home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 11

Меня разбудил голос Степана.

— Угодники Божий, Матушка Владычица, Мария милосердная! Ох ты, батюшка! Что ж делается! Батюшка!

За окнами было еще темно, лампада сияла ровным светом, а голос Степана лился навязчиво и долго:

— Батюшка! Батюшка!

Уже две недели я жила в старом родительском доме. Супруг с равнодушием отнесся к моему отъезду. Я чувствовала себя одинокой и предавалась воспоминаниям. Однажды мне показалось, что мне снится сон из детства. Я видела себя маленькой девочкой; за тонкой перегородкой в комнате — няня, иконы, лампадка… Отец, верно, собирается на охоту, а Степан по привычке причитает, что-то укладывает, бегает на непослушных ногах, торопит прислугу, тормошит конюха… Но ледяной ветер дохнул на окна, шторы пропустили холод, и я окончательно пришла в себя.

Отец умер пять лет назад. Кого же Степан рискнул назвать батюшкой? Не сошел ли с ума наш старик? Может, муж мой приехал? Не может быть! Он должен быть сейчас за много верст от меня. Да и не будет Степан его называть батюшкой!

Господи! Тревога разлилась медленно по сердцу. Что происходит? Я скинула одеяло, дрожащими руками почти на ощупь взяла мамину шаль. Что я волнуюсь? Глупо!.. Ах, пеньюар… Чуть было в сорочке не вышла.

Кружева пеньюара скользнули по щиколоткам, шаль укутала меня от плеч до колен. Темно. Я шла по темному дому, натыкаясь на кресла. Сердце билось у горла. Было такое ощущение, будто я одна в заснеженном, темном доме. Голоса Степана не было слышно. Может, мне померещилось? Страх холодной рукой провел мне по спине. И тут снова голос Степана:

— Батюшка!

Посреди гостиной стоял Степан, дверь на крыльцо была распахнута.

— Анна Николаевна, батюшка наш приехал, — улыбнулся сквозь слезы мне он.

— Ты в своем уме? — строго спросила я его. — Почему дверь открыта?

— Так батюшка наш, — растерялся старик. Отец умер пять лет назад. Пять лет!

— Степан…

— Батюшка наш, — забормотал он, — Николай Николаевич!..

— Кто? — повернулась я.

Он смотрел на меня укоризненно.

— Николка?! Он тут? Где?

— В конюшню пошли.

— Ах, Степан, прости! Я думала…

И я побежала к брату. Господи, Господи, чудны дела Твои! Николка! Мой милый Николка! Что ж ты меня не разбудил раньше? Я бежала, пока не забарахталась в сильных руках.

— Анненька!

— Николка! — И я поняла, что слезы сами льются из глаз. — Живой! Господи!

И мы замерли друг против друга, не в силах говорить, только что-то искали в глазах. Я обняла его, вдруг поняв — обнимаю я не младшего брата, г взрослого мужчину, который только что приехал с войны.

— Да ты босая! Глупенькая! — ив его голосе смешались нежность, тревога и бесконечная любовь.

И вот я уже у него на руках, он несет меня в дом, и мне безумно неловко, словно я нахожусь не с родным братом, с которым дралась в детстве, а с малознакомым человеком, совсем чужим мужчиной.

— Ты зачем не обулась? — спросил он.

Откуда знала? Я и не заметила, что снег холоден, что пеньюар и сорочка до колен в снегу, что шаль лежит где-то около крыльца.

Степан уже поднял всю прислугу на ноги. Я нервничала, без толку суетилась, мешалась, не знала, куда усадить Николку, что предложить ему в первую очередь.

— Анна, — решил все вопросы он сам, — мне — горячую ванну, чистое белье и завтрак. Прости, но на мне, наверно, пуд грязи. И вероятно, насекомые. Будь осторожна!

— Да, да… Степан, ты слышал. Позаботься о завтраке Николаю Николаевичу.

Николка отдал шинель Степану.

— Идем, — позвала я, — идем наверх.

От Николки пахло лошадьми, потом и каким-то особым дорожным запахом — кожи и порохом, что ли…

Мы вошли в его комнату.

— Вот я и дома. Что ты так смотришь? Я знаю, что выгляжу просто отвратительно. И вид мой не для светского раута… Вот мой дом, я приехал сюда, чтобы найти капельку отдыха и обрести здесь надежду. …Переоденусь сию же минуту. Надоело военное барахло, прости за грубость. Мы совсем одичали… Я дома. Другого и не надо ничего.

— Да, Николка, да! — Мысли, стайкой бродившие в голове, бросились врассыпную. Что мне сказать? Он был упоен возвращением, я в море чувств совершенно утратила дар речи.

— Прислуга мечется, — улыбнулся он. В дверь постучали.

— Ванна готова, — присела в книксене вошедшая Таня.

— Спасибо, милая, — отозвалась я.

— Спасибо, милая, — задумчиво бросил Николка, едва ли осознавая, что повторяет мои слова.

— Таня, где белье? — спросила я.

— В ванной, Анна Николаевна.

— Ступай.

Я смотрела на Николку с восторгом, но тревога не отпускала меня.

— Ничего-то в нашем старом доме не изменилось, — сказал задумчиво он.

И начал раздеваться. Я вновь почувствовала себя неловко. Вышла, спустилась в столовую.

— Радость-то! — встретил меня в дверях Степан.

— Да.

В окна заглядывал невзрачный рассвет.


На лице Николки лежала печать усталости. Он привел себя в порядок, волосы теперь лежали ровными рядами, халат на чистом белом теле казался особенно темным. Только в глазах брата светилась грусть. Он как бы с удивлением взглянул на чистые ногти. Губы его дрогнули.

— Шампанское? — спросил у меня Степан.

— Водка есть? — оторвался от созерцания чистых ногтей Николка.

Я с удивлением перевела взгляд на брата.

— Принеси, Степан, — распорядился он.

— Сию минуту, батюшка, — поклонился старый слуга.

Николка вступил на место отца — вот и приказы по дому, хозяйские жесты и нелепое Степаново «батюшка». Кто-то из прислуги раскладывал по тарелкам завтрак. Не помню ни вкуса, ни запаха. Николка ел за троих, хвалил. Я смотрела на него, думала, отвечала невпопад.

— Ты не меняешься, — заметил он. — В первый день наших встреч ты всегда очень странная, задумчивая, и сейчас не слушаешь меня даже. Ты не представляешь, как я обижался на тебя за это раньше.

«Другой, совершенно другой человек», — твердила про себя я.

— Какие у тебя планы, Николка? — спросила я.

— Неделя в нашем дворянском гнезде, потом — дорога, потом — опять война.

— Как война?

— Я в коротком отпуске, не более того!

— Я думала, ты… — растерянно пролепетала я.

— Не расстраивайся, — усмехнулся он, — лучше расскажи, как ты поживаешь.

Я побродила взглядом по столу, рюмка у Николки была пуста.

— Все хорошо.

— Исчерпывающий ответ, — он положил серебряную вилку на место, взял нож, начал чертить им непонятные узоры по белой праздничной скатерти.

— Что у тебя с мужем? — сухо спросил он.

— Все прекрасно, — поспешно отозвалась я. Слишком поспешно, чтобы мне можно было поверить.

— Когда он в столице, а ты — в родительском доме? Не лги мне!

— Не лгу. Я устала быть там. У нас тоже своя война. Вечный траур, слезы, скорбные списки в газетах. Моя жизнь тонет в постоянном страхе. Я просыпаюсь и боюсь, я засыпаю и боюсь. Мужа почти не бывает дома. И потом, здесь я хотя бы не вижу своих подруг в черных платьях.

— Не убедила. Степан, вели подать кофе в гостиную. — Николка скомкал салфетку. — Идем.

И я поняла, что наш разговор только начинается. «Как он страшно, удивительно молод», — вдруг промелькнуло у меня в голове. Я с грустью отметила окружавшую нас старую, еще родительскую, мебель, парадные портреты дедов и прадедов.

Печаль, которую я не могла себе объяснить, примешивалась к радости встречи, сжимала горло. Николка что-то говорил, рассуждал на вечные наши темы. Обычный разговор. И очень чувствовалось, что мы отвыкли друг от друга. Я принесла Николке плед. Мы сидели в креслах папы и мамы, пили крепкий обжигающий кофе.

— Анна…

— Да, Николка? — и тут я поняла, что называть его Николкой, как в детстве, уже нельзя. В его взгляде читался возраст. Он стал старше меня. Его серые глаза смотрели смерти в лицо. Тонкие аристократические пальцы, что выводили изящным почерком стихотворные строки в моих альбомах, недавно несли кровь и гибель. Грех, грех на нас всех.

— О чем ты думаешь?

— Не обращай внимания, Николай. Я, сам понимаешь, очень рада, поэтому просто глупею от счастья на глазах. Разве нет? Вот посмотри — руки дрожат. Я безумно волнуюсь и переживаю за тебя. И вдруг ты дома, рядом со мной.

— Разреши, я закурю.

— Ты куришь? — с грустью спросила я. Но не посмела ему запретить.

— Извини, Анна, я устал. Прикажи приготовить мне постель. Я отдам несколько распоряжений Степану и поднимусь к себе.

«Пусть отдохнет, — подумала я. — Наберется сил. Господи, сколько же сил нам всем еще надо? Зачем нам война? Зачем она нужна молодым мальчикам, которые еще не жили? Господи, дай ответ!»


Я постучалась, вошла после разрешения.

— Не поверишь, — сказал Николай, — думал, вот только доберусь до дома, лягу и просплю весь отпуск. А сна нет. Присядь рядом со мной. Тебе к лицу темное платье, Анненька. Ты такая строгая в нем. И немножко на монашку похожа.

— Какая же я монашка? — улыбнулась я, приглаживая волосы брата. — Я грешная.

Мы все грешны перед Богом. Мне кажется, в твоей жизни произошло что-то большое, что едва не сломало тебя. У тебя на всем облике лежит печать счастья и опустошения. Что с тобой? Ты очень красивая молодая женщина. Я хочу уткнуться в твои колени и заплакать от нежности. Что с тобою, сестра? Скажи мне…

Я молчала, и совсем без перехода он вдруг произнес:

— Ты знаешь, у меня была любовница.

— Как ты сказал?

— Я хочу быть честным с тобой до конца. Я расскажу тебе, что угодно о себе. Только не молчи! Ответь мне, ты счастлива?

— Николай, сейчас война. О чем ты говоришь?

— Я был на войне. И что? Я посылал солдат на верную смерть. Я орал на них и грозил расстрелом. И что? Ты должна быть счастлива хотя бы потому, что не видела и тысячной доли…

— Я работала немного в госпитале.

— Значит, тысячную долю ты видела. Однако ты здесь.

— Мне страшно.

— И мне. Особенно ночью. Видишь во сне дом, цветущие вишни, двор, залитый весенним солнцем. Но просыпаешься от запаха пороха и знаешь, что сегодня похоронят либо тебя, либо твоих друзей.

Я повернулась к нему.

— Николай, расскажи мне… — и я осеклась, зная, что не имею права спрашивать брата о его личной жизни.

Расскажу, — как-то совершенно легко сказал он. — В середине августа я получил задание свезти письмо в город, имело оно характер личный, даже интимный. Адресовалось даме и передано должно было быть без промедлений. Поэтому отправитель снабдил меня билетами на поезд и разрешением задержаться в означенном городе на два дня на случай непредвиденных обстоятельств. Ехал я с удивительным чувством, словно вез не письмо, а ценный клад, о котором никто не должен догадываться. Лето еще только-только отошло от жары, небо было чистое и ясное и уже по-осеннему синее. В поезде было нешумно, и полупустой вагон меня еще больше успокоил. Я, знаешь ли, не люблю ненужного шума. Настроение было странное. С одной стороны, я был спокоен и счастлив, но, с другой — что-то тревожило меня, и я не знал что. Я был совершенно один, знакомых рядом не было, и это все вместе давало удивительное чувство свободы, которым я хотел насладиться в полной мере.

Потом ко мне подошла цыганка, я ссыпал ей какую-то мелочь. Она быстро заговорила, что я буду всю жизнь счастлив и всякие тому подобные глупости. Я засмеялся и спросил, что у меня будет сегодня вечером. Она осеклась, потом взяла мою руку, сказала: «Женщина» — и ушла.

На следующей станции в мое купе подсела хорошенькая барышня. И — поверишь ли? — странное дело, совсем недалеко идет война, а я этого совершенно не чувствовал в тот момент… Мы разговорились. Говорили о погоде, о римских поэтах. Она восторженно смотрела на меня, я сам себе казался очень остроумным и веселым. Потом я помог ей с багажом и, совершенно теряя голову от собственной уверенности и наглости, спросил:

— Где я могу увидеть вас вновь?

Она покраснела, опустила глаза, но я ждал ее ответа.

— После полудня я прихожу в парк. — Она подробно и сбивчиво описала мне место, где находится ее любимая скамейка. — Вы придете? — спросила она с надеждой.

— Завтра же, — пообещал я.

На том мы и распрощались. Помня о скорейшей передаче письма, я пошел на поиски. Солнце уже село, но было еще светло, а во мне пели на разные голоса птицы. Я представил, как я приду завтра к условленной скамейке, как мы продолжим начатую в вагоне беседу. Весь в планах на завтра, я немного заблудился, но расспросил у прохожих про адрес и наконец вышел к нужному мне дому. Было почти темно, и я засомневался, примут ли меня в такой час, но все-таки постучал в дверь.

Открыла мне приходящая горничная, которая уже собралась к себе домой. По ее удивленному лицу стало ясно, что меня здесь не ждали.

— У меня письмо, — сказал я. Она протянула руку.

— Я передам, подождите минуточку. Может, там надобен ответ.

Я сказал, что отдать письмо должен лично. Горничная на сей раз не удивилась. Я был приглашен в зал и оставлен на некоторое время. Потом снова пришла горничная, передала, что ко мне сейчас выйдут, и ушла, сказав, что ей не оплачивают ночные часы. Фраза неприятно задела меня. Я остался ждать. Темно-синий ворсистый бархат кресел, на стенах — какие-то картины, и я отметил про себя, что жилье это хоть и с претензией, но все-таки дешевое.

— Вы ко мне? — услышал я голос и повернулся на него.

И понял, что значит онеметь от неожиданности. Передо мной стояла королева. И осанка, и гордая голова, и маленькие руки — все говорило о благородстве происхождения. Я поклонился, но мне вдруг захотелось упасть к ее ногам и поцеловать край ее одежды. Она подошла ко мне, окутала ароматом своих духов. Я увидел маленькую родинку на ее высокой шее и не мог оторвать от нее взгляда. Я понимал, что бледен, смешон и взъерошен, что от моей вагонной бравады не осталось и следа, что передо мною не маленькая барышня, готовая смотреть мне в рот, а наверняка роковая дама, избалованная мужским вниманием!

— У вас письмо? — снова заговорила она.

И снова я не ответил, только кивнул. Но, по-видимому, она привыкла к тому, что мужчины теряют голову в ее присутствии, поэтому не стала меня ни тормошить, ни высмеивать. Она указала мне на кресло, сама зажгла свечи, предложила мне чаю и взяла письмо, снова прикоснувшись ко мне шлейфом своего аромата.

Письмо было коротким: я видел несколько ровных строчек, но читала она его долго, перечитывала, бледнея на глазах.

— Что ж, — сказала она ровным голосом, но я понял, что дался он ей с великим трудом. Видно было, что ей плохо. Она почувствовала мою неловкость, смущение, желание уйти, чтобы не мешать ей.

— Не торопитесь, — властно остановила она меня. — Или вам надо обратно на поезд?

— Нет! — сказал я.

— Побудьте еще немного. Вы же понимаете, что я сейчас не в себе. Пожалуй, и застрелиться смогу. Вы же не хотите, чтобы я умерла?

И тут я впервые увидел ее глаза. Они были черны, как два бездонных омута, с тонкими голубыми краями, за которые уже опасно заходить. Я смотрел в ее до предела расширенные зрачки и не мог пошевельнуться.

— Так что же? — рассмеялась она. Наваждение рассеялось, она прикрыла глаза длинными ресницами, будто для того, чтобы остановить действие чар. — Мне убить себя?

— Не надо, — сказал я, не узнавая собственного голоса.

— Почему? — спросила она.

Я не понимал. Она смеялась мне прямо в глаза и ждала моих слов.

— Вам нельзя… Вы просто не можете… Вы не должны… — От моих глупых слов мне стало жарко и неловко, еще больше захотелось уйти.

Она внимательно посмотрела на меня то ли с сочувствием, то ли с удивлением. Глухо рассмеялась. Но почти сразу же оборвала свой неприятный смех.

— Нет? — спросила она. — Так почему же? Вы ведь так и назвали мне ни одной разумной причины. — Она посмотрела мне в глаза внимательно и строго. — Вы, вероятно, меня за королеву приняли, — сказала она, прочитав легко мои мысли. — Но я не королева. Вы, как и многие другие, ошибаетесь. Я — всего лишь содержанка. Продажная девка, иными словами. Кто позовет ночевать, к тому и иду.

Теперь мне стало душно от ее слов. Казалось, и горностаевая мантия исчезла с ее плеч, и венец растаял над ее головой. Передо мной была женщина с безумными глазами и порочной улыбкой.

— Противно вам? — спросила она.

— Нет, — ответил я и не лгал.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Раз не противно, останетесь на ночь?

Все перевернулось во мне. Пронеслись в воспоминаниях дорога, залитая солнечными лучами, краснеющая барышня из моего купе, слова: «Завтра же»… Кто их произнес? Я? И появление в маленьком зале величавой королевы, которая могла бы стать вечным предметом моего тайного поклонения. Я не посмел бы и мечтать, что такая женщина позволит мне ухаживать за собою. И ее слова, от которых повеяло пламенем преисподней, — не шутка ли? Сейчас она расхохочется, как русалка или вилисса, и выставит меня вон. Но она ждала.

Я стоял и смотрел на кончик ее черной туфли.

— Останусь, — сказал я, вскинув на нее взгляд. Она ласково мне улыбнулась.

— Очень хорошо! Так давайте познакомимся. Меня Маргаритой зовут. А вас?

— Николаем.

— Присаживайтесь, — предложила она.

Она подошла ко мне, пробежала гибкими пальцами по ручке кресла, зашла за его спинку, перегнулась ко мне, положила руки мне на плечи и зашептала.

— Вот и хорошо. Я хоть и дрянная девка, но для вас, только для вас, буду хорошей. Только вот, чтобы уж вы все до конца поняли, я и деньги с вас возьму. Рубль. За ночь. За целую ночь, как самая дешевая проститутка. Согласны? От ее слов, горячего дыхания, от ее запаха я едва не терял сознание.

— Маргарита…

— Вам стыдно давать мне деньги? — спросила она, снова угадав мои мысли. — Не стыдитесь. Вы же покупаете сигареты? Вы же платите в лавке за любую вещь.

— Но вы… — перебил ее я.

— Так это то же самое. Вы поймете. Сегодня же поймете!

Мы поднялись на второй этаж, и только в ее спальне я понял, что со мной происходит. Сладкая и грешная тайна за семью печатями раскрывалась передо мной во всей своей прелести и порочности.

Мы немного поболтали, потом она указала мне на ванную комнату, поцеловала в лоб, и я ушел купаться. Пришел я обратно довольно быстро, когда она меня еще не ждала. Она сидела в низком кресле рядом с крохотным столиком, а в ее руках была стеклянная трубочка, которую я сначала принял за сигарету. Присмотревшись, я понял, что ошибся, тем более что в глазах Маргариты я увидел испуг.

— Что это? — спросил я.

Она посмотрела на меня и тихо сказала, не желая лгать:

— Кокаин.

Зрачки ее стали еще чернее, они дышали, пульсировали, напоминая теперь не черные омуты, а спрутов на холодном океанском дне. Мне показалось, что рядом со мной ведьма, но она заговорила, и вся неловкость тотчас исчезла. Она хищно облизывала губы, но и этот ее жест почему-то мне нравился.

Скрывая свою стыдливость, она жадно целовала меня, откровенно и захлебываясь шептала нежности. Да, она была стыдлива, но я не понял этого тогда. Понял, но много позже. Я же не помнил себя, мне казалось, что королева, снизошедшая до простого смертного, вдруг стала моей собственностью, отчего было и жутко, и радостно.

Утром я проснулся поздно, еще в постели вспомнил все свое вчерашнее приключение, улыбнулся и быстро встал. Удивительно хорошо и ново было осознавать себя в доме малознакомой женщины после ночи бурных ласк. Я искупался и отправился искать хозяйку. Она была на кухне и уже приготовила нам завтрак.

— Доброе утро, — пропела она, осматривая меня, словно за ночь я мог неузнаваемо измениться. — Горничная по выходным дням не работает, — пояснила она.

Я обнял ее, скользя руками по ее прекрасному телу, поцеловал в маленькую родинку на шее.

— Маргарита, — спросил я, — я смогу остаться у тебя еще на ночь?

— Рубль, — спокойно ответила она. Я отпрянул.

— Маргарита, дружок, — сказал я как можно ласковее, — зачем тебе этот дурацкий рубль? Ведь ты его выдумала, чтобы оскорбить и унизить себя. И меня тоже. Давай я принесу тебе огромный букет роз. И если тебя будет интересовать его цена, то она будет в десятки раз большей!

Она только отмахнулась от меня.

Весь день мы провели вместе. За плотными шторами ее спальни не было ясно — день на дворе или ночь. Под утро, устало целуя меня и прижимаясь к моей груди щекою, она закрыла глаза.

— Маргарита, будь только моей, — попросил тогда ее я.

Она горько рассмеялась.

— Вот еще! Глупости какие! Ты сможешь меня содержать? Ты сможешь мне снять дом? Обеспечить выезд? Наряды?

— Нет. Не сейчас. Но, может быть, через несколько лет…

— Через несколько лет, — перебила она меня, — я буду старухой с гнилыми зубами и сединой в волосах. Неужели я буду нужна тебе такой?

И так как я молчал, она продолжила:

— Этот мир принадлежит молодым и поэтому жестоким животным. Остальным в нем нет ни места, ни дела! И потом, через несколько лет меня просто не будет на этом свете. Мой сладкий яд действует верно.

— Маргарита, — в отчаянии прошептал я, — но ведь есть лечебницы…

— Я сама не хочу, — улыбнулась она. — Ах, не надо грустных глаз! Тебе-то что за печаль? Я не жалею! И ты не жалей! Просто я не хочу умирать старой. Я боюсь старости.

Когда я уходил, она все-таки настояла на том, чтобы я отдал ей два рубля за проведенные у нее ночи. Долго и страстно она целовала меня в прихожей, боясь расплакаться.

— Я приду к тебе, — пообещал я.

— Нет, — сказала она. Потом подумала и сказала. — Приходи.

Я поспешил на вокзал. Уже в вагоне подумал о том, что я подлец сразу по нескольким причинам. Во-первых, потому, что привезя даме письмо, очевидно, от любовника, который является моим начальником, я остался с дамой, совершив прелюбодеяние и возжелав принадлежащее ближнему своему. Во-вторых, я нарушил свое слово, данное юной барышне, и не пришел к ней в назначенное время. И в-третьих, что меня тяготило больше всего, я не зашел в храм Божий, как собирался сделать по приезде в город, и предпочел молитве рублевую женщину. Четыре смертных греха и две бессонные ночи не давали мне покою.

На перроне меня ждал начальник.

— Вы передали письмо? — спросил он, едва успев поздороваться.

— Да, — сказал я, пряча глаза, надеясь, что лгать мне хотя бы сегодня не придется, но я ошибся.

— Как она приняла его? — тревожно спросил он.

— Я передал через горничную, подождал ответа, но мне сказали, что ответа не будет, — сказал я, гладя ему в глаза.

— Так где же вы были два дня?!

— Вы сами дали мне разрешение задержаться, — возразил я.

— Действительно, — пробормотал он. — Иногда теряешь голову от всей этой суматохи! Вы не видели ее? Нет? Ну, может, оно и к лучшему…

Осенью мы вошли в тот самый город, он был наполовину покинут жителями, опустошен и грязен. Неизвестно на что надеясь, я направился по адресу, который запомнил, как «Отче наш». Я подошел к дому, но увидел во дворе других людей: играли дети, женщина возилась с крохотной собачонкой, мужчина курил. Я спросил у него про бывших жильцов. Он ничего не знал.

Наверно, я сильно изменился в лице, потому что женщина разволновалась, и меня пригласили войти в дом. Все вещи и мебель были на прежних местах, казалось даже, что еще сохранился запах ее дорогих духов. Казалось, она сейчас войдет в зал и скажет, что к ней приехали родственники. Но ее не было. Мне подали стакан ледяной воды. На меня смотрели с любопытством, но в то же время вполне доброжелательно. Я извинился за причиненное беспокойство, окинул в последний раз взглядом комнату, в которой первый раз увидел Маргариту, и ушел.

Николка окончил свой долгий рассказ и посмотрел на меня. Но в его глазах я не увидела ни раскаяния, ни сожаления, вероятно, он даже радовался, что более не встретил эту женщину. И я, в свою очередь, не ощущала, что проникла в чужую тайну, подсмотрела за чужой жизнью, подслушала чужой шепот…

Совершенно неожиданно брат спросил меня:

— И ответь же мне, Анна, ты счастлива?

— Не знаю, как тебе ответить, — призналась я. — А ты? Ты сможешь ответить себе на свой вопрос?

— Я видел настоящую любовь. Я отвернулась.

— Нет, это не та женщина, о которой я сейчас тебе рассказывал. Да… Кажется сегодня придется говорить только мне. Ничего, может, и у тебя найдется несколько откровенных слов… Забирайся на постель с ногами, а то замерзнешь. Ну, что ты стесняешься? Давай спрячемся под одним одеялом, как в детстве! Слушай, раз уж я такой страшный болтун сегодня. Случилось у нас затишье на несколько дней. Мы были рады выдавшейся свободной минутке. Письма писали, собирались у одного князя, не буду называть имени. Нам, молодым, были особенно лестны его приглашения. Сидим, скромничаем. Пьем водку. И вдруг заходит речь о любовных романах. Шутки, подробности… бог с ними! Обращаются к одному, а он — известный сердцеед. Назовем его господин N. Его спрашивают: «Чем-нибудь нас сегодня порадуете?» Молчит. «Сколькими красавицами пополнили вы свой победный список перед уходом на фронт?» — «Список моих побед, господа, — отвечает господин N, — завершается Ватерлоо». Встал и вышел. Мне потом рассказали, что у него даже фото есть. Но не в этом суть. Там, на оборотной стороне, — молитва. И пусть себе молитва, так ведь молитва — женщине! Вот тебе и история о любви. Но она и не жена ему вовсе. Бог знает кто.

— Что ж, такое часто бывает.

— Я вижу, ты разочарована?

— Но с чего ты взял, что это и есть настоящая любовь? — отмахнулась я. — Молись хоть дереву в лесу! Пиши молитвы хоть на заборе! Я не понимаю.

— Фамилия Любомирский тебе ни о чем не говорит?

Сердце мое упало, руки безвольно легли на колени.

— Кажется, это знакомый моего мужа, — ложь была тиха, глаза устремлены в пространство.

— И твой муж подарил ему твою фотографию?

— Перестань мучить меня! Откуда тебе известно про фотографию? Вадим Александрович тебе ее показывал? Говорил что-то про меня? Он ее потерял, быть может? И ты ее нашел?

Николка сдвинул брови, заговорил задумчиво:

— Фотография… Фотография… Как тебе объяснить… Тебе любой скажет, что там мы становимся фаталистами. И мало того, что фаталистами, но и фетишистами. У каждого есть маленький божок… У кого — благословление матушки, крестик на шнурке, у кого — локон жены в медальоне, просто подобранный на счастье камушек, найденный на дороге. Да любая мелочь, на которую никто другой и не обратит внимания. И главное — не потерять фетиш, иначе… смерть… — Он сделал паузу, вздохнул. — Мы отдыхали вповалку… Через час должно было быть наступление. Любимирский полулежал в кресле, рассматривал фотографию. Все знали, что у него есть некое фото, тоже фетиш, но никто его ни о чем не расспрашивал. И тут неожиданно кто-то произносит слова молитвы. Мы все обернулись. Перед Любомирским стоит Кирилл Маслов… Я тебе уже говорил о молитве, вот так ее неожиданно прочитали. А Кирилл в тот же день попал в отчаянную переделку и вышел из нее без единой царапины!.. Кто бы мог подумать! И все посчитали молитву чудодейственной. Смешно, скажешь? Может быть, и смешно. Только мы каждый день молились. Анна! Тебе — молились! Тебе, пойми! Безумие! Грех! А молились!

Я прижала руку к пылающему лбу.

Николка потер виски и обнял меня за плечи. Дурная мысль пронеслась в голове: эти руки обнимали чужую женщину, эти пальцы в восхищении скользили по ее телу.

— Анненька, — мучительно сладко говорил он, и мерещилось мне, будто сам демон искушения сидит рядом и вглядывается в душу мне ненасытными глазами, — возьми и убеги с ним.

— Что ты говоришь?

— Убеги. Брось мужа. Напишешь ему письмо, извинишься, объяснишь, что любишь другого мужчину.

— Это бесчестно. Прекрати.

— Любомирский любит тебя. И тебе нужен человек, с которым ты почувствовала себя… — он сделал паузу, обдумывая следующее слово, и слово было банальным, — женщиной.

— Николай, поздно уже говорить о Любомирском.

— Ты не сказала мне самого главного.

— Милый мой! Николка! Как я понимаю тебя! Но твои старания и слова напрасны. Я ничего не изменю в своей жизни. И не потому, что ленива или боюсь. Нет! Я сама ничего не хочу менять.

— Но почему, Анна? Объясни!

— Николка, ты идешь напролом. Так нельзя. Одно дело сказать — уйди от мужа, будь с другим. И совсем иное — уйти от мужа, быть с другим. Что мне греховное падение? Душными июльскими ночами я не находила себе места. Супруг подходил к моему креслу, трогал за руку. Я говорила про головную боль, недомогание, дурное расположение духа. Но однажды прямо сказала ему: «Заведите себе любовницу». Он вздрогнул. «Непременно», — пообещал он и больше не тревожил меня.

Летом много времени со мной был Вадим Александрович. И он, как ты сейчас, тоже был бесстыден. Говорил: «Поедемте в Париж. На неделю, на месяц, на всю жизнь. Вы и я. Ни о чем не задумываясь, возьмем и уедем! Хотите?» Я смеялась, говорила: «Ах, Вадим Александрович, конечно, хочу! Но не поеду!» Может, я не люблю его? Если бы любила — уехала бы, наверно. Отдалась бы ему в вагоне. Бродила по парижским улочкам, немая от счастья. Что же мне делать, если я не люблю Вадима Александровича? На какой шаг ты меня толкаешь? Боже мой, что я говорю? Да я все его письма ко мне помню! До строчки, да сгиба… Я люблю его. Люблю… Но Николка смотрел на меня с тревогой, недоумением и во всем его облике сквозила жалость ко мне. Нехорошая жалость — как к беспомощному существу, которое запуталось в собственных следах и теперь ходит по кругу.


Утром следующего дня я встала рано, решила принести Николаю чай в постель. Кухарка приготовила мне поднос, и я пошла на второй этаж, неумело балансируя на ступеньках. В дверях его комнаты я столкнулась с Таней. По тому, как поспешно она запахнула на груди шаль, я неожиданно поняла, что вошла в Николкину комнату она еще вчера.

Она замерла, опустив голову.

— Таня, — прошептала я. Я не поняла до конца, что произошло. Таня не могла… Николка не мог… Господи, все сошли с ума, и я в первую очередь. — Таня! — шепотом воскликнула я, перепугавшись за нее.

Она молчала, не глядя на меня.

— Он тебя обидел?.. Он… Что он сделал с тобою, бедная моя девочка?..

— Нет, — расплакалась она. — Нет, не вините его! Она принялась защищать Николку. Если бы я начала бить ее по щекам, это бы ее не удивило. Но я испугалась за нее. Боялась искренне и всерьез, зная хрупкость Тани и ее строгую мораль.

— Это я, — повторяла она. — Я сама пришла к нему! Сама! Он ни в чем не виноват! Простите! Простите меня, Анна Николаевна!

Я закусила губы.

— Как сама? — не поняла я. Поднос прыгал у меня в руках. — Не бойся, скажи мне правду, Таня. Он обидел тебя? Николай привел тебя в комнату силой?

— Нет, нет… Вы не поймете… Он — с войны. Под смертью ходил, смертью дышал. Он не имеет греха за собой в эту ночь… Я все на себя взяла. Устал он. Только женщина сможет спасти мужчину. Я увидела его и подумала, что если он приедет из дома на войну, то и погибнет тут же. Ему моих сил надолго хватит… Я ему все отдала. Вы простите меня…

И она, пошатываясь, ушла в свою каморку. Я проводила ее взглядом, действительно ничего не понимая. Вошла к Николаю в комнату. Поставила поднос на ночной столик, неловко звякнули блюдца и серебряные ложечки. На смятой постели Николай блаженно обнимал подушку. Услышав посторонние звуки, пробормотал.

— Не уходи, Танечка…

И увидел меня. Сел на подушках резко.

— Что ты так на меня смотришь, сестра?

С размаху я ударила его по лицу, но пощечина получилась смазанной и нелепой. И я разрыдалась.

— Таню жалеешь? — спросил он. — А кто бы меня пожалел. Не надо мне твоей жалости. Я ласки хочу! Просто, чтобы кто-то поцеловал и в глаза посмотрел без спешки! А ты — ледяная. Мимо смотришь. Своими мыслями занята. Любишь своего Вадима и люби сколько душе угодно. Только плохо у тебя получается. Ты — страдаешь, он — места себе не находит! Где счастье от вашей любви? Где оно? Ты виновата.

Скупая ты. От тебя тепла не дождешься. Сиди со своими прелестями до старости. А я в глыбу льда не желаю превратиться! Я Тане благодарен! Я ее никогда не забуду!

Он сидел на кровати — очень молодой и красивый, как языческий бог. Плечи его были широки и сильны, а на коже оставались еще следы смятой простыни.

— Может быть, и женишься на ней! Мезальянса в нашем роду еще не было! Может, откроешь моду на прислуге жениться! — сквозь слезы обиды крикнула я ему в лицо.

— Думаешь, ей нужны мои подачки, вроде женитьбы? Сама говорила мне, что Таня у тебя святая. Да она Богу одному принадлежит. Поэтому такая добрая и щедрая. Она за эту ночь все грехи мои замолила!

— Безумец! Зачем ты сделал такое!..

— Замолчи, ты не смеешь мне указывать. И только потому, что никого и никогда не сумела полюбить по-настоящему! Мой тебе совет — езжай к мужу! Не будет тебе счастья с Любомирским. Он бросит тебя через месяц. И правильно сделает! Ты — чужая для любви. Муж же твой — человек спокойный и обстоятельный. Он простит тебя и смирится со всем, только бы видеть тебя рядом с собою. Может, ты его и сумеешь немного полюбить. И оставь Любомирского! Отпусти его. Не виноват же он в том, что был идиотом, когда влюбился в тебя, совершенно не зная, кто ты на самом деле!


— Я думала, что ты — святая! — кричала я на Таню, будто она сама убедила меня в собственной святости. — Ты не святая, ты… ты — девка. Грязная девка! Ты спала и с моим мужем тоже? Отвечай мне!

— Нет.

— Грех тебе, Таня! Такой грех, что ты и в жизни его не отмолишь! Грех!

— Что вы мне о грехе говорите! Вы не Бог. И я не Бог. Только нету греха за мною. Нет! Слышите, Анна Николаевна! Грех — это когда без любви, а я шла к Николаю Николаевичу по любви и от любви! Из милосердия, из любви к вашему брату.

— Замолчи, — приказала я.

Пришел Николай. Оперся о косяк. Лицо грустное. Таня посмотрела на нас с ним. Начала собирать вещи в узел. Не смущаясь моего и Николкиного присутствия, положила белье, чулки, два платья, свою вторую шаль.

— Простите меня, коли что не так.

— Я отвезу тебя, Таня, — мягко сказал Николка, останавливая ее в дверях.

— Не надо, Николай Николаевич, — попыталась воспротивиться она.

— Отвези ее, Николка! — закричала я. — Отвези с глаз моих долой! Навсегда! Отвези ее в публичный дом, где место таким тварям, как она.

Не знаю, что на меня нашло. Злость с полной силой овладела мною. Мне казалось, чем сильнее я накричу на Таню, тем спокойнее на душе у меня станет. Но покой не приходил. Мне казалось, что Таня украла у меня тайком что-то важное, дорогое, милое сердцу. Я ненавидела ее. И не понимала почему.

Но потом я увидела в дверях гостиной ее и Николая, уже одетых, готовых уехать. И все поняла, с ужасом зажала рот ладонями, чтобы не закричать. Но крика все равно не было.

— Николка, вернись, — прошептала я, но шепот мой никто не услышал.

Я поднялась с трудом в свою спальню и сидела там без движения в старом глубоком кресле, пока за окном все предметы не слились в одно темное месиво. Я поняла причину своей ненависти к Тане. И мне было страшно признаться в абсурдности причины. Таня отняла у меня Николку. До сей ночи он был только моим, и ничьим больше. Бог с ней, любовницей, с которой он расстался. Я никогда не видела ее и вряд ли увижу! Но Таня! Хлопотливая и молельная девушка, которая с легкостью жертвовала собой ради меня, не должна была так грубо оступиться. Николка только мой, и не надо отнимать его в стенах моего же дома. Я люблю его, и никто не сможет его полюбить сильнее меня! Никто не имеет права смотреть на него, дышать тем же воздухом, что и он, если я не разрешу этого! Но Таня посмела! Ревность заглушила во мне голос разума, ревность жестокая, черная, неблагодарная, убила все. Породила на пепелище ненависть. Обрушила на меня зловонный поток грязи.

И Николка тоже хорош! Принять у себя мою служанку! Мою служанку! И я поняла, что не мезальянс Николкин меня страшит, а то, что близкие мне люди отняли у меня друг друга. И Таня, моя Таня, моя горничная и поверенная моих полночных тайн, принадлежит теперь не мне, а Николке!

Я очнулась от стука в дверь.

— Анна Николаевна, ужинать подавать?

— Николай Николаевич приехали?

— Нет.

— Тогда не надо.

У меня отняли самое дорогое — Николку и Таню. Отняли? Ведь брат останется моим братом, даже если уйдет на войну вновь или женится, возвратясь с войны. Он любит меня! Кто же в силах отнять его у меня? Но голос ревности вновь оказался сильнее. Он будет делиться любовью с другой женщиной! И то. что раньше было моим безраздельно, — его любовь, будет делиться, дробиться, мельчать. Любовь должна литься к одному человеку, а не делиться между многими.


Я не спросила у Николая о Тане, когда он вернулся. Но ночью мне приснился отвратительный сон, который меня растревожил. Мне снилось, будто я поднимаюсь по грязной, заплеванной лестнице со скользкими и высокими ступенями. За тонкими стенами жили люди, слышались голоса, обрывки криков и ругани. Я не знала, что делала здесь. Вышла, однако, на площадку и постучалась в дверь. Из нищей комнаты вышла девушка со следами помады на губах. Она брезгливо осмотрела меня.

— Будь осторожна, — сказала она вглубь комнаты. Оттуда не отозвались.

Я вошла. Увидела вытертый половичок на полу, чисто выскобленные полы вокруг, разбитый диван, служивший, очевидно, постелью, без полога, стол. В углу была икона.

— Что вам? — около печи с изразцами стояла Таня. Платье на ней было серым, румянец со щек сошел, будто краски платья его растворили. Она прижимала к груди руки, словно защищаясь.

— Ты тут живешь? — спросила я.

— Да.

Я выглянула в окно. Там бежала быстрая, мутная до желтизны, река, неся щепки и ветки. Поток ее был быстрым и гремел. Мне стало не по себе.

— Вы ступайте домой, Анна Николаевна, — сказала озабоченно Таня.

— Ты ждешь кого-то? Она опустила глаза.

— Я — грязная девка, не надо вам со мною и говорить. Я грехов своих не отмолю уже. Поздно. Уходите!

Николая провожали всем домом. Бабы совали ему в руки бумажные иконки. Николай, простившись со всеми, повернулся ко мне.

— Тебе, Анненька, — сказала он, — сейчас лучше вернуться домой. Пожила тут, отдохнула. Возвращайся.

— Я вернусь. Через неделю, обещаю тебе.

— О Тане не хочешь меня спросить? Ты о ней и словом не обмолвилась.

— Не буду я тебя ни о чем спрашивать.

— Как знаешь. Дай бог тебе счастья, Анненька. Мы обнялись, и я безутешно расплакалась у него на плече.

— Ничего… — повторял он. — Ничего. Не плачь!.. Я обязательно напишу тебе письмо, как только случится свободное время. Жди. И ты мне напиши! Знаешь, как там твоих писем не хватает! Казалось бы — вчера пришло, а уже нового ждешь!..

— Я напишу! — сквозь слезы пролепетала я.

— Прощай, Анненька! — сказал он и потом много раз целовал мое заплаканное лицо.


И потом начались снегопады. Густой белый вихрь царил за окнами, словно приказывая сидеть на месте и никуда не двигаться. И я подчинилась его воле. Присела у окна и начала вспоминать — то ли в полудреме, то ли наяву, — всматриваясь в снег и не замечая, что комнату уже заливает густая иконная темнота.

Полная няня, с простым русским лицом, держит на руках младенца, а я прошу ее:

— Нянюшка, покажи мне снова Николеньку! Я хочу поиграть с ним.

— Голубушка моя, — отвечает та, улыбаясь, — братик еще маленький, он не будет играть с вами.

— Почему, нянюшка? — тяну я, привставая на цыпочки.

— Потерпите, моя голубушка, вот вырастет братик, еще наиграетесь вместе.


Очень красивая маман красит губы у большого зеркала, а я тоже пытаюсь увидеть себя, я встаю на мягкий пуфик, но, пошатываюсь, хватаюсь руками за воздух, падаю и сметаю почти все с туалетного столика — на ковре просыпанная пудра, пролитые духи. Маман в ужасе, гнев искажает ее лицо почти до неузнаваемости.

— Дрянная, гадкая девчонка! — кричит она на меня, и я начинаю плакать, полная раскаяния за содеянное.

В дверях появляется нянька с испуганным Никол кой на руках.

— Почему ты не смотришь за ребенком?! — кричит на нее маман.

— Простите, барыня, — начинает оправдываться та, но маман топает ногой и выходит из комнаты.

Я еще плачу, у меня ушиблена коленка, мне обидно. Глядя на меня, начинает плакать Николка. В окно я вижу, как уезжают в гости родители.


Весна, пышные кусты сирени, какой-то удивительный звон в свежем воздухе. Я смотрю в сумеречное небо, мне нравится острый месяц, теплые звездочки.

— Нянюшка, — спрашиваю я, — отчего звезды меняются?

— Ничего не меняется, — отзывается та.

— Нет, нет! Зимою звезды холодные и сверкают, а сейчас горят тихо.

— Глупая девочка… — бормочет маман, прислушиваясь к моим рассуждениям.

Я долго смотрю на нее и все-таки говорю:

— Вы просто не знаете! — и поворачиваюсь к няне. — Нянюшка, отчего звезды меняются?

— Видно, Господом так заведено, дитятко, — тихо и покорно говорит она. — Все, что на земле и на небе есть — все в Его власти.

— Пора Анне нанять гувернантку, — заявляет маман отцу. — Иначе эта дура научит ее…

Около ног маман играет Николка.


Потом — первая влюбленность. Мне было лет семь или восемь, ему — на десять лет больше. Он был каким-то родственником соседей, приезжал вместе с ними однажды к нам, и я еще долго не могла его забыть, хотя в памяти быстро стерлись черты его лица. Помнилось только, что он сказал мне: «Ты — маленькая русалка!»

Потом — первая любовь. Влюбилась я в кузена маман, он был лет на двадцать старше меня, звали его Петр Николаевич. Я по неловкости своей, будучи с ним наедине, разбила вазу в гостиной, жутко засмущалась — так, что поранила палец об осколки. Он сказал, что ничего не скажет моим родителям, и занялся моим порезом. От его прикосновений мне было особенно хорошо, и я, набравшись смелости, спросила:

— Отчего вы так редко бываете у нас?

— Вы бы желали видеть меня чаще? — спросил он и улыбнулся.

— Да. Вы — добрый. Для чего-то возитесь со мной и моим пальцем.

В его волосах сверкало несколько седых волос, но глаза были молодыми и удивительно привлекательными.

— Но не могу же я оставить самую красивую барышню в округе! — сказал он.

С того для я начала страдать от ревности — Петр Николаевич был женат и имел троих детей, а мне было всего четырнадцать… И все в нем мне казалось идеальным: и то, как он говорит нараспев «Аничка!..», и то, как он смотрит на меня, и как держит себя с другими людьми.

Вскоре он уехал с семьей в Англию. Когда он приехал прощаться, родители устроили большой ужин, отец и маман беседовали с ним и его женой, дети гонялись вместе с Николкой по двору, забыв о правилах хорошего тона. Я, как молодой дикий зверек, всех сторонилась.

Но Петр Николаевич нашел для меня минутку, когда рядом никого не было.

— Иди, иди ко мне… — тихо сказал он, протягивая мне руки.

И я с радостью шагнула к нему в объятия, всего на мгновение, чтобы впервые почувствовать себя женщиной…


Вскоре приехал Александр Михайлович. Его приезд не был шумным, Степан открыл ему двери, взял верхнюю одежду и сказал, что я в зале. Я слышала голоса, но видения детства и отрочества были столь яркими, что я не обратила на разговоры в вестибюле никакого внимания.

— Здравствуйте, Анна Николаевна, — сказал супруг, подходя ко мне.

— Добрый день…

— Я приехал за вами. Будет вам ребячиться… Поедемте домой, — спокойно и обстоятельно, как говорят с очень маленькими детьми, сказал он, даже не присаживаясь.

Я не смотрел на него, сказала куда-то в пустоту.

— Зачем вы приехали? Зачем вы просите меня вернуться? Не все ли вам равно — будет ли официальный развод или мы просто прекратим жить в одном доме? Я могу жить и здесь.

— И вас не пугает перспектива остаться в провинциальном заснеженном доме?

— Я не знаю, — призналась я.

— Думаю, что вам стоит вернуться в наш дом.

— И вы готовы простить мне мой дачный роман? — с вызовом спросила я, сама не понимая, зачем я говорю эти слова.

Александр Михайлович огляделся. Он не приезжал сюда с тех пор, как состоялась наша с ним помолвка.

— Дачный роман? — переспросил он. — Конечно, я вам его прощаю. Нет ничего проще, чем простить то, чего не было.

— Почему? — со слезами спросила я на высоких нотах. — Почему вы мне не верите?

Он устало посмотрел на меня и сказал:

— Потому что вы — страшная фантазерка, моя дорогая. Вам нравится играть в роковую женщину. Но давайте на время сделаем антракт.

Я расплакалась, прижимая ладони к лицу. Он был рядом, но не утешал, даже не говорил ни слова.

— Я никуда не поеду с вами!.. Я буду жить здесь!.. Я не хочу никого видеть!.. — сквозь слезы говорила я. — Я умру!.. Я покончу с собой!..

Отняв руки от заплаканных глаз, я увидела, что Александр Михайлович стоит около окна, смотрит на метель и курит. Не слыша моих всхлипов, он повернулся.

— Давайте попьем чаю, — как ни в чем не бывало предложил он. — Нам надо еще ваши вещи упаковать, духи и прочая, прочая… Кстати, вы очень хорошо выглядите, Анна Николаевна. Видно, провинция идет вам на пользу… Через два дня, когда мы уже будем дома, весь город будет только и говорить о вашем удивительном цвете лица!..


Я чувствовала себя неловко, поэтому всю дорогу до станции молчала и даже не смотрела на Александра Михайловича, тот, в свою очередь, не обращал на меня никакого внимания, напевал что-то едва слышно и много курил. Но в поезде он вышел из своей задумчивости и вспомнил, что я рядом.

— Анна Николаевна, если не секрет, не могли бы вы поделиться, чем вы занимались в мое отсутствие?

Я подняла на него глаза, но так и не смогла определить точно, смеется ли он надо мной или его вопрос продиктован искренним интересом.

— Приезжал Николка, — очень сдержанно ответила я.

— Об этом я знаю.

— Как? — не на шутку удивилась я. — Откуда вы могли узнать?

Александр Михайлович подмигнул мне.

— Николай Николаевич почтил меня своим присутствием раньше вас. Конечно, он не сказал вам о своем визите ко мне, чтобы вы не дулись на него. Но вы не должны обижаться: никто не виноват, что по сетке железнодорожных путей я находился к нему ближе, чем вы.

Я была неприятно поражена.

— И как долго у вас был Николка?

— Переночевал одну ночь. Но не переживайте вы так!..

— И наверно, он опять наговорил вам несусветных глупостей относительно меня?

Поезд качнуло, я ухватилась за бархатную обивку дивана.

— Нет, что вы! Он был слишком уставшим для того, чтобы философствовать, — ответил Александр Михайлович.

— Видно, он неплохо отдохнул, так как со мной… — поезд опять качнулся, как бы предостерегая меня от лишних слов, но я была в негодовании и поэтому продолжила: — Кстати, если вам интересно знать, Николка предлагал… скорее, советовал мне бросить вас и убежать с любовником куда глаза глядят!

— В самом деле?

— Да, да!

— Ну, его можно понять. Я бы тоже вам предложил нечто подобное, только вы обиделись бы на меня, поэтому я никуда вас от себя не отпускаю! Более того, бегу вслед за вами, везу вас обратно в свой дом.

— Очень мило с вашей стороны!..

— И даже мысли не допускаю о ваших любовниках. Вы для меня, как жена Цезаря, выше всяческих подозрений!

— Какое благородство!..

— С вашей стороны, прежде всего. Другая женщина на вашем месте и вправду бы наставила мне рога. Или сбежала с благословления брата. Вы же тихо и примерно дождались меня в родительском гнезде в обществе портретов не менее благородных предков. Это достойно уважения.

— Действительно?

— Возможно, даже будет воспето в народных песнях. Хотя вы не любите фольклора. Скажем так, Алексей Петрович возьмется за литературную обработку данного сюжета.

— Может быть, вы предложите более достойную кандидатуру? — попросила я.

— Позвольте, но больше никто из наших общих знакомых не пишет стихов.

— Надо свести новые знакомства, — предложила я.

— Пожалуй, — сказал Александр Михайлович, замолчал и начал смотреть в окно.

За окном все было белым и ровным. Настолько белым, что мне не верилось, как снежная белизна по весне может превратиться в воду и уйти под землю.

— Я ведь тоже не терял времени даром, — сказал мне Александр Михайлович. — Думаете, мне приятно было сознавать, что моя супруга в истерике уезжает бог знает куда — в давно заброшенный дом, неизвестно зачем, неизвестно как надолго… Я был жесток с вами. Простите меня. Простите мою недоверчивость к вам. Скорее всего мой поступок был продиктован не чем иным, как ревностью, но теперь-то я понимаю, что не имел права вас ревновать… Естественно, если бы вы полюбили другого мужчину, то я бы и слова вам не сказал против и отпустил бы вас навстречу новому счастью… Ведь, полюбив, вы бы сказали бы мне о новых чувствах? Не стали бы мучить себя и меня ненужной ложью?..

Произнося последнюю фразу, он смотрел в сторону, и мне подумалось: муж дает мне место для отступления, но будь я даже изменницей и скажи сейчас: «Я чиста перед вами», он бы поверил, потому что сам нашел мне оправдания и слова для них.

И я ничего не стала говорить Александру Михайловичу — вовсе не от жестокости, а оттого, что слишком много лжи окружило меня за последнее время, и я начала ее бояться, как дети боятся темных углов, чуланов с пауками и нянькиных сундуков, полных ненужного тряпья.


Глава 10 | Страсти по Анне | Глава 12