home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

Разговаривать со своим отражением в зеркале — глупейшее занятие, но иногда я к нему прибегала:

— Мне надо что-то сделать, — сказала я точно такой же даме. И она кивнула. — Мне надо разобраться во всем — и чем скорее, тем лучше. Вадим Александрович ко мне приходит каждый день, и я ему не безынтересна. И Боже мой! мне приятно быть с ним. — Дама в зеркале улыбнулась чарующе. — Как много бы я отдала за то, чтобы он был со мною еще чаще! — Дама опустила ресницы, но было видно, что ей интересна предложенная тема. — Вадим Александрович всегда любезен и весел. С ним так хорошо, что сердце замирает и дрожит!..

Дама примерила серьги.

— Хорошо! — успокоила ее я. — Может, сегодня в этих серьгах появиться? Помнится, Николке они нравились. Только Николка сейчас в учебных лагерях, до самого выпуска из училища. Даже не попрощался со мною, прислал записку, да и ту сердитую. Верно, злится на меня. А что сердиться? Он мне брат, и все наши глупые поцелуи в моей спальне не больше чем шалость. Вадим Александрович — другое дело.

Дама уже примеряла такую же нитку жемчуга, что и я, немного обнажила грудь, оценивая матовый блеск на коже.

— Может, мне завести любовника? — спросила я. — Пока обстановка соответствует этому нелепому желанию… Вадим… — мечтательно и нараспев произнесла я. — Вадим…

Дама улыбнулась, но потом нахмурила идеальные брови.

— Но, кажется, у моих желаний есть одна помеха, — поделилась я с ней. — Я ни за что не смогу позволить себе ничего греховного, пока со мной моя святая… Придется немного пожертвовать привычкой ради нового счастья.

Я отвернулась от зеркала и позвала:

— Таня! Приди сюда!

Появилась Таня, загоревшая под летним солнцем.

— Вы звали, Анна Николаевна.

— Звала. Скажи мне, Танечка, тебе тут не скучно?

— Нет, Анна Николаевна, — растерялась она. — Отчего скучно?

— И все равно. Подумала я, Танечка, отправить тебя домой. Там Александр Михайлович… Будешь вовремя приносить ему кофе в кабинет. Приготовишь комнату к моему приезду, я скажу, что надо сменить: шторы там уже никуда не годятся, ковер на полу вытерся…

— А как же вы здесь?..

— Тут со мной останется… Как же ее зовут? Новая горничная… Дарья! Она вчера причесывала меня, и очень неплохо! Так что готовься, Танечка, завтра поедешь домой. Ты не рада?

— Как прикажете, Анна Николаевна, — отозвалась она.


Мы с Любомирским катались по пруду на лодке. Вокруг царила зелень, плакучие ивы полоскали ветви в теплой воде. Я была во всем белом, в широкополой шляпе и была счастлива.

— Если бы мне раньше сказали, что на земле есть рай, не поверила бы. А вот сейчас…

— Неужели сейчас поверили? — спросил Любомирский со скрытой усмешкой.

— Чем здесь не рай? А раньше никогда не замечала! Наверно, я становлюсь старой и сентиментальной, скоро начну читать слезливые романы и плакать потом до рассвета.

— Любопытная перспектива! — оценил Вадим Александрович. — Разрешите мне читать вам слезливые романы. Я буду подавать вам платки, утешать вас и даже смогу осуществить грешнеишее из своих желаний — увидеть вас на рассвете.

— Вы — гадкий! — заметила я. — Опять вы говорите непристойности. Я сержусь на вас, так и знайте.

— Простите, Анна Николаевна, — привычно сказал он.

— Я не принимаю ваших извинений! Я ухожу, — сказала я и действительно встала.

Вадим рассмеялся от души, лодка закачалась, я испугалась, увидев свое отражение в воде, и присела обратно, но не выдержала и тоже улыбнулась.

— Если бы мы не были на середине пруда!..

— «По воде, аки по суху»?

— Оставьте, это вам должно быть стыдно, — заметила я, но мое внимание уже приковало небо. — Посмотрите, Вадим Александрович! Вот это облако напоминает мне вазу с цветами.

— А мне — слона, — с готовностью отозвался он.

— Глупости! Не может быть! — не поверила я. — Ваза с цветами не может напоминать вам слона.

— У меня несколько иной ракурс.

— Действительно? — Я быстро пересела к нему на скамью. — Да… Что-то есть… Но только не слон.

Любомирский удивленно посмотрел на меня, и я заметила это, но не повернулась к нему, сидела, как будто ничего не происходило. Вадим Александрович приблизился ко мне, я даже почувствовал его дыхание на своей шее. Но он тут же отвернулся от меня и нахмурился.

— С вами все в порядке? — спросила я.

— Да, безусловно, — сдержанно ответил он.

— Мне показалось, — я сделала паузу, но все-таки продолжила: — Что вы хотите меня поцеловать.

— Неужели вы хотите поговорить откровенно? Или ваша открытость — всего лишь ловушка, кокетство?

Я ничего не ответила.

— Да, я хотел поцеловать вас, — признался он.

— Но не поцеловали.

— Нет. Я не могу быть бесчестным по отношению к Александру.

— Ах, так!.. Действительно! — сказала я с плохо скрытым гневом. — Как я могла забыть, что Александр Михайлович ваш друг! Прошу вас проводить меня домой! Да, да, пожалуйста, поворачивайте лодку к берегу!

— Анна Николаевна!..

— Что вам угодно?

— Мой поцелуй был бы бесчестным и по отношению к вам! К вам — в первую очередь! Вы сначала смеетесь, потом гневаетесь на меня, едва ли не каждый день грозитесь прогнать меня, дразните меня своей милостью, даете повод для надежды. Вызываете на откровенный разговор и обижаетесь. Вы ведете себя, как ребенок, который никак не может заполучить желанную игрушку. Простите, я начал вас поучать.

— Ничего, — сказала я, переводя дыхание. — Говорите.

— При всей вашей ангельской внешности вы коварны, Анна Николаевна.

— Вы находите?

— Да. — И сказал после паузы: — Я завтра уезжаю.

И тут я не на шутку испугалась.

— Как! — почти крикнула я. — Зачем?

— Дела.

— Вы вернетесь? — допытывалась я.

— Стоит ли? — спросил Вадим Александрович, но увидел, что я заметно погрустнела, и немного раздраженно сказал: — Вас не угадаешь, Анна Николаевна, я-то думал, вы обрадуетесь, узнав, что я уезжаю, а на вас лица нет.

— Возвращайтесь… — попросила я очень тихо.

— Господи! Как с вами непросто! — закусил губу он. — Вот скажите мне, Анна Николаевна, только правду скажите! Если бы я поцеловал вас сейчас, то украсили бы вы меня пощечиной?

Я опустила ресницы.

— Что вам стоит ответить честно? — настаивал он.

— Украсила бы!

Вадим Александрович улыбнулся и поцеловал мне руку.

— И какие у вас еще планы на будущее, помимо того, что вы вскоре покинете меня? — спросила я у Любомирского чуть позже.

— О жестокая, — улыбнулся он. Но тут же стал серьезным. — Вы, душа моя, умеете поставить меня в неловкое положение. А впрочем, слушайте! Женюсь. Найду себе милую провинциалочку. Молодую, с чистыми помыслами, с блестящими такими любопытными глазками. Привяжу ее к себе той собачьей любовью, на которую способны только очень молодые женщины. Научу быть самой яркой, обольстительной, блистающей среди наших дам с прогнившими душами и зубами. Если не только привяжется ко мне, но и полюбит, то скрасит мою старость. А нет — ну и черт с нею! Пусть сбегает с гусаром, с художником, хоть с кем!

— Вы как-то неверно рассуждаете о семейной жизни.

— Даже вы мне не сможете послужить достойным примером. Простите, — поспешно сказал он, перехватив мой взгляд.

Я понимала, что он прав, но мне это было неприятно, я даже подумала обидеться на него, но махнула на свои капризы рукой. Пусть Вадим Александрович думает, что ему будет угодно!


Уверена, если бы мне за два часа до моего визита сказали, что сегодня ночью я буду беседовать с Любомирским, то я бы ни в коем случае не поверила, высмеяла бы нахала, сказала бы, что Вадим Александрович уезжает завтра очень рано утром и не придет ко мне. Однако, проскучав весь день, вечером я уже не находила себе места.

— Дарья, одеваться, — приказала я новой горничной.

— Вы кого-то ждете? — спросила Дарья.

— Нет, — ответила я. — Просто хочу прогуляться. Надоело сидеть на даче.

Дарья на секунду замерла.

— И куда же мы пойдем?

— Никуда ты, Дарья, не пойдешь. Отдохни, моя хорошая. Я одна прогуляюсь. А куда? Может быть, к соседям зайду, на самое новое варенье. Я еще не решила. Не тревожься за меня.

Я не знала точно, где располагалась дача полковника Рощина, но и не искала ее, ноги сами вывели меня к большому дому, на котором значилось имя владельца.

«Постучаться? Но как я представлюсь, если откроет прислуга? И потом, Вадим Александрович никогда не говорил, живет ли он на даче один или с хозяевами», — подумала я. Но пока я размышляла и сомневалась, в окнах зажегся свет, захлопали двери, и передо мной появился немного испуганный Любомирский.

— Анна Николаевна! Что случилось?

— Ничего, — смеясь, ответила я. — А что должно было случиться? Вы выглядите растревоженным!

— О Боже мой! — с облегчением вздохнул он. — Простите старого осла!.. Я увидел вас и напридумывал массу всяческих ужасов.

— И напрасно! Я прогуливалась мимо, не более того!

— Правда? — еще раз спросил Вадим Александрович.

— Конечно, правда, — сказала я, прекрасно понимая, что наша нелепая беседа напоминает скорее объяснение двух подростков, а никак не разговор взрослых людей.

Вадим Александрович помялся, потрогал нос, смущенно улыбнулся.

— Может быть, зайдете ко мне на несколько минут, если вы уже здесь? — сказал он.

— Удобно ли это будет?

— Почему нет? — пожал плечами Вадим Александрович. — Или вы желаете продолжить прогулку в полнейшем одиночестве?

— Нет, наверно, нет. Зайду, если вы настаиваете. Дача полковника Рощина была намного больше нашей, но обставлена слишком громоздко и пышно.

— Вот мое пристанище, — сказал немного грустно Любомирский, словно извиняясь за вкус хозяев.

— Да уж, не очень здесь весело, — сказала я и тут же спохватилась. — Простите, я имела в виду всего лишь то, что, на мой взгляд, здесь слишком роскошно.

— Оставьте, ваши извинения никто не услышит, мы совершенно одни. Даже прислуги нет.

Я улыбнулась.

— Могу предложить вам кофе собственного приготовления. Уверен, вы сможете оценить мои старания. А если серьезно, то я очень неплохо варю кофе.

— Кофе? — переспросила я. — После кофе я не сплю всю ночь. Впрочем, будем пить кофе. Я совсем ненадолго. Во сколько вы уезжаете завтра?

— В пять утра.

— Вам надо отдохнуть…

— Не беспокойтесь об этом, — и тут он рассмеялся. — Ваш визит стал для меня приятной неожиданностью. Я до сих пор не могу поверить в реальность происходящего.

— Но я здесь, — с улыбкой сказала я. — И если не верите, то вот вам моя рука. Это я. Живая. Из плоти и крови.

К Любомирскому постепенно возвращалось привычное игривое настроение.

— Просто чудо! — отозвался он. — Женщина из плоти и крови! Кто бы мог подумать!.. Лично я был уверен до сего вечера в том, что женщины состоят из иронии, одним им понятных тайн, украшений и капризного настроения. — Он взял меня за руку. — Действительно, плоть. — Провел пальцем по моим венам вверх, к локтю. — Кровь… Но вы хотели кофе. Не буду отвлекаться. Кофе будет готов через несколько минут. Простите, я покину вас.

Но даже за чашечкой крепкого кофе беседа наша не вязалась, рассыпалась на мелкие осколки, мы теряли нить разговора и замолкали. Мы чувствовали неловкость, сохраняя молчание. Слова казались нам наполненными каким-то иным смыслом, и даже простые предложения приобретали в своем звучании новые оттенки.

— Вы вернетесь? — спросила я, когда наступило время прощаться.

— Буду очень стараться, Анна Николаевна, даю вам честное слово, — сказал Вадим Александрович. — Но, поймите, не все зависит только от меня.

— Я понимаю, — едва ли не со слезами сказала я. — Я все понимаю… Приезжайте… Прошу вас.

Потом Вадим Александрович проводил меня до моей дачи, несмотря на все мои протесты. Зайти он отказался, сказал, что кофе в эту ночь выпито уже достаточно. Мы стояли и все никак не могли расстаться. Он целовал мои руки, но совершенно ничего не говорил о любви.

Над нами качались под теплым летним ветром ветви старого тополя, над нами сияла огромная любопытная луна на бездонном черном небе. Пролетела зигзагами летучая мышь, заставив меня вздрогнуть. Вадим Александрович погладил меня по волосам и тихо сказал:

— Напрасно вы боитесь. Она безобидная…

— С вами я ничего не боюсь, я уже, кажется, говорила вам, — доверительно прошептала я, заглядывая ему в глаза.

Он ничего мне не ответил. И тут я не выдержала:

— Господи, за что? Почему? Почему?!

— О чем вы, жизнь моя? — спросил он слишком спокойно.

— Не понимаю, почему я должна все это терпеть!.. Почему судьба столь жестока, что не дала нам шанса встретиться раньше? Почему?

— С чего вы взяли, что я претендовал бы на вашу руку, если бы мы с вами были знакомы еще до вашего замужества?

— Но…

— Мои слова показались вам нелестными?

— Да уж, любезностью тут и не пахнет!

Он подошел ко мне совсем близко, взял меня за подбородок.

— Девочка моя, не спрашивайте у судьбы ничего. Она тоже не всесильна, и на вопросы ваши она тоже не сможет ответить.

— И это говорите вы? Вы, человек, который убедил меня в том, что свою судьбу мы создаем сами?! Ответьте мне…

Он пожал плечами.

— Что-то должно быть выше вас, лучше нас. Иначе мы натворим такого… Страшно подумать… Вы не согласны со мной?

Когда я вошла в свою спальню, грустная, растревоженная, было уже три часа утра. «Он, вероятно, уже отправился на станцию. Успеет ли? — подумала я. — Успеет, от моей дачи до рощинской всего десять минут ходьбы… Там переодеться, взять вещи и до станции еще минут десять — пятнадцать… Успеет. Ах, Вадим Александрович… Как же я жду вас обратно!.. И только Богу известно, как я уже скучаю по вас!..»


Николка приехал на дачу сразу же после выпуска. Он немного дулся на меня за то, что я не поехала посмотреть, как его производят в офицеры, но свежий воздух, безделье и новое варенье в конце концов смягчили его.

По старой памяти я предложила Николке сыграть в «Пыльное окно», но он на мгновение поджал губы и сказал, что нет такой необходимости, а потом весь вечер рассказывал, как они готовились к выпускному параду, как волновались, как не спали всю ночь.

— Да ты опять не слушаешь меня! — воскликнул Николка, сверкая глазами.

— Слушаю, мой хороший, — улыбнулась я, с досадой отмечая, что я слишком замечталась, и даже Николка заметил, как далеко сейчас мои мысли.

Он нервно начал грызть ноготь на мизинце.

— Фу, Николка, как некрасиво! — заметила я.

— Очень некрасиво, когда сестра совершенно не рада моему приезду!.. — обиженно заявил он. — А грызть ногти меня научили в корпусе, ничего не поделаешь. Мы все между переменами блюд в столовой зале ногти грызем. Наши воспитатели говорят, что им не по себе от такого зрелища — толпа одинаковых юнкеров, с голодным ожесточением грызущих ногти.

Я подернула плечами от брезгливости.

— А ты что думала? — совершенно грубо сказал Николка. — Ты, наверно, думала, что из нас кисейных барышень воспитают?

— Нет! Нет! — поспешила я заверить брата.

— И вообще, — совершенно без перехода сказал Николка, — где Александр Михайлович? Вот уж кому не помешало бы отдохнуть, так это ему! А он все где-то пропадает.

— Александр Михайлович очень занят. Впрочем, как обычно, — ответила я. — Почему ты о нем спросил?

Николка отвел глаза.

— Хотел поговорить, не более того.

— Поговорить? — протянула я. — Ну, если тебе так срочно надо поговорить с Александром Михайловичем, то он приедет завтра или через два дня, я не знаю точно. И о чем будет разговор? — спросила я.

Но Николка так и не ответил мне вразумительно, о чем он желает поговорить с моим мужем.

— Почему у тебя появились какие-то тайны от меня? — полушутя-полусерьезно спросила я, пряча свое недовольство.


Александр Михайлович стоял у рояля, неспешно что-то наигрывал одной рукой. Николка стоял за его спиной, около окна. Я хотела войти, но в это время Николка повернулся к Александру Михайловичу и резко сказал:

— Простите меня!

Естественно, я не вошла, но невольно прислушалась, кляня свое любопытство.

— Вот еще глупости! — небрежно сказала мой супруг.

— И все-таки, — настаивал Николка.

— Да ничего вы не должны говорить мне, Николай, — повернулся к нему Александр Михайлович. — Тем более что… Ладно, забудьте. Я удовлетворил ваш вызов. Вы остались довольны результатами, не правда ли?

Николка словно не слышал сарказма в словах моего супруга.

— Я много думал… — сказал он медленно. — И пришел к выводу, что Анна должна быть счастлива с вами.

Александр Михайлович усмехнулся. Мне показалось, что меня сейчас заметят, поэтому почти прекратила дышать, но сердце у меня билось, как сумасшедшее.

— Не смейтесь, — упрекнул его Николка. — Я вам говорю то, что вижу. Вот Анна! Все бегает, ищет чего-то!.. Поклонники, глупости, инфантильность. Скажите, для чего?

— Анне нравится изображать из себя ребенка. Она прирожденная актриса.

— Нет.

— Нет?

— Нет. Анна хочет, чтобы ее увидели. Как ребенок начинает плакать в надежде, что к нему придут и обратят на него внимание, так и Анна стремится стать объектом внимания. Вашего внимания!

— Что ж, у нее прекрасно получается. Анна заплакала — и вы получили пулю в бок. Смешно?

— Не очень, — признался Николка. — Но как мне было поступить иначе? Поверьте, я так сильно люблю ее, что готов на все ради ее счастья!.. И когда я узнал, что она расплакалась в вашем присутствии, то решил: вы и есть причина ее слез, и был в ярости! А вы с легкостью могли бы проигнорировать вызов задиристого мальчишки, но вы приняли его со всей серьезностью!

Александр Михайлович заиграл что-то веселое и быстрое.

— Теперь наши весенние выстрелы не имеют никакого значения!

— Имеют!

— Ну, может быть, только для вас. Но не для Анны.

Николка уже почти кричал, как всегда в минуты возбуждения.

— Не для Анны? Неужели же вы ничего не видите, Александр Михайлович? Да все, что она делает, — ради вас, ради вашего внимания к ней!! Она даже меня любит, чтобы вам показать, как она способна любить! И поверьте, Александр Михайлович, мне не просто быть объектом любви, в которой я не способен разделить, где — мое, где — ваше!

Супруг как-то странно замер, осмотрел Николку с головы до ног и сказал медленно:

— Не думал, что вы можете так рассуждать. А относительно любви не волнуйтесь — все ваше.

Николка, раскрасневшийся и недовольный, как всякий невыслушанный до конца спорщик, заходил по комнате. Я невольно улыбнулась: выправка и юношеские жесты делали Николку милым и забавным.


— Ах ты, негодник! — зашептала я, вонзаясь в руку Николке острыми ногтями. — Пойди-ка в мою комнату, мне надо с тобой поговорить!

— Это еще зачем? — упрямился тот.

— Затем, что ты вдруг стал слишком разговорчивым! Наболтать Александру Михайловичу такого!..

— Что? — закричал Николка. — Ты подслушивала?

Я впилась в его руку еще сильнее.

— Выбирай выражения! — потребовала я. — Я случайно услышала: вы же для своих тайных бесед даже не удосужились прикрыть дверь! Что мне оставалось — заткнуть уши и выйти в сад?

Николка сначала покраснел, потом краска сошла с его лица.

— Я все равно не буду перед тобой оправдываться, — заявил он. — И от своих слов не откажусь.

Я, не выпуская из своей руки Николкину руку, пошла наверх.

— Эй! — пытался сопротивляться брат. — Что еще за безобразие! Я буду звать на помощь! Отпусти меня! Что тебе нужно?

Я захлопнула в спальне дверь.

— Вот теперь будем говорить!

— Не буду я с тобой разговаривать! — заявил Николка. — Ты ведешь себя как… распоследний римский император. Приказываешь, руку мне исцарапала…

— Ты в самом деле считаешь, что я живу только ради того, чтобы понравится Александру Михайловичу?

— Ну, не живешь… Но большая часть твоих поступков слишком прозрачна. Ты влюблена в собственного мужа, как гимназистка! — бросил Николка.

Я резко повернулась к зеркалу, успела отметить неровные ярко-алые пятна на своих скулах.

— Хорошо! Я скажу тебе, — решилась я. — Меня не интересует Александр Михайлович. Ты ошибся. Я люблю другого мужчину. Я познакомилась с ним здесь, на дачах. Он — все для меня. Целый мир, целая Вселенная. Он как бог для меня. Понимаешь, Николка! Я никогда и никого так не любила…

— Лжешь! — крикнул он.

И вышел вон, хлопнув дверью.


Без Любомирского было скучно, меня не развеселил и Николкин визит. Напротив, утомил и заставил понервничать не в меру. По вечерам — супруг остался на некоторое время на даче — мы собирались за вечерним чаем, беседовали. Но я почти не говорила, держала в руках книгу, иногда листала страницы. Николка беспрестанно злился.

— Успокойтесь, Николай, — посоветовал ему Александр Михайлович, — если у Анны Николаевны нет желания говорить с нами, то не будем досаждать ей.

— Да я ей не сказал ни слова! — попытался оправдаться Николка.

— Вы смотрите на нее неодобрительно, а Анна Николаевна любит, когда ей говорят комплименты и разные приятности, — с улыбкой сказал Александр Михайлович. Но разве это была улыбка?

Одно только желание задеть меня. Или показать Николке, каким наивным тот был во время своей детской исповеди.

— Неодобрительно?! — вскричал Николка, отталкивая от себя чашку чаю. — Как прикажете мне смотреть на Анну? Ей не четырнадцать лет, чтобы так неучтиво забывать о правилах хорошего тона!

— Оставьте, — протянул Александр Михайлович. — Давайте-ка лучше сразимся в шахматы, господин офицер.

Я не сказала в тот вечер ни слова, все мои мысли были заняты исключительно Вадимом Александровичем.

«Вот удивительно, — рассуждала я про себя, — я знаю человека всего несколько недель, а думаю о нем в любое время суток, есть не могу, спать не могу, пальцы дрожат при одном только упоминании его имени!.. И если бы наши отношения были плавными — но нет! Он то задевает меня своей откровенностью, то подтрунивает над моими чувствами, то любезничает со мной!.. Столько чувств сразу! Я и недовольна им, и довольна! Как в детской сказочке — с ним тесно, а без него скучно. …И еще Николка выдумал какие-то совершенные глупости относительно Александра Михайловича!»

В саду уже царила грозовая летняя тьма. Я вышла на террасу, на которой меня настиг радостный крик Николки:

— Вам — мат, Александр Михайлович! Вам — мат!!

Александр Михайлович даже рассмеялся.

— Не может быть! — притворно забеспокоился он.

— Мат! Господи! — не унимался Николка. — Первый раз в моей жизни я поставил вам мат! Боже мой!

Я заглянула в зал. Александр Михайлович курил и с улыбкой убирал фигуры с доски.

— Постойте! — вдруг заволновался Николка. — Кажется… Постойте, постойте! А вы не поддались ли мне нарочно? — с вызовом спросил он.

— Вот еще! — сдвинул брови Александр Михайлович, стараясь спрятать усмешку.

— Но вы, кажется, могли пойти ладьей!.. Вы не могли пропустить той комбинации!..

— О чем вы, Николай?

— Зачем вы убрали шахматы? — обиженно спросил Николка.

На столе стояла чистая шахматная доска, и мне припомнился спиритический сеанс. В саду зашумели листвой деревья. «…И любовь из них большее, — про себя повторила я. — Откуда это слова?»

— Анна Николаевна, — окликнул меня Александр Михайлович, — Николай мне влепил отчаянный мат. Как вы думаете — это оттого, что я стал слишком стар и глуп, или оттого, что нынешняя молодежь умнее нас?

— Я не следила за ходом игры.

— Не обязательно следить, — сказал он серьезно. — А как вы думаете — много ли матов у меня еще будет впереди?

— Не знаю… — сказала я немного растерянно.

— Вы отличный игрок! — заверил его Николка горячо. — Мой выигрыш — частный случай везения, не более того.

Александр Михайлович покачал головой.

— Везение или нет… Бывает, что крохотный, незначительный единичный проигрыш может расстроить на всю жизнь — запомнится и все изменит в дальнейшем.

Николка блеснул улыбкой.

— Я очень надеюсь, — сказал он весело, — что сегодня у вас не тот самый роковой проигрыш, о котором вы только что сказали!

— Нет, конечно. Но, кто знает, может, он близится? Грядет, как говорят наши газетные апокалиптики.

Раздался гром, заставив меня вздрогнуть, а Николку рассмеяться. Дождь зашумел по окнам. Забегала прислуга, убирая плетеные кресла с террасы.

— Вам бы в пророки пойти, Александр Михайлович, — сказал Николка. — вот как складно у вас получается. И гром небесный вовремя, и молнии тут как тут.

— В юродивые мне пора, — усмехнулся он.


Николка уехал в столицу, а туманным утром я увидела Вадима Александровича, идущего к моей даче. Я, как гимназистка, быстро сбежала по дорожке ему навстречу. Сердце мое билось слишком часто, улыбка не сходила с губ.

— Вадим Александрович! — окликнула я его. — Как же я вам рада! Мы не виделись восемь дней, я знаю, я нарочно считала.

— Доброе утро, Анна Николаевна! — поклонился он. — У меня были дела, но я поторопился их уладить и вернуться к вам. При всей нервозности наших отношений жить без вас я уже не могу.

— Вы опять за старое! — сказала я, пропуская его и закрывая калитку за ним. — Кстати, приезжал Александр Михайлович, он передал вам поклон. И благодарит за сдержанность во время катания в лодке.

— Вы в долгу не остаетесь! — покачал головой Любомирский. — Вы шутите или говорите правду?

— Конечно, шучу! И хоть Александр Михайлович не ревнивец, я не рискнула рассказать ему о нашем с вами летнем приключении. Идемте гулять вдоль пруда! Хотя — подождите!.. У меня для вас подарок!

— Неужели? — удивился он. — Чем я удостоился такой милости с вашей стороны?

— Вы проводите со мной много времени и не даете мне скучать! Должна же я вас как-то отблагодарить!

Подарок был приготовлен еще утром, я положила его на видное место. Сходить за ним, вернуться и быстро протянуть Вадиму Александровичу нарядный небольшой плоский сверток, перевязанный белой лентой, было делом нескольких минут.

— Вы меня заинтриговали, честное слово! — с улыбкой сказал Вадим Александрович. — И потом, в последний раз я получал подарок от дамы в тринадцать лет. И дамой была моя матушка.

— Разворачивайте! — с нетерпением попросила я. — Я хочу посмотреть, понравится ли вам!

Вадим Александрович развернул бумагу и достал мою фотографию.

— Когда вас не было, на дачи приезжал какой-то фотограф — и все словно обезумели, начали делать семейные фотографии, фотографии детей, я тоже поддалась общему порыву. Очень боялась, что не смогу ее подарить в день вашего приезда, но фотограф, к счастью, не подвел.

— Не знаю, как вас благодарить, моя милая Анна Николаевна! — серьезно сказал он.

— Не благодарите!.. Примите на добрую память. Я скучала без вас, а таким образом я всегда смогу быть рядом с вами.

— Вы даже представить себе не можете, как я того желаю, — и я услышала искренне грустные нотки в его голосе.


Я стояла, прислонившись к раскидистому дереву, Вадим Александрович сидел на траве чуть поодаль, в зубах у него была длинная травинка, он бросал мелкие камушки в воду.

— Анна Николаевна, вы когда-нибудь думали о том, что будет, когда лето закончится? — спросил он.

— Нет, Вадим Александрович, — честно призналась я.

— А я в вагоне, когда ехал сюда, задумался. Странно получается… Дачи будто иной мир. Сюда приезжают, здесь влюбляются, а потом наступает осень, и снова — город, общество… Иногда мне кажется — встретимся мы с вами после Рождества, а вы меня и не вспомните. Не кивнете даже.

— Что за глупости вам приходят в голову.

— Отчего же — глупости! Или вы думаете, что все будет иначе?

— Думаю, что да.

— И как же будет, по-вашему? — заинтересованно спросил Любомирский.

И я мечтательно начала рассказывать.

— Будет светлое лето. Всегда. И через месяц и через два. И через три. Вы будете приходить ко мне после обеда, читать книги. Потом вы начнете писать мне стихи. Учтите, хорошие стихи, иначе я на вас обижусь. Мы будем кататься на лодке. Пить чай с новым вареньем. Обязательно с вишневым вареньем. Вы же любите вишневое варенье. Так? Духов мы больше не будем вызывать, слишком это страшно, мне не понравилось, если честно. По вечерам мы будем танцевать под аккомпанемент сверчков.

Вадим Александрович медленно повернулся ко мне.

— Вы совершенный ребенок, Анна Николаевна.

— И пусть, — сказала я. — Что предлагаете вы? Вадим Александрович подошел ко мне, оперся плечом о дерево.

— Уедем. Куда вам угодно — в Париж, в Венецию, в Вену. Сегодня же. Не будем собирать чемоданов, строить планов на будущее. Просто возьмем — и уедем. Вся жизнь будет только для нас. Любое ваше желание исполнится. Всегда будет лето. Вы слышите меня, Анна Николаевна? Всегда будет лето.

В душе у меня все перевернулось.

— Что вы такое говорите, Вадим Александрович? — едва смогла сказать я. — Не мучьте меня.

— Я много думал о вас, — сказал он, глядя на воду. — Вы кокетливы и инфантильны, но я ни капли не обманывался, говоря вам, что люблю вас такой, какая вы есть. Я не мыслю без вас себя. Весь мой день наполнен мыслями о вас, в каждом движении я вижу вас. Вы всюду. И в ваших глазах постоянно видится мне какой-то тревожный зов. Если я не прав, простите великодушно. Я поступаю дурно, предлагая вам уехать со мной. Но не вижу другого выхода, — он криво усмехнулся. — Соглашайтесь, Анна Николаевна, пока не закончилось лето.

— И вы бы взяли меня? — откликнулась я, приближаясь к нему совсем близко. — Вот так: от мужа, со всеми моими глупостями и причудами?

— И стал бы счастливейшим из смертных!

— Не говорите мне этого… — сердце отчаянно колотилось, во рту было солоно, мне не хватало воздуха.

— Представьте, — продолжил мои мучения Вадим Александрович, — мы бы поселились в маленькой парижской гостинице, жили бы при закрытых дверях, а вечерами гуляли по улицам и наслаждались тем, что мы вместе — на всю долгую жизнь. По утрам бы нас будило воркование голубей, сидящих на подоконниках, и потом вы в домашнем светлом платье сидели бы у зеркала и перебирали свои локоны. А потом мы… Впрочем, я даже не знаю, как вы относитесь ко мне, а предлагаю вам оставить мужа и уехать со мною. Простите, — и тут он перевел взгляд с воды на меня. — Почему вы плачете?

Поспешно вытерев слезы и злясь на себя за собственную слабость, я ответила:

— Нет, что вы! Это ветер с реки. И кажется, пыль… Пожалуйста, не обращайте внимания. Вы говорили… Ах нет! Не надо! Иначе… Иначе я соглашусь. Я… безнравственна! Как я могу говорить вам такое!..

И я поспешила уйти, но долго поднималась по крутой дорожке, а узкая юбка мешала мне идти быстро. Любомирский быстро догнал меня.

— Анна Николаевна, постойте же. Прошу вас, не нервничайте! Давайте поговорим спокойно! Я люблю вас! Но почему вы говорите, что почти готовы ехать со мною, и все-таки уходите?

— Оставьте! — попросила я. — Наш разговор не приведет ни к чему хорошему!

— Анна Николаевна!..

Мне казалось, что в каждое мгновение я могу упасть в обморок, но я взяла себя в руки и сказала ровным голосом, не выдавая ни волнения, ни страха:

— Вадим Александрович, я буду предельно серьезна… Нам нельзя видеться. Я, кажется, уже говорила вам. Оставьте меня. Не приходите ко мне ни завтра, ни в какой другой день. Я не желаю вас видеть. Наши отношения могут… Нет! Что я говорю! Просто оставьте меня. Я не буду ничего вам объяснять.


На следующий вечер я ждала его. Он не шел. Наверно, решил последовать моим словам: «Нам нельзя видеться…» Но, боже мой, как же я ждала его. Волновалась… Сто раз подходила к зеркалу оглядеть себя в новом шелковом белом платье. И каждый раз оставалась недовольна собою.

Он все-таки пришел.

— Анна, — улыбнулся он, увидев меня, открывающую ему дверь. — Девочка моя… Чистая…

— Вадим, — я закусила губы. — Вадим, — как взывает к спасению молящийся, повторила я.

В сладком ужасе закрыла глаза и почувствовала, как мой пылающий лоб остужают его губы. Во мне бились страх, гордость и влечение к Вадиму огромными птицами. Птицы разрывали мне душу своими крыльями, кричали и впивались в меня острыми хищными когтями. Дыхание у меня прекратилось. А он, обнимая меня, подошел к камину, на котором стоял старинный канделябр, и гасил пальцами одну задругой свечи.

В темноте он осторожно и нежно поцеловал меня в губы.

— Вадим…

— Не говорите ничего, — зашептал он. — Идемте к окну. Мы будем стоять за задернутой шторой и смотреть в сад.

Он перецеловал кончики моих пальцев.

— Не бойтесь меня, — едва слышно прошептал он. Я боялась не его, а себя.

— Вадим, не уезжайте, — неожиданно сказала я. И сама удивилась своим смелым словам.

— Не могу, душа моя. Поверьте мне, я с нескрываемым удовольствием остался бы навсегда у ваших ног, чтобы читать вам книги, чистить ваши туфли, приносить перчатки, но обстоятельства выше меня.

— Я вам не верю, — сказала я. — Вы просто, как и все мужчины, стремитесь к подвигам, к славе, считаете своим долгом бежать куда-то, что-то делать! Вам до женщин нет никакого дела! Вы объясняетесь в любви, а потом исчезаете! Совсем как мой муж! — и тут я поняла, что сказала совершенно лишнее и ненужное постороннему человеку.

— Значит, — сделал свои выводы Вадим, — вы предпочтете, чтобы я все бросил и стал вашей нянькой?

— Совершенно верно! — ответила я без тени улыбки.

Он опустил голову.

— Вы мне дадите две недели на размышления?

— Два дня! — ответила я. Дарья принесла горячий кофе. Мы молчали, пока она расставляла перед нами чашечки.

— Нет, жизнь моя, двух дней мне будет недостаточно.

— Тогда забудьте меня, — серьезно сказала я.

— Не будьте капризным ребенком, Анна! Я отмахнулась от него, потом отвернулась, чтобы скрыть слезы.

— Вы невероятно жестоки, — пробормотал он. — Сколько вы еще будете жить на даче?

— Поинтересуйтесь у моего мужа.


Александр Михайлович был не в духе. Его все раздражало: что кухарка пересолила суп, что в комнатах слишком много света, что наступила ужасная жара, что Таня слишком громко ходит; а Таня снова была на даче. Я молча выслушивала его претензии ко всему на свете и думала о Вадиме.

— Удивляюсь, Анна Николаевна, как вы могли отпустить от себя Таню, слишком подозрительно, что она не при вас. Мы приехали вместе. Надеюсь, не будете недовольны тем, что я привез Таню сюда… Где вы? — спросил, наконец, Александр Михайлович, понимая, что я давно потеряла нить разговора.

— Мне скучно, — призналась я, листая книгу, которую не дочитал мне Вадим.

Муж, естественно, не забыл упомянуть о нем.

— Куда же исчез ваш новый почитатель? Даже более того — читатель!

Я подняла на Александра Михайловича глаза и сказала подчеркнуто спокойно:

— Он уехал сдавать переводы, что-то ужасно срочное и безотлагательное, — ответила я.

Муж мой заметно побледнел. Расстегнул верхнюю пуговицу сорочки.

— Так это правда? Правда — то, что все сейчас болтают?

— Не понимаю, о чем вы! — беспечно ответила я. — В конце концов, объяснитесь, почему вы хватаетесь за сердце! Таня, принеси… Таня! Принеси Александру Михайловичу капель!

Я закрыла книгу и положила ее себе на колени. Александр Михайлович медленно приходил в себя после капель и моих слов.

— Почему вы разволновались? — равнодушно поинтересовалась я. — Только не говорите, что высшее общество заинтересовалось Шиллером или Гете!

— При чем здесь Шиллер или Гете? — спросил Александр Михайлович.

— Вы сами сейчас мне сказали… Постойте, я запуталась! Вадим Александрович сказал мне, что переводит немецкую классику.

Александр Михайлович слабо улыбнулся.

— Как это похоже на Вадима Александровича! Немецкая классика! Бесподобно! Наверняка немецкая классика в литературной, более того, в стихотворной обработке! Так?

— Кажется, действительно что-то такое, — беспомощно пробормотала я, теряясь в догадках.

— Анна, Вадим Александрович служит в Генеральном Штабе. Вам, как дочери военного, я надеюсь, не надо объяснять, что за классику он переводит?

Я ахнула, схватилась за книгу и стиснула до боли в пальцах кожаный корешок.

— Теперь ваша очередь пить капли? — спросил меня муж. — Таня! Капли Анне Николаевне! И побыстрее! Боже мой, почему ты так громко ходишь?!

«Александр Михайлович не прав, не прав, — твердила я про себя. — В чем не прав Александр? Да! В том, что Таня громко ходит. Нет, вовсе не громко, просто очень быстро. Особенно когда несет капли! Нет! Что за бред! Не то! О чем я думала? Да, о том, что Вадим говорил об обстоятельствах, которые выше его! Конечно! Переводы. Нет! Все не то! О чем я подумала? Господи!»

— Александр Михайлович, вы только что сказали, что все о чем-то болтают… — и страшная догадка вспыхнула в моем мозгу.

Вы еще спрашиваете! Разговоры уже несколько лет ходят, одна вы не слышите их! Все только и говорят, что о скорой войне! Нет и часа, чтобы не услышать об этом! Болтают все, словно каждый понимает в стратегии и… Вы меня даже не слушаете! — с упреком бросил он. — Проклятый день! И почему начинается невыносимая жара! Таня, открой окна, иначе мы все здесь задохнемся и погибнем. Таня! Боже мой! Иди же скорей! Ты делаешь все по десять лет!

Война… Слово из старых газет и книг. Господи! Александр сказал!.. Вадим! Ведь он уйдет на войну! И Николка! Господи! Господи!

— Александр Михайлович! Мне дурно!

— Успокойтесь, Анна, пока нет повода для беспокойства. Если бы вы чаще читали газеты…

— Если бы вы чаще со мной говорили! — перебила его я. — Я живу как на необитаемом острове! Газеты же я ненавижу! Почему я ничего не знала о слухах! У меня брат военный! Я беспокоюсь за него! Не молчите! Ответьте мне!

— Вы кричите как фурия!


— Анна Николаевна, я понимаю, что вам это не понравится, но вам придется вернуться с дачи домой, — сказал Александр Михайлович на следующий день.

— То есть как? Как прикажете вас понимать? — растерялась я.

Мне казалось невозможным покинуть дачу столь рано, да еще ничего не сообщив об отъезде Вадиму Александровичу.

— Сейчас наилучший вариант — жить дома. Слава богу, я была удивлена настолько, что мне не хватило сил устроить Александру Михайловичу истерику, иначе бы мое поведение слишком бросалось в глаза.

По приезде домой Александр Михайлович без промедления отправился на место службы. Вернувшись через несколько часов, заявил, что уезжает в столицу по делам, вероятнее всего, на неделю.

«Тогда зачем вы привезли меня сюда?» — хотела спросить его я, но Александр Михайлович был слишком поглощен своими мыслями, сборами, и я так и не спросила.

После дачной суеты дом наш казался унылым и заброшенным, никто к нам не приходил, зато много звонили по телефону. Трубки я не брала, потому что совершенно не желала говорить ни о причинах отсутствия Александра Михайловича, ни на политические темы, которые только и занимали общество. Все газеты полнились сумбурными статьями, и, пролистав одну, я больше не притрагивалась к ним.

И потом появился Николка — раздраженный и резкий, но решительный и гордый. Было три часа ночи, я даже испугалась, но увидела его и все поняла без слов.

— Я всего на несколько часов, — сказал Николка.

— Сейчас я переоденусь, — сказала ему я.

Через четверть часа я была уже в гостиной. Говорили мы о каких-то незначительных пустяках, о которых и вспоминать глупо, да и ненужно вовсе.


Мы прощались с Николкой как-то страшно. Было раннее утро, Таня зажгла свечи. Через полчаса Николке надо было выезжать. Он пил крепкий кофе, не смотрел на меня, думал о своем. Я, совершенно сбитая с толку случившимся за последнее время, стояла рядом, приглаживала его волосы. Не понимала, что сейчас — поздний вечер или рассвет. И постоянно мне виделся в Николке мальчик с отцовской шпагой…

— Пора, Анненька… — Он встал.

Я ухватилась за его руку. Не остановить мне времени. «Пора», — сказал младший брат, и его надо проводить. Но пальцы судорожно сжались.

— Не печалься, золотце. — Он отодвинул меня, нежно попытался разжать пальцы, и я не выдержала. Золотцем называл меня отец. И вот Николка повторил его слова — неумышленно, конечно, но так до боли похоже!.. Я всхлипнула.

— Прекрати, — нахмурился он. — Пора.

— Я… Да…

Притянула к себе дорогое его лицо, лихорадочно начала целовать его щеки, брови, нос, губы, глаза.

— Я люблю тебя, мальчик мой! Больше всего на свете! Слышишь? — говорила я и осыпала его лицо поцелуями, он засмущался моего порыва, но не мог высвободиться от моих рук.

— Что ты… Мне пора… — Он обнял меня, я закрыла глаза, ловя каждый миг. — Все. Прощай, Анненька!

Он вышел прямо и твердо. Я схватилась за виски и замерла. Таня прикоснулась к моей руке. Я жестом отослала ее к себе. Подошла к окну. Николки уже не было — только никак не могла улечься пыль на дороге. Когда еще свидимся?.. Один Бог знает. Я медленно перекрестила дорогу, по которой он уехал.

Мрачно было в доме, часы громко отсчитывали минуты. Тихо, тревожно. Свечи я задула. В столовой царил полумрак еще не наступившего утра. Стол со скатертью, которая кажется зеленоватой в неясном свете из окна. На столе — чашка недопитого Николкой кофе. Чашка красивая — золотая внутри, голубая с золотом снаружи. А кофе уже остыл. Я прикоснулась к ручке этого голубого чуда. Совсем недавно ее касались Николкины руки. Я дотронулась до нее, и мне показалось, что так я стала чуточку ближе к брату. Сама понимала, что обманываю себя, но верила собственным мыслям и выдумкам! Пусть — обман. Ветки били по стеклу, и тень от них металась неровно по полу. Что за ветер! Тоска…

И вдруг каким-то неведомым чутьем я поняла: этот день последний… Но в чем? Для кого? Не знаю… Я поняла не словами, не умом, а сердцем, душой своей холодной и мрачной поняла, что прошедшего не повторить. И не сберечь.


— Таня, я не могу не проводить его!

— Господи, что вы выдумали?!

— Я не отпущу его!

— Анна Николаевна, вы не можете ехать! Вас увидят! Может, мне записку ему отнести?

— Нет, Таня, я поеду. Она заломила руки.

— Я с вами тогда! Если что — к модистке ехали, случайно знакомого вашего встретили!


Тетка его, женщина резкая и неприятная, вышла на порог ко мне сама. Осмотрела с головы до пят, мрачно заглянув в глубины вуали. Лицо ее выражало скорбь.

— Нет. Вадима Александровича здесь нет. Вероятно, он на вокзале. Собственно, почему он вас интересует?

— Я думала проститься с Вадимом Александровичем, — ответила я.

— Не стоит, он от вас сбежал на войну. Прощаться, — значит расставаться навсегда. Вы не имеете права поступать с Вадимом подобным образом. Ступайте домой. Я боюсь, что вы сможете навлечь на него беду.

И она развернулась и ушла.

Я же осталась смотреть на дубовую дверь, и взгляд мой скользил по мореному дереву медленно и тупо.


Вечерело уже, когда он раскрыл мне дверь какого-то подвальчика. Было много народу. Дам не было, почти все мужчины были в форме — торжественные и улыбчивые. Было очень темно и накурено, свечи чадили. И обстановка была торжественная и будто траурная.

— Вадим, — зашептала я, едва мы сели за крохотный столик.

— Зря мы здесь. Только в ресторан я не решился вас пригласить. Там много ваших знакомых можно встретить. Боюсь и волнуюсь я за вас. Слышите?

— Вадим, не отпущу вас!

— Душа моя! — он улыбнулся. — Мне по вашей милости дезертиром становиться?

— Вадим, вы всесильны, сделайте что-нибудь! Останьтесь!

— Я на войну ухожу! Вам понятно?! — резко сказал он и потом перешел на тревожный шепот: — На войну! Отчизне служить! Умереть за нее, если надо!

— Вадим Александрович… Я буду вашей, если вы останетесь!

Мысль о сражениях настолько будоражила его, что он рассмеялся на мои слова, хотя месяцем раньше звезду бы с неба достал, намекни я на нечто подобное! У мужчин одна страсть — война! Ненавижу! Я вспомнила сияющее Никол кино лицо. Счастье для мужчин — проливать собственную кровь и слезы своих женщин.

— Не время шутить! Что за детские шалости… Вы обещаете невозможное, если я выполню невозможное. Однако нам пора. Мой поезд скорый уходит скоро. Простите за каламбур.

— Я провожу вас! Я не могу вас оставить так. Он целовал мои руки.

— Нет, я вынужден вам отказать, моя дорогая фея. Вас узнают. Зачем вам лишние разговоры, кривотолки, порочащие вашу репутацию? Езжайте домой.

— Вадим Александрович!

Он чуть не силой, ибо я была почти без чувств, выводил меня из кафе. Я цеплялась за него, и пальцы мои скользили по его кителю. Какой-то значок оцарапал мне руку, было неприятное саднящее чувство.

— Вадим Александрович, я умоляю вас!

Мы остановились в темном коридоре, с улицы доносились голоса, сумерки ложились на город.

— Мне страшно за вас.

— Анна Николаевна… Помните обо мне.

— Что вы говорите! Не смейте мне такого говорить! Я… Я не могу без вас. Я потеряла голову, я схожу с ума. Я вас люблю!..

— Нет, милая Анна. Вы выдумали свою любовь ко мне. Поверьте. Это я вас люблю. Вы же просто не противитесь моему чувству.

Он поцеловал меня в губы. Не поцеловал — сорвал поцелуй тайком! Украдкой, прячась от людей, в темном коридоре дурного кафе.

— Если вы считаете, что я не люблю вас, то почему целуете?

— Я тешу себя надеждой, что я ошибаюсь… Анна! Мне пора.

— Не уходите! Я обещаю пойти за вами на край света. Останьтесь, и я останусь с вами, — я говорила безумные бесстыдные слова, не задумываясь.

Он покачал головой.

— Это хорошо, что нам необходимо на время расстаться. Время и расстояние поставят все на свои места.

— Вы отвратительно бездушны! — гордость не дала мне продолжить упреки.

— Простите меня, мое счастье. Я посажу вас в экипаж.

На улице он поцеловал мне руку, когда я уже сидела рядом с Таней.

— Прощайте, госпожа Зимовина.

— Прощайте, — больше я ничего не смогла сказать. Я забылась, но, увидев собственный дом, очнулась и приказала: — На вокзал! Быстрее! Как можно быстрее!


Мы с Таней пробиралась сквозь толпу.

— Какой у него вагон? — кричала мне Таня, потому что разговаривать нормально было невозможно.

— Не знаю! — ответила я в полном отчаянии.

— Анна Николаевна, — услышала я где-то сбоку. На меня с удивлением и восхищением смотрел Сергей Иванович, совершенно неузнаваемый в военной форме. Из-за его плеча ревниво выглядывала супруга, заплаканная и похожая от этого на гимназистку.

— Простите, — сказала я. — Простите, я спешу! И мы с Таней прибавили шагу. Торжественные звуки маршей сливались с криками, многоголосицей и причитаниями. Вся какофония звуков смешалась с моими мыслями, образовав чудовищный коктейль. На секунду я вдруг увидела его в окне.

— Таня, там!

Но поезд тронулся, заревел, как раненый зверь, и выпустил пар.

Я остановилась, не замечая, что меня со всех сторон толкают и задевают локтями.

— Анна Николаевна, — дотронулась до моей руки Таня. — Надо идти.

И я пошла за ней. Конечно, в тот момент я еще не осознавала, что началась Первая мировая война.


Глава 6 | Страсти по Анне | Глава 8