home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ШКОЛА

Из Престонпанса Скотт вернулся под родительский кров на площади Георга, где прожил до самой женитьбы, состоявшейся в 1797 году. Превращение из обожаемого внучка и племянника в одного из отпрысков большого семейства — у него были четверо братьев и сестра — проходило не гладко, и Скотт позднее говорил о «тайных муках», которых ему стоило приспособить характер к новым обстоятельствам. Но с матерью у него было полное взаимопонимание — она потакала его увлечению поэзией. Сущим наказанием были для него субботы: по этим дням в их пресвитерианской семье дозволялось читать только «Путь паломника», перевод «Смерти Авеля» швейцарского поэта Заломона Гесснера и «Письма наставительные и занимательные» Элизабет Роу 21, из которых Роберт Бернс позаимствовал свой эпистолярный стиль. Однако даже эти сочинения «смягчали уныние» дней субботних. По другим дням круг его чтения был много разнообразней. Он читал матери вслух Гомера в переводе Попа 22 и та поощряла его читать с выражением. Он читал песни из «Неувядающего» Аллана Рамзея, этого первого собрания старинной шотландской поэзии, запоминая то, что ему особенно нравилось. В 1779 году его отдали в Эдинбургскую среднюю школу.

Не по годам развитой ребенок уже имел случай произвести впечатление. Миссис Кокберн, написавшая «Цветы лесные» — современную элегию памяти погибших у Флоддена 23, побывала у Скоттов в 1777 году, о чем рассказала в письме к знакомым. Она застала Вальтера читающим матери «Кораблекрушение», поэму в трех песнях Уильяма Фолконера 24, и поразилась тому, как он возбужден. Пыл его крепчал вместе с бурей. Он воздевал горе глаза и руки. «Сломало мачту, — кричал он, — рушится она! Их всех ждет гибель! « Затем гостья поговорила с чудо-ребенком о Мильтоне 25. Мальчик сказал, что не понимает, как это Адам, только-только сотворенный господом, уже знает про все на свете. «Но когда ему объяснили, что творец создал его совершенным, мальчик сразу же согласился». Потом он заявил тетушке Дженни, что миссис Кокберн — виртуоз вроде него. ««Вальтер, дружок, — спросила тетушка, — а что такое виртуоз? « «А, ты не знаешь? Ну как же, это кто хочет и будет знать все на свете». «Удивительно гениальный мальчуган, я другого такого не встречала», — аттестовала его миссис Кокберн.

Средняя школа, куда в 1779 году отдали Скотта, занимала не нынешнее здание в классическом стиле у подножия Колтонского холма, куда она переехала в 1828 году, а здание к югу от восточного конца Каугейт, которое построили двумя годами раньше на месте самой первой, основанной в 1578 году древней и почтенной Schola Regia Edinensis26. После недолгих подготовительных занятий в маленькой частной школе и с репетитором сочли, что восьмилетний Вальтер достаточно разумеет латыни, чтобы поступить во второй класс средней школы, в котором преподавал Люк Фрейзер, хороший латинист. Проучившись у Фрейзера три года, Скотт перешел в директорский класс. Доктор Александр Адам, самый знаменитый в чреде директоров Эдинбургской средней, был значительной фигурой в интеллектуальной жизни Эдинбурга конца XVIII — начала XIX века. Он был видный ученый, автор получившего широкое признание труда «Римские древности» и, что по тем временам было редкостью, гуманный и преданный своему делу наставник. Вот каким рисует его лорд Кокберн, младший современник и впоследствии друг Скотта, поступивший в школу восемь лет спустя: «Он был рожден учить латыни, немножко греческому — и всем добродетелям. Занимаясь этим, он, как правило, выказывал терпение, хотя, будучи выведенным из себя, впадал, бывало, в приступы тихого гнева. Он поощрял своих питомцев, особенно робких и отстающих в учении; с восторгом приветствовал любое проявление одаренности или великодушия; тепло ободрял похвалой, шуткою и добрым словом; и ни на минуту не забывал о собственном долге». В том же Духе свидетельствовал и Скотт, заявляя, что очень многим обязан доктору Адаму, и, описывая его поведение в шумном классе, говорил: «Он расцветал сердцем в своей „галдящей обители“, которая любого другого могла довести до тихого помешательства; а если и уставал посреди шума и гама от необходимости в одно и то же время проверять письменные работы, выслушивать устные ответы и наводить какой ни на есть порядок, то находил облегчение, сравнивая себя с Цезарем, который мог диктовать трем секретарям разом».

Великого латиниста из Скотта не вышло, а греческого он так и не выучил. Но интерес к истории и историям заставил его усердно заняться латынью, так что он научился разбирать тексты из Вергилия, Горация, Тацита 27 и прочих поэтов и историков Древнего Рима легко и быстро, хотя не всегда совершенно точно. Скотт обладал великим даром читать на чужом языке: с грехом пополам овладев грамматикой, он уделял все внимание содержанию, в чем ему помогало почти сверхъестественное умение проникнуть в смысл повествования. В конце концов он достаточно овладел французским, немецким, испанским и итальянским, чтобы читать поэзию (в первую очередь повествовательную) и прозу на этих языках, и приобрел в них, главным образом собственными стараниями, изрядный словарный запас.

При поощрении со стороны доктора Адама Скотт, по его собственным словам, «отличился на поприще переложения стихами отрывков из Горация и Вергилия», в том числе описания извержения Этны («Энеида», Книга III, стихи 571 — 577); этот первый известный нам поэтический опыт Скотта относится к 1782 году. Еще большие успехи он проявлял в мальчишеской возне на «Площадке» (школьный двор), подгоняемый желанием доказать себе и другим, что может, вопреки хромоте, драться, лазить, выказывать проворство и ловкость не хуже любого сверстника. Он также прославился как рассказчик. «Зимой в свободные часы, — вспоминает он в автобиографическом отрывке, — когда нельзя было повозиться на улице, мои истории собирали благодарных слушателей у камина „Везунчика“ Брауна, и счастлив был тот, кто успевал захватить местечко рядом с неистощимым рассказчиком».

Знания, что юный Вальтер получил в школе, дома развивал его репетитор — молодой пресвитерианин по имени Джеймс Митчелл, ставший священнослужителем. Впоследствии Митчелл, по выражению Скотта, «ударился в фанатизм» и дошел до стенаний по тому поводу, что Скотт в свои зрелые годы убивает столько времени на, как он это называл: «dolce 28, нежели на utile 29сочинительства». Впрочем, при полном несходстве характеров ученик и наставник, видимо, неплохо ладили.

«Я повторял ему задания по французскому и готовил с ним темы для письменных работ по классике, хотя и не с классической строгостью. Я также приобрел из споров с ним, ибо он охотно позволял с собой спорить, кое-какие познания по части схоластики и церковной истории, особо же основательно познакомился со старыми книгами, трактующими о ранней истории Шотландской церкви, о войнах и страданиях ковенантеров 30 и других подобных материях. Помешанный на рыцарстве, я был роялистом; друг мой был круглоголовый 31, я был тори, а он был вигом. Я терпеть не мог пресвитериан и восхищался Монтрозом 32 с его непобедимыми горцами; он жаловал пресвитерианского Одиссея — скрытного и расчетливого Аргайла 33… С моей стороны во всех этих постулатах не было истинной убежденности, проистекающей из знакомства с воззрениями или принципами каждой из двух сторон, да и противнику моему недоставало умения перевести спор на эти предметы. В те времена я подходил к политике, как Карл II — к религии 34: исходя из убеждения, что в выборе между верой католической и протестантской джентльмену приличнее держаться королевского исповедания».

В школе Скотт много читал сверх программы — поэзию, исторические сочинения, книги о путешествиях. Хотя «в глазах репетитора взять в руки мирскую пьесу или балладу было чуть ли не смертный грех», мальчик нашел в матушкином будуаре несколько томиков Шекспира: «… никогда не забыть, с каким упоением я, скорчившись в одной ночной рубашке перед матушкиным камином, читал их, пока шум отодвигаемых стульев не возвещал, что родные отужинали и мне пора возвращаться в постель, где, полагали домашние, я обретался в целости и сохранности еще с девяти часов». Он подружился со слепым поэтом и критиком доктором Блэклоком, который порекомендовал ему Оссиана 35 и Спенсера 36; сперва он пришел от них в восторг, но вскоре «помпезные повторы Оссианова слога» ему надоели. «Королева фей» Спенсера его совершенно пленила, и он без труда запомнил из нее большие отрывки. Ему, похоже, не приходилось понуждать свою память: он просто запоминал то, что нравилось. «Моей памяти… редко когда не удавалось сохранить — и сохранить крепко — любимый поэтический отрывок или песенку из спектакля, не говоря уже о пограничной балладе; имена же, даты и прочие исторические формальности не давались мне в весьма прискорбной степени». Тогда он учил историю как цепочку ярких эпизодов: «Постепенно я собрал многое из того, что было в исторических повествованиях необычного и яркого; когда же в зрелые годы я стал больше предаваться умозаключениям об общих закономерностях, для пояснения таковых у меня оказался внушительный сонм примеров».

Все в те же школьные годы он прочитал «Освобожденный Иерусалим» Тассо 37(«в плоском переложении на английский мистера Хоула») и, «что всего существенней, я тогда впервые ознакомился с „Наследием древней английской поэзии“ епископа Перси 38 «Наследие», вышедшее первым изданием в 1765 году, было самой значительной среди тех антологий баллад, старинных песен и поэтических памятников, чье появление свидетельствовало о росте интереса к фольклору и древней литературе во второй половине XVIII века. Она включала не только баллады — оригинальные, «отредактированные» и подражательные, — но также песни (в том числе шотландские народные) и подборку лирики елизаветинской эпохи и XVII века. Собрание Перси еще больше укрепило любовь Скотта к балладе — любовь, которую с раннего детства питали в нем изустные пересказы, слышанные в Сэнди-Hoy. С юных лет подбирал он и собственные собраньица переписанных от руки баллад и стихотворений. Также в раннем возрасте он начал подбирать коллекцию так называемых народных книжек — общедоступных, неряшливо отпечатанных томиков разнообразного содержания, от старых рыцарских романов до религиозных трактатов, которые продавали по фермам разносчики. «Страсть моя к книгам была столь же велика и всеядна, сколь ненасытна, и слишком часто с тех пор мне приходилось раскаиваться, — записал он в 1808 году, — что так много было прочитано со столь ничтожною пользой». Но, конечно, именно этот широкий круг чтения вкупе с изумительной памятью обеспечил ему объем знаний, который в будущем потребовался автору исторических романов. Наиболее полное представление о том, что читал Скотт вне школы и университета, можно почерпнуть из третьей главы «Уэверли»: описание «моря книг» в дядюшкиной библиотеке, по которому юного Эдварда Уэверли «носило, как судно без руля и без ветрил», продиктовано непосредственным опытом автора.

Среди прочитанных в детстве книг, упомянутых в автобиографическом отрывке, фигурирует «История рыцарского ордена госпитальеров святого Иоанна Иерусалимскаго, впоследствии именовавших себя рыцарями Родосского ордена, ныне же ордена Мальтийского» Рене-Обера де Верто Д'Обе, опубликованная в 1726 году. «Я одолел… „Мальтийских рыцарей“ Верто, книгу, являвшую собой нечто среднее между историческим сочинением и рыцарским романом и по сей причине мне особенно любезную». В декабре 1831 года, когда разум его сдал от нескольких перенесенных им ударов, он начал работу над последним романом в уверенности, что это будет один из лучших; самые связные фрагменты рукописи на поверку оказались почти дословными повторениями отрывков из книги Верто, прочитанной Скоттом много-много лет тому назад. Хотя он вновь перелистал ее в июле 1830 года, ясно, что она непроизвольно сохранилась у него в памяти благодаря давнему детскому впечатлению.

«Я ушел из Средней школы (в 1783 году. — Д. Д.) … с великим багажом общих знаний, беспорядочных и поистине бессистемных, однако крепко запечатлевшихся у меня в голове, легко находимых с помощью свойственной мне логики предметных связей и памяти, позлащенных, да позволено мне будет так выразиться, пылким и действенным воображением». Перед поступлением в Эдинбургский университет Скотт провел несколько месяцев в Келсо, красивом поселке Пограничного края, куда переселилась тетушка Дженни, и ходил в местную грамматическую школу 39, где занимался у мистера Ланселота Уэйла, «великолепного знатока античности, шутника и достойного человека». (У него, однако, была вполне понятная нелюбовь к каламбурам, и любые намеки на Иону приводили его в ярость 40.) Под наставничеством Уэйла Скотт кончил зубрить латинскую грамматику, чтобы развить навыки чтения по латыни, и решил, что с пользой употребил время. Тогда же он прочитал романы Сэмюела Ричардсона, Генри Филдинга и Тобайяса Смоллетта, равно как и Генри Маккензи 41 «шотландского человека чувства», чей роман «Человек чувства», увидевший свет в год рождения Скотта, положил начало моде на сентиментальные сочинения, которая затронула и Скотта, но только поверхностно. Скотт восхищался не сентиментализмом Маккензи, а его стилем, его очерками и нравоописательными романами; он посвятил ему свой первый роман.

С пребыванием в Келсо Скотт связывает «вполне определенно пробуждение того восхитительного переживания красот природы, каковое с той поры не покидало меня. Окрестности Келсо, самого красивого, если не самого романтического поселка Шотландии, в высшей степени располагают к таковому переживанию. Они являют достопримечательности, не только сами по себе впечатляющие, но освященные тем, что с ними связано». И здесь — все то же сочетание истории и ландшафта, времени и места, которое так волновало его воображение. Тут стоит еще раз обратиться к тому, что писал сам Скотт:

«Слияние двух красавиц-рек, воспетых в песнях Твида и Чивиота — руины древнего аббатства — вдали развалины замка Роксбург — современный особняк Флёре, расположенный таким образом, чтобы соединять представление о древнем феодальном величии с понятием о нынешних вкусах, — все они и сами по себе первостатейные достопримечательности; однако же сочетаются, связуются и сливаются с тысячью других менее видных красот, так что вписываются в общую картину, пленяя скорее совокупной гармонией, нежели согласием отдельных частей».

Именно такого соединения «представления о древнем феодальном величии с понятием о нынешних вкусах» и добивался Скотт в Абботсфорде. Но Келсо предстояло сыграть в жизни Скотта более важную, хуже — более зловещую роль, чем являть образцы прекрасных ландшафтов и питать размышления о прошлом и настоящем. Ибо соседом Скотта по парте в местной грамматической школе оказался Джеймс Баллантайн, старший из трех братьев — детей Джона Баллантайна, торговца мануфактурой и владельца мелочной лавки. Жизнь и судьба двоих из этой троицы, Джеймса и Джона, неразрывно и в известном смысле трагически переплелась с судьбой и жизнью Скотта. Но в те радостные летние деньки 1783 года юный Вальтер понимал только, что его новообретенный школьный товарищ Джеймс Баллантайн вполне годится в приятели, и они крепко сдружились.


СЭНДИ-НОУ | Сэр Вальтер Скотт и его мир | УНИВЕРСИТЕТ