home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

Второе Николкино письмо меня испугало.


«Прости меня, моя дорогая Анненька, за все мои грехи — большие и маленькие, за совершенные и несовершенные, — писал он. — Не спрашивай ни о чем — просто прости. Мы все под Богом ходим, и только один Бог ведает — как долго. Я жив и здоров, за меня не волнуйся, просто молись. Мне, кроме твоих молитв, больше ничего не надо, только знать, что ты счастлива, вот и все мои желания.

Поклонись от меня Александру Михайловичу. Честь имею.

Николай».


— Как понимать Николку? — спросила я Александра Михайловича, прочитав ему письмо.

— Как? — переспросил он. — Понимайте буквально.

— Вероятно, случилось что-то серьезное.

— Вероятно. Просто ваш брат, Анна Николаевна, повзрослел, — сказал Александр Михайлович, закуривая.

«Повзрослел, — подумалось мне, — Боже мой, знать бы, через что он прошел, взрослея…»


От Вадима Александровича приходили письма не так часто, как от Николки, но каждое письмо было праздником. О том, что Любомирский пишет мне, мой супруг, как я думала, не знал: вся корреспонденция приходила в полуденное время, когда его не было дома.

«…Я знаю, — читала я в очередном его письме, помеченном серединой сентября, — что вы ничего не измените ни в себе, ни в своей жизни. Фамильная честь для вас важнее счастья. И — простите. Пишу так, как будто виню вас. Но я не могу больше ждать изо дня в день ваших писем, молиться на них, вглядываться в строчки и угадывать среди них ваш взгляд. Я не могу больше целовать ваши конверты, вдыхать едва оставшийся аромат ваших духов. О, если бы вы отпустили меня! Я бы уехал на край света, в провинцию. Завел бы жену, воспитал бы четверых детей, только скажите — прощайте…»

С досадой я отложила письмо. «Что за жестокие слова! — подумала я, прижимая руки к вискам. — Да, я не изменю ничего в своей жизни. Но позвольте мне любить вас! Только любить! И я ничего не попрошу в ответ. Женитесь, уезжайте на край света, но позвольте мне думать о вас, видеть вас в снах, перечитывать ваши письма. Позвольте мне волноваться и молиться за вас!»

Я положила перед собой лист бумаги и открыла чернильницу. Нашла перо в ящике стола. Надо написать ответ. «Добрый день, Вадим Александрович! С радостью…» Нет! «Милый мой Вадим Александрович!» Что за фамильярный тон! Как мне написать о своих чувствах? Как мне дать понять этому жестокому человеку, что я не желаю расставаться с его тенью? Почему я должна забыть его поцелуи? Это несправедливо! Почему, в конце концов, он требует от меня всего этого?! Я взяла новый лист и вывела без слов приветствия: «Я вас не отпускаю».


Вечерами Александр Михайлович читал газеты, хмурился, курил уже в моем присутствии. Я просматривала списки погибших, Таня обычно стояла рядом, за моей спиной.

— Нет, — как счастливое заклятье произносила я.

— Слава Богу, нет!.. — говорила Таня и уходила. Я откладывала газету, брезгливо осматривала свои руки.

— Ненавижу типографскую краску! Каждый раз руки словно в саже! Отвратительно! Что за мука читать списки…

Или делилась с супругом горьким новостями:

— Кстати, видела имя сына Елизаровых, Георгия. Не знаю, как переживет гибель Георгия Наталья Кирилловна. Александр Михайлович, вы помните его? Такой тихий приветливый юноша!.. Кажется, у него была невеста. Нелегко.

С каждым днем я видела все больше знакомых фамилий.


От Николки письма стали приходить реже. От Любомирского в октябре пришло всего одно.


«…Видел вас во сне. Вы были очень красивой, как тогда, когда мы гуляли у пруда. Вы смеялись и олицетворяли само счастье. Но мой сон прервали грубым толчком, и я отправился переводить показания какого-то австрийского офицера. Я должен был спросить его про укрепления и боеприпасы, но почему-то спросил, есть ли у него семья. Мы беседовали с ним довольно долго. Он показал мне фотографию своей жены в медальоне. На этом наш разговор прекратили. Пришлось вновь вернуться к действительности. Австриец сразу побледнел, потускнел. Уходя, я приободрил его как мог. Наверно, мужчины во всем мире одинаковы, они уходят на войну с фотографиями любимых женщин вместо того, чтобы сохранять мир и видеть женщин рядом. Не обращайте внимания на мои слова, я с утра сегодня занудствую.

В прошлом письме я имел дерзость написать то, что написал. В этом же прошу совсем противоположного — отвечать мне и сообщать о своих планах. Простите, милая Анна Николаевна, это нервы. Я не понимаю, что со мной происходит. Я вдруг очень устал. Когда закончится война (это — ключевая фраза, мы все говорим только о том, что будет, когда закончится война), приду домой, поселюсь в деревенской глуши и начну крапать стихи. Вы, конечно, со мной не поедете… И это совершенно правильно. У вас — муж… Прекрасный человек, надо признать! Я же в провинции женюсь (женитьба становится уже навязчивой идеей!), растолстею и буду ходить по пятницам в баню.

Вы, верно, уже заскучали, что ж — разрешите откланяться. Целую ваши теплые ладони. Я вам не говорил никогда, потому что не понимал, в чем дело. Я только сейчас понял — у вас удивительно хорошие руки. Когда вы дотрагивались до меня, я чувствовал их тепло и силу. Добрую силу, без которой я не смог бы жить на свете, если б не знал, что она есть. Всегда ваш

Вадим Любомирский».


Мысли мои сначала крутились вокруг счастливых летних дней. Затем незаметно перешли на будущую женитьбу Вадима. Конечно, я не остановлю его. И зачем мне надо его останавливать? Смысл? Нет смысла! Но я воистину хочу, чтобы Вадим любил меня, и никого больше.

Нет, в деревню он не поедет. Что за глупости приходят в голову! Он умрет там со скуки без вечных знакомых, без светской жизни и восхищенных взглядов дам. Значит, мы все-таки будем видеться. Интересная перспектива.

Ревность жила в моем сердце, но я не желала ничего дурного моей еще не существующей сопернице. Я уже заранее даже любила его будущую супругу, хотя совершенно не представляла ее себе. Наверно, очень молодая. Вероятно, мы будем дружить семьями. Карты, вино, ужины… А потом я замечу округлившийся живот мадам Любомирской. Господи, дай мне сил пережить радость и счастье другой женщины без гнева и слез.

И никто не спросит о том, что будет с нами — с Вадимом Александровичем и мною. Никого не заинтересует, почему мы не встретились раньше, чтобы соединить судьбы и руки. Зачем вопросы? Мы с Любо-мирским совершенно чужие люди. И — Боже ты мой! Как я буду завидовать его счастливой маленькой супруге! Никогда мне не взять на руки в ворохе кружевных пеленок темноволосого ребенка!.. Никогда мне не прильнуть на рассвете ко лбу любимого!..


В непонятном расстройстве я быстро просмотрела списки в газете. Таня неизменно была рядом со мной.

— Списки с каждым днем все длиннее и длиннее!.. — пожаловалась я ей. — Кажется, нет. — Я посмотрела еще раз в газету. — Нет.

— Ох, Господи, спаси и сохрани, — тихо сказала Таня.

— Таня, страшно, когда можно увидеть имена самых близких людей здесь.

— Я за Николая Николаевича каждый день молюсь, — живо сказала она. — А Александр Михайлович, слава богу, дома.

Я закрыла глаза и закусила на мгновение губы. Таня строго оглядела меня и прошептала, не желая верить своей догадке:

— Или вы говорили о… Вадиме Александровиче тоже?..

— Тише, Таня… — умоляюще сказала я. — Не надо, прошу тебя!..

Но Александр Михайлович стоял в дверях. Я вздрогнула, увидев его.

— Таня, — сказал мой супруг негромко, — оставь нас.

Таня бросила на меня взгляд и ушла.

— Вы хотели бы поговорить со мною? — спросила я Александра Михайловича.

— Если у вас есть желание разговаривать, — сухо ответил он.

Он прошел к окну, потом — к дивану, но не присел. Осмотрел меня, спросив разрешения, закурил. Его пальцы нервно дрожали.

— Анна, — начал он тихо, — я думаю, вы прекрасно понимаете, о чем я хочу поговорить. Мне надоело жить так, словно я ничего не знаю. Согласитесь, глупо притворяться и делать вид совершеннейшего идиота.

— О чем вы?

Он резко отвернулся, его скулы обозначились под гладко выбритой кожей, но голос остался ровным:

— Анна, неужели вы полагаете, что мне неизвестно о письмах Любомирского к вам?

Сердце в груди замерло и застучало в два раза быстрее обычного.

— Что еще вам известно? — спросила я, чувствуя, как алый румянец заливает мне лицо.

— А ничего мне больше неизвестно! — выкрикнул Александр Михайлович. — Достаточно! Мне надоели сочувствующие взгляды! Мне надоели перешептывания за спиной! Мне надоело замечать, что вы что-то от меня прячете! Мне надоело видеть, как господа поджимают губы, здороваясь со мной, а дамы жеманятся и хихикают.

— Что вы такое говорите!.. — перебила его я.

— Весь город только и говорит, что о вашем дачном романе. С прогулками, с катаниями по пруду, с поздними визитами с обеих сторон.

Я пошатнулась. Как?.. Каким образом?..

— Надеюсь, что у вас хватит ума не отрицать очевидного! — зло бросил он.

Мне показалось, будто невидимая душная шаль окутала меня и тянет в бездну забытья и сна.

— Ответьте мне, Анна! — Александр Михайлович наклонился ко мне. — Ответьте хоть что-нибудь!

— Нет, — сказала я.

Александр Михайлович быстро ходил по гостиной, нервно курил, ронял пепел на ковер. Видимо, эта беседа давалась ему нелегко. Тем более что приходилось говорить только ему, а я молчала. Минут пять прошло для меня в состоянии оцепенения, и снова Александр приблизился ко мне и сказал:

— Анна, скажите, вы не боялись летом, что я смогу догадаться о ваших отношениях с Вадимом Александровичем?

— Я не понимаю вас, — прошептала я, поднимая на него взгляд.

— Не понимаете? Или не хотите понять? Или предпочитаете видеть во мне тихого и покорного рогоносца? Я не буду с вами лукавить, Анна. Для меня не было секретом то, что Вадим Александрович ухаживал за вами. Я хорошо его знаю… знал… И когда он появился, то мне подумалось, что вы им непременно заинтересуетесь. И тогда я решил — лето, отсутствие мужа… Вы — молодая и красивая женщина, совершенно несчастливая в жизни семейной… А почему бы и нет?.. Пусть вы измените мне. Но хотя бы не с каким-нибудь солдафоном, а с человеком, который не будет трепать вашего имени и хвастать дачной победой. Вадим Александрович показался мне идеальной кандидатурой на роль вашего любовника. Я уже заранее уступил вас ему. Узнай я наверняка о вашей связи с Вадимом, я бы принял это известие спокойно. Я был готов к нему. Но…

Я расплакалась.

— Зная Вадима Александровича как человека, способного ответить за свои поступки, я ждал от него чего-то, — продолжил супруг. — Ждал, что он попросит развода для вас. Еще в июле мне казалось, что вы непременно уедите с ним в Мюнхен… Но случилась война… Сейчас уже средина осени… И я, обманутый муж, знаю, что вы получаете письма с фронта не только от брата… И молчу!.. И вы живете в моем доме, как будто ничего не произошло. Скажите, вы остались со мной на какой-то неопределенный срок, пока Вадим Александрович не снимет для вас дом?.. Или до окончания войны? Или ваш роман окончился вместе с летом?

— Нет! — сквозь слезы крикнула я. — Вы не можете так говорить!.. Вы сами признались!.. Вы были…

Так вот почему вы делали такой отрешенный вид по приезде на дачу! Вы, оказывается, все решили…

У меня начались судороги, прибежала прислуга, Таня принесла мне холодной воды, кто-то еще — холодное полотенце на лоб. Александр Михайлович немного понаблюдал за суетой вокруг меня и ушел в кабинет — неспешно и прямо. Мне хотелось его окликнуть, но голос куда-то пропал.


И вот на следующий день после разговора с супругом к нам зашел Егорушка. Я слышала его веселый голос, но не спустилась, подумав: «Одни мальчики сейчас на фронте, а у других только развлечения на уме! Даже не спущусь поклониться! Скажусь больной».

И тут же в комнату постучалась Таня.

— Анна Николаевна, — сказала она, проходя, — вас Александр Михайлович просят спуститься.

— Что? Просят?..

— Просят.

— Глупости какие!.. Не спущусь! Я больна, у меня истерика! И кажется, он знает почему! И кажется, он является одной из причин моего дурного самочувствия.

Таня опустила голову.

— Там…

— Знаю, — тут же перебила ее я, — там Егорушка! Не желаю его видеть!

— И что мне передать Александру Михайловичу?

— Что я сказалась больной! — настаивала я на своем.

Но через десять минут Александр Михайлович сам постучался в мою комнату.

— Боже мой, — недовольно сказала я, — я просила меня не беспокоить! Что вам угодно?

— Анна Николаевна, прошу, оставьте на время ваши капризы, — строго сказал супруг, — спуститесь к ужину. Я бы вас ни в коем случае не побеспокоил бы, но Егорушка очень желает видеть вас.

— У некоторых людей есть неприятный талант — являться не вовремя, когда их совершенно никто не ждет, — заявила я.

— Он не будет долго раздражать вас своим присутствием, — заверил меня супруг. — Он заехал попрощаться.

— То есть как — попрощаться?.. — растерялась я.

— Присоединяйтесь к нам и узнаете все новости, — сказал Александр Михайлович.

Егорушка встретил нас у подножия лестницы.

— Господи! — воскликнула я, едва узнав его. — Егорушка! Вы ли это?

— Добрый вечер, Анна Николаевна! — с веселой улыбкой поклонился он.

Он был в форме, очень коротко стрижен и был неузнаваем. Я протянула ему руку. Егорушка поцеловал мои пальцы.

— Вот и помирились… — тихо сказал Александр Михайлович.

— И что дальше, Егорушка? — спросила я.

Мы прошли в столовую, я неожиданно для себя разволновалась. К еде даже не притронулась. Только смотрела на него не отрываясь.

— Дальше? — переспросил Егорушка. — Я же на фронт еду, вы, вероятно, и так поняли.

— Но вы не должны…

— Охотником еду!

Александр Михайлович закурил. Егорушка быстро взглянул на него и снова обернулся ко мне.

— А что? Почему нет? Я же еду без песен и патриотических выкриков. Просто понял недавно, что здесь мне делать нечего. Из университета я ушел. Скучно. И на войне, даст Бог, на что-нибудь сгожусь. А если судьба погибнуть — то обо мне плакать некому. Матушка меня прокляла. Он усмехнулся.

— Что вы такое говорите, Егорушка! — воскликнула я.

— Не обращайте внимания, — сказал он. — Матушка — дама импульсивная. Воспитать меня не сумела, вот и додумалась до проклятий.

Александр Михайлович молчал, беседовали мы с Егорушкой долго, а супруг просто слушал и много курил.

Часы пробили одиннадцать.

— Надо идти, — сказал Егорушка.

— Я провожу тебя, — проговорил медленно Александр Михайлович.

— Стоит ли?

— Хотя бы буду точно знать, что ты уехал, — нервно пошутил супруг.

Егорушка рассмеялся, поднялся из-за стола.

В гостиной, еще не одеваясь, он как-то нерешительно помялся, обернулся ко мне, словно желая что-то сказать.

— Егорушка?

— Анна Николаевна, разрешите попросить вас!.. — со смущенной улыбкой сказал он.

— Да, конечно!.. Может быть, вам подарить платок? — улыбнулась я. — Я буду вашей дамой сердца, если вы хотите… Помните?..

Егорушка слегка покраснел.

— Помню… Но… Благословите меня, Анна Николаевна! — решился Егорушка.

Я прижала пальцы к вискам. Мальчик опустился передо мной на колени, я перекрестила его, он перехватил мою руку, надолго прильнул к ней губами.

— Я не боюсь, — тихо сказал он. — Наверно, это плохо.

— Храни вас Бог, Егорушка, — сквозь слезы прошептала я.

И еще через несколько дней пришли дурные вести — погиб Сергей Иванович. Я пропустила его имя в списках, поэтому ничего не знала о случившемся. Известил меня Александр Михайлович.

— Надо съездить к Марии Владимировне, — сухо сказал он.

— Марии Владимировне?.. — не поняла я.

— Так зовут супругу Сергея Ивановича, — мрачно ответил Александр Михайлович. — Вдову…

Я замялась.

— Только не говорите мне, что некоторые новости приходят не вовремя и у вас совершенно нет никакого желания сочувствовать женщине, имени которой вы даже не удосужились запомнить.

— Что вы такое говорите! Вы оскорбляете меня! — заметила я.

— Надеюсь, вы все-таки не вынудите меня наносить визит одному? — спросил он.

— Я буду готова через час, — едва сдерживая гнев, сказала я.


В доме Сергея Ивановича было несколько визитеров, которых я не знала, но их знал Александр Михайлович. Через анфиладу комнат где-то в глубине дома мигали свечи. Пахло ладаном.

Александр Михайлович держался со мной отчужденно, словно едва знал меня. Мне было тоскливо. Вскоре к нам спустилась Мария Владимировна. Выглядела она ужасно: с воспаленными глазами и сухой кожей, она казалась сорокалетней женщиной.

Под огромной шалью просвечивали уже размытые очертания талии, готовой превратиться в живот.

Она беседовала с нами совсем недолго, иногда смотрела на меня ревниво и неприязненно. Когда мы начали прощаться, Мария Владимировна задержала меня и сказала тихо, чтобы никто не смог услышать:

— Сколько я о вас слышала и не верила, что вы такая… А теперь понимаю! Вам легко — вы холодны к страстям человеческим… Не обижайтесь на меня за сказанное. Сейчас я только и могу это сказать — и вы простите! Вы не посмеете не простить! Знали бы вы, сколько слез я из-за вас пролила в горькой ревности!.. Но — все пустое… Сергей Иванович так о тех слезах и не узнал. Бог ему простит, а я уже давно простила. И вам простила. Вы счастливая, Анна Николаевна!.. Вы счастливы своей холодностью. Только я счастливее вас. Даже сейчас, в своем горе, все равно счастливее. — Лоб ее покраснел, на висках бились тонкие жилки.

Я смотрела на нее, некрасивую, готовую расплакаться, и поняла, что почти ненавижу ее. И тут вмешался Александр Михайлович.

— Простите, Мария Владимировна, — сказал он быстро и уверенно. — Вам следует сейчас позаботиться о себе и отдохнуть. Мы непременно заедем на днях.

— До скорой встречи, Александр Михайлович, — сказала она, прощаясь только с ним. Мне она кивнула и медленно пошла на второй этаж.


Казалось бы, погиб человек. В течение нескольких лет он бывал в нашем доме, ухаживал за мною с завидным постоянством, дарил мне цветы, но я не чувствовала ни боли утраты, ни сожаления. Единственное, что меня трогало и обижало, — слова Марии Владимировны. Но и к ней, и к ее жалкому положению я также не испытывала сострадания.

В какой-то момент я подумала, что мы продолжаем быть соперницами даже после смерти Сергея Ивановича, но постаралась отогнать от себя крамольные мысли. «Но она сама!.. Она первая заговорила!.. — думалось мне. — Что она хотела услышать от меня — слова раскаяния? Признания в чем-то? » Мне и в голову не приходило, что поступок Марии Владимировны был продиктован отчаянием молодой женщины, которую всегда сравнивали с другой.

За упокой души Сергея Ивановича я не молилась. Мои молитвы были только о живых. Наверно, потому, что в моем сердце безраздельно властвовали Ни-колка и Вадим Александрович, и тревога за них не оставляла мне сил беспокоиться еще за кого бы то ни было.


Глава 9 | Страсти по Анне | Глава 11