home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 12

— Вы звали меня? — спросил Александр Михайлович, проходя в мою спальню.

Я лежала в постели уже неделю.

— Боюсь, что не вас, — сказала я, пряча от него лицо.

— Как у вас темно и душно. Позвольте, я открою хотя бы шторы.

— Не надо! — почти крикнула я, собрав все силы. — Пусть все будет так, как есть!

Супруг поторопился успокоить меня.

— Анна Николаевна, вам нельзя волноваться. Скоро должен подойти доктор.

— Я не хочу никого видеть, — простонала я.

— Хорошо, — терпеливо сказала он, — я попрошу его сегодня не осматривать вас.

— Да, попросите… — И спросила после паузы: — Александр, у вас есть время?

— Сколько вам угодно! — с готовностью ответил он. Я задумчиво сжала виски.

— Раньше вы так никогда не говорили… Присядьте. Там, в кресло. И не смотрите на меня. Обещаете?

— Обещаю.

— Отчего у нас так тихо? — спросила я. Александр Михайлович сначала опустил глаза, потом окинул мою спальню обеспокоенным взглядом и сказал:

— Если вы хотите, я могу петь в кабинете и топать ногами.

— Отчего к нам никто не приходит? Где все?

— Вы желали бы развлечься? — спросил супруг настороженно.

— Господи, как же тихо! — сказала я и откинулась на высоких горячих подушках.

Одним холодным декабрьским утром мне отчетливо показалось, что я схожу с ума в своей запертой комнате с занавешенными шторами, не общаясь ни с кем, только иногда — с Таней. Или Тани не было рядом, и я разговаривала с ее тенью? Тишина поселилась в доме с тех пор, как в злополучный вечер я увидела в газете Николкино имя в списках погибших.

Я отказывалась верить, отказывалась пить и есть, я не хотела жить. Тоска давила на грудь все сильнее с каждым днем. Я боялась проснуться на утро живой и продолжить пытку, когда не надо больше пить кофе и читать скорбные списки, в душе надеясь не встретить там родной фамилии. Все ушло, газеты я больше не брала в руки. Угрюмо и зло смотрела на иконы. Я сходила с ума. Тани не было в нашем пустом доме! Это я приказала ей уйти.

Я не плакала. Молча бродила по комнате и удивлялась тому, что раньше я могла разговаривать, смеяться и петь! Тоска залила мое сердце. Боль накапливалась, как дождевая вода в лужах, но не уходила.

Глубокой ночью я проснулась, тихо выбралась из-под одеяла, босой прошла к туалетному столику, оглянулась, а потом выдвинула один из ящиков и достала фотографию Николки. Поспешно захлопнула ящик, не замечая, что прищемила пальцы и из-под ногтей проступила кровь, испачкавшая потом край фотографии.

— А мне сказали, будто ты погиб! — тревожно заговорила я с Николкой. — Ни минуты не верила! Это они придумали. Я знаю, что имя твое в газете, которая так неприятно испачкала мне руки типографской краской, — ошибка. Ты жив, просто не можешь написать мне письмо. Не беспокойся, я жду.

Хочешь, я прямо сейчас напишу тебе? Ты говорил, что всегда ждешь от меня писем! Вот я и напишу!

Поставив фотографию брата у зеркала, я взяла чистый лист и письменные принадлежности, начала писать при свете лампады. Я часто обращалась к Николке:

— Ты совсем не изменился… Когда ты приезжал ко мне в родительский дом, ты показался мне странным — чужим и далеким. А теперь ты снова мой Николка. Какой ты красивый, мой дорогой мальчик! — Но тут я увидела свою кровь на снимке. — Что это? Ответь мне, Николай, что это? Кровь? Боже мой… Боже мой. Ответь мне! Николка! — закричала я, забыв о том, что сейчас ночь и все спят.

Остаток ночи прошел в суматохе: приехали доктора, мелькало очень бледное лицо Александра Михайловича, мне делали уколы. Но мне было все равно. Внутри меня настойчиво проворачивалась одна и та же мысль: «Нет моей Тани, и никогда уже не будет. Я сама ее выкинула из моей жизни!» В какой-то момент я подумала, что во мне поселилось неизвестное животное. Мохнатое чудовище, которое скреблось о стенки души острым коготком. Мне вдруг показалось, что это я убила Николку, поделив свою любовь между ним и Вадимом Александровичем. И что Таня — все-таки святая. Я вспомнила ее слова, что она сможет защитить Николку от войны. И я ей не дала защитить его! Я убила и ее святость, растоптала ее грязным и обидным словом. Кто же теперь будет молиться за мою семью? Мы все остались без нашей домашней святой, которая говорила с Богом на понятном Ему языке.


— Анна Николаевна, — тихо сказала она, входя в комнату.

— Таня. — Я долго обнимала ее, плача и не стыдясь своих слез. — Ты ли это? Или у меня бред?

— Это я, Анна Николаевна! Успокойтесь, ради Бога. Вот я вам воды холодной принесу, а то вы все плачете!

— Таня! Ты вернулась? Ты не уйдешь от меня? Таня! Ты простила меня?

Впервые за много дней я спокойно уснула.

— Таня, как ты пришла ко мне? — спросила я потом.

Она долго хмурилась.

— Александр Михайлович ко мне приехали, просили. Но я все отказывалась. Говорю, на что я в вашем доме, как бы не навредила больше прежнего! А он говорит, что худо вам очень. Приехала с ним. Несколько дней просто жила, боялась вам на глаза попасться, да вы все равно не выходили из спальни. А потом ночью вы кричали, меня звали. Вот я и решала к вам зайти.

— Таня, милая моя святая девочка. Ты простила меня! Ты — простила!

— Я не Бог, чтобы прощать или не прощать. Зла у меня на вас никогда не было.

И тут я поняла, что что-то не сходится в Таниной истории.

— Таня, откуда Александр Михайлович знал, где ты жила?

Она покраснела.

— Не заставляйте меня говорить.

— Нет уж, ты скажи.

— Ему Николай Николаевич сказали. Они же потом, из дома родительского, сюда поехали на поезд да зашли. Сказали, чтобы Александр Михайлович позаботились обо мне, чтоб я нужды не знала. Адрес дали.

— Александр Михайлович тебе помогал?

— Они предлагали, но я отказалась. Мне не надо ничего. Крыша над головой есть, меня кормят, одевают.

Мне припомнились мои же собственные слова: «Отвези ее! Отвези ее в публичный дом!»

— Где ты жила, Таня? — с ужасом произнесла я.

— В монастыре, Анна Николаевна. Я к постригу готовлюсь.

Таня осталась на неопределенное время. Она снова была моей горничной, ухаживала за мною. Казалось, что между нами ничего и не произошло. Я уже забывала те грубости, которые говорила ей. Для меня она снова была моей милой Таней, с которой делилась и радостью, и горем, которой доверяла тайны.


По ночам я часто просыпалась. И думала.

Таня не стала отчаиваться, когда я выгнала ее. И не опустилась, как я предполагала. Ничего в ней не изменилось. Та же спокойная уверенность, забота, нежные руки. И мечту свою она начала исполнять. Верно, сразу сказала Николке, чтобы он отвез ее в монастырь. Постучалась в тяжелые ворота женской обители, попросила о приюте.

«Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам…» Ты прав, Господи! Что помогает ей? Я думала мучительно, металась по подушкам. Есть у Тани сила, которая помогает ей. В чем она? В вере. У меня нет твердости в вере. У меня был Николка, мой брат. Я любила его всепоглощающей слепой любовью. Но не стало Николки. Ради чего мне жить теперь? Я не так люблю Бога, как Таня, и не смогу посвятить Ему всю свою жизнь. Николка, бедный мой мальчик! В чем мне искать смысл моего существования? У Тани ее Бог, ценность вечная, незыблемая. Что есть у меня?

— Принеси ножницы, — сказала я как-то Тане, и только тогда я вдруг заметила, что в комнате у меня исчезли все острые предметы.

Она не посмела спросить, для чего мне понадобились ножницы, пошла за ними.

Я подошла к зеркалу, отдернула пыльную простыню, скрывающую гладкую отражающую поверхность. Едва сдержала крик ужаса, готовый вырваться из моего горла. На меня смотрела высохшая женщина с лихорадочно горящими глазами, седыми прядями в растрепанных волосах. Я видела таких женщин в домах скорби, где перемешались душевные недуги и извращенный быт времени.

Я не знала, как мне вылить весь ужас отвращения к самой себе, но тут появилась Таня. Она за плечи отвернула меня от собственного отражения.

— Анна Николаевна, милая, прилечь бы вам, идемте, — залепетала она, помогая мне подняться и доводя до кровати.

— Таня, ты видела, какой я стала… Девочка моя, ты видела!

— Тише, Анна Николаевна, тише. Я молюсь за вас, каждый вечер молюсь. Только, видно, грешная я. Толку от моих молитв мало, но я верю. Жду. Господь всегда знает, что делает. И вы верьте. И вы молитесь.

— Таня, я — старуха… В душе у меня колодец, а в нем — ледяная вода. Вот бы утопиться там, Таня. Как ты думаешь? И волосы у меня уже седые. И жить я не хочу.

— Милая моя Анна Николаевна, не печальтесь, сколько можно! Поплачьте лучше. Сгубите вы себя. Не молчите, хоть со мною разговаривайте, а то не ровен час…

И тут Таня закрыла лицо ладонями.

— Не надо, Таня, — прошептала я. — Лучше скажи, как там Александр Михайлович.

— Глаз по ночам не смыкают, за вас тревожатся. Похудели страшно. По утрам жалуются на самочувствие. Но за лекарствами не велят идти. Нервы, говорят.

— Таня, ты ножницы принесла? — вспомнила я.

— Да, — испуганно прошептала она. — Зачем вам они?

— Таня, отстриги мне волосы.

— Что вы говорите, Анна Николаевна! Что вы придумали?! — закричала она.

— Устала я от них, отстриги.

— Нет!

— Прошу тебя, Таня, не перечь мне! Может, с ними я всю тоску сниму. Словно тянут они меня. Не хочу.

Она плакала, умоляла не делать этого, наконец согласилась, взяла ножницы и со слезами подошла ко мне. Отрезала она совсем мало, кончики, но плакала над ними, как над живыми. Я откинулась на подушки.

— Иди, Таня.

— Я волосы ваши в печке сожгу.

— Делай, как знаешь. Принеси мне чаю.

— Может, и ужин прикажете?

— Иди же, — сказала я.


В дни, когда я изо всех сил боролось с сумасшествием и тоской, ко мне приехал Алексей Петрович. Приехал в полдень, очевидно, только потому, что не искал встречи с Александром Михайловичем.

— Анна Николаевна, — встретил он меня, спускающуюся по лестнице к нему, — поверьте, новость о гибели вашего брата стала ужасным ударом для меня! Я, конечно, понимаю, что в этой трагедии нельзя кого бы то ни было винить! Остается только скорбеть вместе с вами! Вы даже представить себе не можете, как тяжело вас видеть в слезах и трауре! Я с вами, знайте об этом.

— Откуда вы, Алексей Петрович? — спросила я. — Вас не было видно с самой весны.

— Я, Анна Николаевна, был в Крыму по коммерческим делам. Пришлось задержаться. Кстати, вы получали мои письма?

— Да, благодарю вас.

— Но я так и не договорил… Когда я увидел имя вашего брата в списках!.. О Боже мой!.. Я словно почувствовал, что какая-то лавина накрыла меня с головой. Я не верил своим глазам.

Говорил он долго. И когда я старалась перевести разговор, он, ненадолго отвлекшись, опять возвращался к бесконечному некрологу. Мне было неприятно слушать его. После очередной его тирады, я спросила:

— Кажется, Алексей Петрович, вы не были знакомы с моим братом?

— Не имел удовольствия быть представленным. Но…

Я перебила его крайне невежливо:

— Извините, сейчас у меня нет времени. Не могли бы вы прийти в другой раз?

— Да, да, разумеется, — поспешил откланяться Алексей Петрович. — Поклон вдове вашего брата!


Потом ко мне приехала Вирсавия Андреевна. Она ничего мне не сказала, просто поцеловала меня в лоб, присела рядом, взяла мою руку в свои руки, и так мы и сидели — долго, глядя друг другу в глаза. Но, Боже ты мой, только тебе известно, как много мы выразили этими молчаливыми взглядами. Разве можно передать словами боль, которая тебя не отпускает? Разве можно в полной мере принять в свою душу несчастье другого человека?

— У вас, моя дорогая, — сказала мне тихо Вирсавия Андреевна, — сейчас есть только один выход — забыть о любовнике.

— О… — отозвалась я, — если бы он когда-нибудь был любовником, его было бы проще забыть.

Аверинцева покачала головой.

— Вам надо поговорить с Александром Михайловичем.


Вечером следующего дня я, в черном траурном платье, спустилась по широкой лестнице со второго этажа, оглядела пустую гостиную. Медленно прошла к кабинету Александра Михайловича, постучала в его дверь.

— Войди! — послышалось оттуда, вероятно, он решил, что его беспокоит кто-то из прислуги.

Я замерла на пороге, ожидая, когда он посмотрит в мою сторону.

— Чего тебе? — не поднимая глаз от бумаги, спросил он. Повернулся. — Анна? Что же вы стоите там? — Он вышел из-за стола. — Проходите. Садитесь в кресло. Вот плед, я сейчас укутаю ваши ноги, иначе вы можете простудиться.

Мы присели на диван, он бережно укрыл мои ноги, мимолетно дотронулся до руки прохладными пальцами.

— Я пришла, — сказала я, и дыхание прекратилось. Он внимательно смотрел на меня, а я заговорила горячо и сбивчиво:

— Я пришла к вам. Понимаете? К вам. Навсегда. Я буду любить вас. Как только смогу. Простите меня, если сможете! Я пришла к вам. Выслушайте меня, Александр Михайлович, — я не буду вам лгать: осенью я так и не сказала ничего определенного о моих отношениях с Вадимом Александровичем, но, думаю, для вас будет важно знать, что Любомирскии был для меня не больше, чем одним из моих поклонников!

Я никогда не изменяла вам!.. Со дня нашего венчания я была только вашей женой, и ничьей больше. Моя глупая самонадеянная натура могла бы побороть голос разума, я этого не буду отрицать, но ничего не произошло! Ничего!.. Возможно, я просто запуталась в своих влюбленностях, в желании показаться вам неодинокой и вполне счастливой, но я обманывала сама себя самым страшным и бесстыдным образом.

И… сейчас я благословляю начавшуюся войну… войну, которая убила моего брата… Благословляю, потому что, если бы не она, я, возможно, никогда бы не стала по-настоящему вашей женой. А знали бы вы, как я к этому стремилась все годы супружества — не понимая в чем дело, делая массу ошибок, раня вас и изводя себя. И все мои поклонники были только для того, чтобы вы смогли обратить на меня внимание!..

— Анна…

Он не ожидал моего визита.

— Анна… — повторил он и не нашел слов. Слова были у меня.

— Вы мне муж. Я буду вас любить. Вы мне верите?

— Да. Вам, конечно, верю.

— Простите меня. — Я взяла его руку. Поцеловала. — Простите.

Он сидел, словно окаменев. Стал глыбой перед тяжелым письменным столом. И огромный стол, заваленный книгами и папками бумаг, и фигура мужа вдруг обрели общие очертания. Я смотрела в глаза Александру и без слов говорила, что буду ему хорошей женой. И крыша нашего дома заменила нам высокие храмовые купола во время нашего второго венчания. И я не знала счастья большего, чем смотреть на мужа и знать о том, что нет для меня человека совершеннее.


Вечером я пришла к нему в спальню. Он читал, горел неяркий ночник.

— Анна, — сказал он, поднимаясь с кресла.

— Что вы читаете? — спросила я.

— Вы вдохновили меня перечитать Песнь Песней… — с неловкой улыбкой ответил он, словно извиняясь за свой выбор.

— Почитайте, — попросила я, присаживаясь в его кресло.

Он взял в руки Библию.

— «Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей; смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! Голубица моя в ущелье скалы под кровом утеса! покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лице твое приятно…»

Он прекратил читать. За окнами было морозно и ветрено. Кремовые шторы ограждали нас от всего мира. И мне показалось, что сейчас я тринадцатилетней отроковицей с надеждой и трепетом вхожу к своему царю. Александр Михайлович смотрел на меня с ожиданием. Не было сомнений в том, что он волнуется за меня, как и в первый день нашего супружества, даже больше, потому что я едва смогла оправиться от событий уходящего года.

— Я пришла, чтобы остаться с вами на ночь, — смущаясь откровенных слов, сказала я.

Он поцеловал меня в лоб.

— Не правда ли, странно… Мы уже женаты несколько лет…

— Молчите, молчите, — прервала я его. — Сейчас надо говорить именно мне… Поверьте, я перебираю свои поступки, мысли, наше прошлое и прихожу к выводу, что так остро я еще никогда не любила вас. Признаюсь, я любила вас, и любила очень сильно — глупой детской любовью со всеми детскими страхами и переживаниями. Но теперь это чувство не только в моем сердце, как прежде, оно окутывает меня, защищает меня, оберегает, делает сильнее, лучше. Как вы, когда вы рядом, когда заботитесь обо мне. Я еще никогда не чувствовала себя настолько женщиной, как сейчас. И все это вместе мне не дает покоя, не дает спокойно жить, существовать. Мне кажется, что мужчины, даже просто смотря на меня, совершают преступление, потому что я — ваша, и ничья больше.


В воскресенье в храме я встретилась с Марией Владимировной. Она первая кивнула мне, я также слегка поклонилась, и мы вместе вышли после богослужения.

— Добрый день, Анна Николаевна, — сказала она.

— Добрый день, — немного настороженно ответила я, боясь ее соболезнований.

Но она заговорила о погоде, о Рождестве. Осмотрев меня, она сказала мягко:

— Вы простите меня за сказанное в прошлый раз.

— Забудьте, Мария Владимировна, — попросила я. — Забудьте, как и я уже забыла.

— А вы очень хорошо выглядите, — сказала она. — Словно нашли что-то драгоценное.

— Может быть, вы и правы, — отозвалась я.

— Вот ведь как бывает… — сказала она тихо. — Каждый Божий день что-то находится, что-то теряется. И даже в потере может быть находка. Скажи мне кто, что я овдовею через полгода брака, разве бы я вышла замуж? …Мне скоро матерью становиться. Потеряла супруга, но приобрела ребенка…

И я подумала тогда: «Я же, потеряв брата, нашла супруга. Как все переплелось в нашей жизни!..»

— Только, — задумчиво сказала Мария Владимировна, — тех, кто потерял, все-таки больше.

Я не могла с ней не согласиться. Она вскоре распрощалась со мной, и мы разошлись в разные стороны.


Уже минуло Рождество с его неповторимым хвойным запахом, приближался новый год, от которого мы все ждали только одного — мира в душах и на земле. В самом конце декабря морозным свежим днем я вернулась с прогулки. Меня встретила Таня, смущенная и тревожная.

— Что случилось, милая? — спросила я.

— Там… В гостиной, — Таня замолчала.

— Говори же!

— Вас дожидаются…

— Таня, что за глупые выходки! Доложи как положено.

Таня поджала губы и сказала:

— Вас желают видеть Вадим Александрович Любомирский.

Наверно, я побледнела. Достав платок, я не знала, что с ним сделать, покусала краешек. Ноги отказывались идти. Значит, Вадим Александрович здесь… И ждет меня. Но я не смогу подойти к нему, как прежде. Страх словно опутал меня. Нет, нет, ни за что на свете! Я совсем недавно объяснилась с супругом. Я не могу предать Александра еще раз! Господи!

— Анна Николаевна, сказать, что вы не принимаете? — прошептала Таня.

— Постой!

И сама стояла, внезапно обессилевшая.

— Постой, Танечка… Какой он? — спросила я с ужасом, не понимая, что я делаю.

— Не знаю, — сказала Таня со слезами на глазах. — Я не знаю…

Я не могу увидеть его! Иначе я упаду к его ногам и умолю увезти из этого дома!

— Таня, — сказала я, — я не могу туда пойти.

— Анна Николаевна…

— Но, — перебила ее я, — я должна…

— Нет! — Таня взяла меня за руку. — Не надо! Я почти не видела ничего впереди себя.

— Добрый день, Вадим Александрович, — сказала я.

Он резко обернулся ко мне.

— Добрый день, Анна Николаевна. — Он не сводил с меня глаз.

Я смотрела на него, не шевелясь. Мне показалось, что он изменился: то ли на его висках блеснуло несколько седых волос, то ли в голосе прозвучала некая усталость, но это уже был не прежний Любомирский. Он приблизился и поцеловал мне кончики пальцев.

— Присядемте, — сказала я.

Несколько минут мы сидели молча, почти не двигаясь.

— Расскажите мне о себе, — сказала я.

— Я приехал на несколько дней, — сказал Вадим Александрович. — Жизнь моя однообразна и скучна, вряд ли она покажется вам интересной темой для разговора.

Эти губы когда-то целовали меня. Нежно, страстно. И если бы он сказал мне тогда, летом… Но он говорил о своих чувствах, о том, что хочет увезти меня! А я? Я предлагала ему себя, как приз, — лишь бы только он не уезжал. И как я могла волноваться за него больше, чем за брата? Нет, что за бред… Я волновалась за них одинаково.

— …Рождество я встретил в вагоне. Не слишком уютно, но зато…

Почему я не слушаю его? Его руки… Почему они дрожат, почему он хочет притронуться ко мне? Если это случится, я упаду в обморок!.. Надо позвать Таню.

— Надолго вы в отпуск? — спросила я.

Или он уже говорил? Я ничего не помнила из его слов, я чувствовала себя очень утомленной.

— Все зависит от обстоятельств. Он смотрел на меня встревоженно.

— С вами все в порядке? — спросил он.

— Думаю, что да. Не стоит беспокоиться. Я встала, он поднялся тут же.

— По четвергам мы с супругом принимаем. Будем рады вас видеть.

«Он изменился, — подумала я, — очень изменился. Он… Или это изменилась я?»

— Не думаю, что у меня получится навестить вас вновь, — услышала я его голос.

— Всего вам доброго, — сказала я.

— Анна Николаевна! Простите меня…

— За что?

— За то, что потревожил вас.

— Все в порядке.

— Я о нашем летнем приключении, — сказал он, улыбаясь как-то неестественно.

— Мне должно вас благодарить за него. Он стиснул зубы.

— Я жалею… Я обо всем жалею теперь. Может быть, вы помните?.. «Любовь есть причина бед…» Вы помните?

— Любовь?.. Вадим Александрович, истинная любовь не может быть причиной бед.

Он еще не уходил, колебался, а потом сказал:

— Я должен вам кое-что вернуть.

— Разве? — удивилась я.

Он достал из внутреннего кармана конверт.

— Я всегда носил их с собой. Теперь не имеет смысла. Возьмите.

Я приняла из его рук этот конверт, раскрыла его, но, услышав удаляющиеся шаги, подняла голову и увидела, что Вадим Александрович уходит. Не имело смысла задерживать его, и я смотрела, как закрывается за ним дверь. Присев на диван, я раскрыла конверт. Там были мои письма к Любомирскому. А среди них что-то плотное, завернутое в белую бумагу. Я развернула бумагу и обнаружила свою фотографию — ту самую, которую подарила ему еще летом на даче. Я вгляделась в черты своего лица.

«Неужели прошло только полгода? — подумалось мне. — Невозможно поверить. Какая я здесь легкомысленная и счастливая. Надобно все это сжечь, чтобы и пепла не осталось». Легко вздохнув, я положила письма в большой конверт, попыталась уложить и фотографию, но она никак не поддавалась, и тут я заметила на ее оборотной стороне несколько строк, выведенных мелким почерком.

Помня, что я не писала на ней ни слова, с забившимся сердцем дрожащими руками я перевернула фотографию, уронив все письма на пол, и прочитала сквозь туманную завесу бессильных слез: «Достойно есть прославлять Тебя, прекрасную, непорочную, светлую, равную по благости ангелам небесным, истинную свою любовь, милость Божью, Тебя величаю».


Глава 11 | Страсти по Анне |