доставляя затребованные пришельцами свитки. Людвиг и Тассельгорн бились над загадкой, подброшенной им милостивой рукой императора.

– Вы знаете, Саргана пытались убить многие. Многие и многократно. Кое-что я видел сам – в ход шло все, от ножа в руках почитаемых у них святых безумцев до яда в чаше с перебродившим молоком – заметьте, вина эта властительная скотина не пьет! Все напрасно. На него не действует отрава, удары стали до сих пор без труда отражали телохранители…

– Золото?

– Увы, нет. Осел, груженный золотом, как известно, может взять город, но не в силах побороть преданность фанатиков-ослов.

– У Саргана отличные вассалы.

– Слишком. Я в этом убедился сам, и тогда, заметьте, Фирхоф, после недель и месяцев среди блох, верблюдов и немытых негодяев, я понял наконец, как можно остановить этого человека. Он привык к абсолютной покорности. Он уверовал, что желание подчиняться ему – искренне. Этим нужно воспользоваться и заманить его в ловушку, а заманив – убить. Как только этот человек умрет, нашествие выдохнется, откатится, как разбившаяся о берег волна.

– Итак, только Сфера?

– Да.

– А для того, чтобы суметь это совершить, – книга?

– Именно. Вы беседовали об этом с государем?

– Да. Хорошие мысли нередко посещают многие головы.

Фирхоф помолчал, взвешивая ответ, потом добавил:

– Но я бы не хотел сотворить это своими руками.

Тассельгорн вздрогнул – не внешне, в душе, – уловив в голосе собеседника скрытое сожаление, он рассматривал Фирхофа с уважительной осторожностью, однако так, чтобы его внимание не казалось дерзким любопытством. Тридцатипятилетний богослов с холодными внимательными глазами меткого стрелка. Когда-то самый молодой инквизитор Церена, привлекший внимание Гагена способностями и умом. Позже – наперсник и доверенное лицо императора, при жизни ставший героем легенды, один из немногих людей в Империи, способный к колдовству, не сопряженному с заклинанием демонов. Скольких людей он убил? Не мечом, даже не касаясь рукой… Тассельгорна не испугала эта мысль, скорее она вызывала нечто вроде зависти, смешанной с любопытством и сожалением об ограниченности собственных возможностей.

Стол покрывали сваленные грудой старые свитки с описанием допросов, учиненных десять лет назад пленным альвисам, копии показаний, данных некогда высокопоставленными дьяволопоклонниками. Отчаявшиеся собеседники именно сейчас пришли в то тонкое состояние, которое предшествует или внезапным озарениям, или осознанию недостижимости поставленной цели.

Барон отодвинул в сторону бумаги, переложил несколько резных, зеленого камня вещиц, привезенных с востока. Черепаха – непроницаемый монолит, высокий горб спины и маленькие недоверчивые глазки. Обезьяна – уродливое существо с лицом мудрого ребенка. Волк – длинное поджарое тело, застывшее в вечно не оконченном прыжке. Статуэтки, простые и прекрасные, заворожили воображение имперца, он купил их у грязного варвара и с тех пор не расставался с талисманами. Сейчас Тассельгорн рассеянно переставлял извлеченные из сумки фигурки.

– Послушайте, фон Фирхоф. Я восхищаюсь вами и… стесняюсь, как мальчишка, не решаясь задать вам один вопрос. Тем не менее меня остро мучит любопытство, и я почти несчастен из-за того, что упускаю момент расспросить живую легенду.

– Смелее, барон! Спрашивайте! Оставьте этот тон, мы с вами равны в служении Церену, а в дипломатии, мой друг, вы, должно быть, далеко превосходите меня.

– Отлично! Только, прошу вас, не обижайтесь на случайное слово, я бываю неловок в рассуждениях о тонких материях.

– Я не обидчив.

– В таком случае, скажите мне, фон Фирхоф, отчего вы нередко выбираете способ действий, который кажется странным, даже, простите меня, недостойным ваших возможностей? Я с огромным интересом слушал ваш рассказ. Воистину, если события, о которых вы поведали, столь удивительны, насколько же удивительно то, о чем вы умолчали! Однако… я не понимаю вас. Простите, но не понимаю совершенно, и это почти сводит меня с ума. Зачем вы позволили этому Шарфенбергу держать вас в подвале? Сносили грубую жизнь среди черни предместий во владениях варварского правителя? Позволили себя похитить этому отребью, альвисам? Зачем вам, могущественному волшебнику, допускать подобное? Святой Иоанн! Да вас любой примет за слабосильного студента-богослова! Простите великодушно мою дерзость, фон Фирхоф, но это так…

– Пустое, Тассельгорн. Вы сами ответили на свой вопрос.

– Чем?

– Меня любой примет за загнанного беглеца, богослова-неудачника, впавшего в ересь. Я не считаю необходимым отстаивать свою честь перед каждым встречным буяном или наказывать сумасшедшего мелкопоместного барона. Суть моей миссии – поиск скрытого. Хрупкий орех извлекают из прочной скорлупы с осторожностью. Что за польза, если я разобью скорлупу в прах вместе с ядром? Мне нужна тайна, барон… Я иду за тайной к тем, у кого она есть, кем бы они ни были, – к преступникам, беглым или рабам. Если вид отверженного ученого внушает доверие – я ношу эту личину и могу только благодарить Господа, что она кажется людям правдоподобной. Если понадобится – я ее сброшу без сожаления и сделаю все. Понимаете, все. Не стоит зря проливать кровь, но никакая кровь не перевесит Империи…

Тассельгорн помедлил, переставил безделушки джете в ином порядке. Обезьяна насмехалась. Волк и Черепаха спрятались за ее спиной.

– Благодарю вас, барон. Император мудр. Он знал, разрази меня гром, что делает, посылая такого человека, как вы… И император предусмотрителен.

– До такой степени, что по моим следам в Империи был отправлен настоящий приказ о моем аресте.

– О!

– Вот именно.

– А если бы вас схватили?

– Это бы означало, что я не пригоден для серьезной миссии. Пришлось бы вернуться в столицу в компании солдат. Увы.

– Это очень тонко. Безо всякого сомнения… – Тассельгорн задумался, пытаясь оформить только что возникшее у него ощущение. Фон Фирхоф притягивал… и отталкивал. Симпатия, только зародившись, грозила разбиться вдребезги о странность мага. Неужели человек императора лишен естественных человеческих побуждений – гордости, стремления к почету и славе? Но его могущество неоспоримо. Чувствуется некая внутренняя сила, быть может, сопутствующая сверхъестественному таланту, уделу редких одиночек. И – за Фирхофом стояло безоговорочное доверие императора.

«Ты смел, – подумал Тассельгорн, – ты бесстрашен, волшебник от Бога, силен и по-своему жесток. Но пока у тебя нет книги – ты проиграл. А я – я выиграл в любом случае». Барон локтем смахнул на пол одну из безделушек – неповоротливую черепаху.

– Говорят, в столице вас видели у позорного столба. Неужели предусмотрительность Императора и стремление хранить тайну… зашли так далеко?

Фон Фирхоф помрачнел. Или тень усталости мелькнула на лице друга императора? Но он ответил сразу, твердо и, по-видимому, вполне искренне:

– Это был не я, Тассельгорн. Похожие лица не так уж редки. А магия – она имеет две стороны, как божественную, так и демоническую.

Тассельгорн внутренне согласился, невзрачная, ускользающая внешность фон Фирхофа действительно могла быть повторена природой во многих копиях.

– А кто это был?

Людвиг задумался.

– Должно быть, какой-то еретик. Или – сам демон…

– Оставим демонов преисподней – им там самое место. Так что делать с книгой, разрази нас гром? Вы говорите, у вас есть ее часть?

– Да. Все, что касается войны с альвисами. Кроме одного фрагмента – вырваны страницы, на которых описаны непосредственно магические акты, совершаемые при использовании Сферы. Об этом – ничего. Теперь самое важное – завладеть недостающей частью.

Тассельгорн поднял черепаху и выстроил фигурки клином. Теперь Волк возглавил зверей, изготовясь к броску.

– Думаю, это невозможно! Будь эти бумаги в пределах Церена…

Ответ Людвига изрядно поразил посла:

– Теперь они уже в Церене.

– Что?!

– Бесспорно.

Тассельгорн легко справился с удивлением – помог врожденный цинизм.

– Почему бы вам, порази нас громы Господни, прямо не узнать место, в котором укрыта книга?

– Давайте попробуем вместе ответить на эти вопросы. Что мы имеем? Есть книга фанатика – или безумца? – неважно, в которой описан некий опасный магический акт, то, что, предположительно, не видел никто, кроме нашего императора, тогда лишь наследника короны, сотни солдат и полусотни альвисов.

Тассельгорн опешил, пораженный новой мыслью.

– Так какого беса, друг мой, вы ездили на восток? Государь ненавидит колдовство, однако ему прекрасно известно все, что было тогда под Фробургом. Я не вижу смысла в поисках описания.

Людвиг поразился опрометчивости Тассельгорна.

– На самом деле смысл есть – еще какой. Бывают манускрипты, которые ни к чему читать врагам Империи. Порознь Сфера и сочинение Адальберта не представляют опасности – а вот вместе…

Поэтому наш император молчит – молчит как кремень уже десять лет. Никто, в том числе и я, не может похвастаться, что слышал рассказ государя о той ночи. Копий «Истории Hortus Alvis», кстати, не существует в природе. Полагаю, едва лишь высохли чернила, она попала в одни чрезвычайно цепкие руки и больше никогда не переписывалась.

– Итак, император, альвисы, солдаты – любопытная компания…

– Еще бы. Солдат, кстати, можно не искать. Я сам проследил путь каждого из наемников по отчетам местных властей и архивам канцелярии короны. Из сотни не выжил никто.

Посол вопросительно поморщился. Людвиг покачал головой, отрицая.

– Нет, нет… никаких ассасинов. Это какой-то фокус провидения. Некоторые умерли естественным путем – в своей постели. Другие кончали по-разному: в пограничных стычках, пьяных драках, двое-трое подались в разбойники и отдали Богу душу на эшафоте… Полтора десятка людей исчезло без следа. Их сотник, кстати, прекрасный наездник, сломал себе шею, свалившись с лошади.

Тассельгорн поежился – дело принимало неожиданный и неприятный оборот.

– Сдается мне, это скромный сюрприз от дьявола. А вы-то сами, вы – не боитесь? – И тут же прикусил язык, осознав оскорбительный смысл вопроса. Волшебник, однако, ничуть не обиделся.

– Государь рискует больше меня – его рука еще десять лет назад прикоснулась к Сфере. Может статься, эта вещь губит только случайных людей – тех, кто не осознал до конца ее сомнительной сущности.

– Итак, круг сужается. Государь вне подозрений по определению. Солдаты мертвы. Остаются – альвисы. Как насчет альвисов, отец-инквизитор?

– Оставьте – я давно уже не инквизитор. Недостающие страницы у них – в Оводце я сам мельком видел пропавшую рукопись. К сожалению, заполучить ее мне не удалось.

– Под именем Адальберта скрывается альвис?

– Отнюдь. Стиль текста выдает имперскую ученую школу старой закалки. Такие штуки может писать один, хранить – другой, а использовать – третий. Capiat qui capere potest[20]. Автором мы еще займемся вплотную – в будущем. Я, кстати, с удовольствием по-своему поговорил бы с этим человеком, он воистину из тех, кто, сам не желая того, составляет несчастье Империи. Пока же, простите за суесловие, надо просто добиться, чтобы у нас это будущее было.

– Я в этом заинтересован не менее вашего, фон Фирхоф. Несмотря на все свои недостатки, жизнь, знаете ли, доставляет мне массу удовольствия.

– Итак, альвисы хранят страницы, вырванные из книги. Для чего – вопрос небезынтересный, к нему мы еще вернемся. Восточные города, которые, надо сказать, охотно принимали этих несчастных, горят, подожженные варварами. Альвисам, среди которых вращается хранитель рукописи, ничего не остается, как только вернуться в Церен. Нам нужно знать – куда именно отправится обладатель Адальбертовых писаний. Мой друг, остается лишь отыскать место, в котором вырванные страницы расстались с основным текстом. Победа любит старания!

– Вы запутали меня, фон Фирхоф. Скажите уж сразу, что знаете это место…

– Мне кажется – уже знаю. Я как-то охотился там… на ликантропов.

Фирхоф подался вперед и что-то тихо сказал Тассельгорну.

– Не может быть!

– Может. Там, где происходят необычные события, нередко замешаны или женщины, или черт.

Внезапно смутившийся посол нагнулся, чтобы подобрать фигурку черепахи, и тут же поспешил перейти к делу.

– Тогда следует…

Через два дня из Фробурга спешно отбыл вооруженный отряд. Людвиг фон Фирхоф и барон Тассельгорн возглавили пятерых рыцарей, прихватив писца инквизиции, без особой охоты отряженного озлобленным отцом Кантеро, и сотню солдат, среди которых занял свое место неунывающий Хайни Ладер.

Звенело оружие, стучали копыта, кружились горячие головы, рождались планы – один другого изощренней. Отряд без промедления помчался на север – только ветер в гривах свистел.

Еще через день за ворота города неспешно выбрался толстый смиренный мул в весело разукрашенной цветными кисточками упряжи. На муле восседал добродушного вида монах, в седельной сумке, между баклажкой вина и четками из мелких полудрагоценных камешков, до поры до времени прятался аккуратно запечатанный свиток – донос отца Кантеро на Людвига фон Фирхофа, адресованный лично императору Церена.

Бывают такие скачки, в которых мулы побеждают чистокровных жеребцов.


Глава 2 Эти странные чужие дороги | Сфера Маальфаса | Миссия