home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement






77


— …И вся-то моя вина состояла в том, что обо мне упоминалось в статье, в которой критиковалось правительство. Я даже не писал эту статью, но власти все равно аннулировали мою журналистскую лицензию. Целых три года я не мог работать. Не мог ездить по стране. Чего я только ни делал, чтобы вернуться в строй, но меня специально гнобили — давали только самую пустячную работу. Теперь-то положение изменилось, и все благодаря тебе. У нас ведь как? Журналист, который раскопал сенсацию, становится общественной фигурой; его имя у всех на слуху, и власти уже не могут проделать с ним такую штуку, какую проделали со мной. Это раньше я был никто, а теперь — ого-го! Попробуй-ка меня тронь!

В таком духе Фред говорил уже несколько часов подряд и никак не мог остановиться. По-видимому, собственная ерсона занимала его больше всего на свете. Нату не верилось, что человек может с таким упоением рассказывать о себе и своей карьере — особенно после того ужаса, через который им так недавно пришлось пройти. Очевидно, бело-голубая таблетка, которую проглотил Фред, подействовала и на его речевые центры, поскольку болтал он не переставая. И как у него только язык не отсохнет, раздраженно подумал Нат. Сам он все еще чувствовал себя так, словно его цепами молотили, однако принимать стимулятор ему по-прежнему не хотелось. Больше всего он боялся, что наркотик подействует на его способность рассуждать здраво.

С помощью наручного компьютера Фреда им удалось посмотреть последние новости. В разделе местных новостей упоминалось о том, что разыскивавшийся ФБР Кит Уильямс был убит толпой на пороге собственного дома и что доктор Натаниэль Шихэйн все еще находится на свободе.

С наступлением темноты танки Национальной гвардии, прибывшие для усмирения беспорядков, покинули поселок, и Фред отправился за своей машиной, которую он оставил перед домом Бобби. Вернулся он довольно скоро. Как ни странно, его БМВ был даже не поцарапан, хотя от дома Уильямсов остались одни головешки.

Бобби они отвезли к подруге, жившей в соседнем городке. Когда они уже собирались уезжать, Бобби, которая всю дорогу хранила молчание, неожиданно обняла Ната и погладила его руки.

— Надеюсь, я увижу тебя снова, — сказала она так безмятежно, словно смерть Кита и сожженный дотла дом совершенно не задели ее сердца, не разбудили в нем ни горя, ни гнева. Казалось, она абсолютно ничего не помнит о событиях прошедшего дня, и Нат, осторожно отстранившись, подумал, сколько же времени может продолжаться действие чудесных таблеток Фреда и сумеет ли Бобби достать такие же, чтобы как-то пережить ближайшие несколько недель.

Потом они с Фредом сели в машину и отправились в Вашингтон по старому шоссе номер 66. Фред утверждал, что оно давно заброшено и никому и в голову не придет искать их там. Он повторил это несколько раз, явно гордясь собой, и Нат, не удержавшись, бросил на своего спутника сердитый взгляд. Он готов был собственными руками удавить этого самодовольного индюка с его фальшивым загаром, искусственными зубами и дорогой модельной стрижкой, но сдерживался. Фред Арлин был его единственным шансом выбраться из Калифорнии живым и невредимым, а его машина — единственной возможностью ускользнуть от патрулей, державших под контролем все виды общественного транспорта.

— Скажи, что именно сказал тебе Альберт, — хмуро прервал он этот поток сознания. — Слово в слово.

— Только то, что ему необходимо с тобой увидеться. — Фред пожал плечами. — Еще он говорил, что у него есть для тебя какие-то важные сведения. Он особо подчеркнул, что настаивает на личной встрече и что связываться с ним через Сеть ты не должен ни в коем случае.

На старом шоссе машины встречались редко, и неудивительно: заброшенная автострада выглядела еще более разбитой, чем в прошлой жизни Ната. В последний раз он ездил по этому шоссе в конце 80-х, когда отправился в путешествие перед поступлением в Гарвард. Уже тогда трассой почти не пользовались, и она медленно разрушалась. Теперь же шоссе с покрытыми пятнами ржавчины указателями, утонувшими в песке отбойниками и покинутыми заправочными станциями выглядело как призрачный памятник далекому XX веку.

На ночь они остановились в древнем мотеле, выстроенном еще в 1950-х годах. Как ни странно, мотель был обитаем; его содержала старая супружеская пара — мужчина и женщина, производившие впечатление чокнутых. Так, во всяком случае, выразился Фред. Разговорчивостью они не отличались, однако комната, которую они предложили, была уютной, а постельное белье относительно чистым.

На следующий день, когда до границы оставалось уже совсем немного, Фред свернул с шоссе на проселочную дорогу, которая, по его словам, должна была вывести их к самому удаленному и самому захолустному контрольному пункту на всей границе между штатами.

— Не слишком ли это рискованно? — спросил Нат. — Вдруг нас именно там и поджидают?

— Есть одна вещь, Нат, которая никогда не меняется, — ответил Фред с самодовольным смешком.

— Какая же?

— Мера человеческой глупости, — сказал журналист. — Если меня спросят, куда я еду, в чем я лично сомневаюсь, я отвечу, что должен написать репортаж о невадских луговых собачках. И меня пропустят. Готов спорить на что угодно.

Вскоре впереди замаячили каменистые вершины холмов, и журналист посерьезнел.

— О'кей, — сказал он. — Однажды я уже проделывал нечто подобное, но сейчас из-за опасности эпидемии могут быть предприняты дополнительные меры предосторожности. Сделаем так: ты выйдешь раньше, переберешься через эти холмы и обойдешь первую контрольную зону, где досматривается только машина — багажник, ящики под сиденьями и прочее. Твоя задача — незаметно добраться до зарядно-аккумуляторной станции дальше по шоссе и спрятаться в туалете. Я подъеду к ней и поставлю машину на зарядку. Ты должен незаметно залезть в багажник, после чего мы поедем на вторую контрольную зону, где проверяют только документы. Такой порядок был здесь раньше, и если он сохранился, мы проскочим. Если изменился — ума не приложу, как и быть!

Нат сделал все, как ему было сказано. На его счастье, на зарядной станции стояло несколько грузовых каров. Под их прикрытием он забрался в багажник БМВ и бесшумно закрыл крышку. То же самое — с незначительными вариациями — повторялось каждый раз, когда они пересекали границу очередного штата, и Нат убедился, что Фред прав: на маленьких, редко посещаемых пограничных пунктах охранники не так внимательны, как следовало бы.

— Ты должен признать: Америка — огромная страна! — напыщенно сказал Фред, когда они миновали еще один контрольный пункт.

— Я знаю, — отозвался Нат. — Если помнишь, когда-то я тоже здесь жил.

— Я только хотел сказать, что в Америке тебя ищет далеко не каждый полицейский.

— Достаточно и одного, если не повезет, — проворчал Нат.

Между Арканзасом и Теннесси Фред почувствовал себя настолько уверенно, что при проверке на очередном контрольном пункте даже расхвастался. Лежа в багажнике, Нат слышал, как он говорит:

— …Да-да, та самая история. Это я ее раскопал и написал статью в «Метрополитене».

— А вы сами видели того парня? — спросил полицейский.

— К сожалению, не довелось. Говорят, он выглядит как настоящее чудовище, но я так не думаю.

Нат был так возмущен, что едва не выскочил из багажника. Фред вел себя совершенно непрофессионально. Хуже того — он вел себя как последний кретин!

— Я просто делаю своему издательству дополнительную рекламу! — возразил журналист, когда Нат потребовал, чтобы впредь он держал язык за зубами.

— Вряд ли легавые читают твой дорогущий журнал, Фред. Но если ты и дальше будешь болтать что в голову взбредет, кто-нибудь из них может задуматься, куда и зачем знаменитый Фред Арлин едет по этой богом забытой дороге, и поднять тревогу.

— Вряд ли. У полицейских мозги куриные, это всем известно! — небрежно бросил Фред.

Нат только головой покачал. Если его спутник действительно относился к элите пишущей братии, значит, американская журналистика сделала еще несколько шагов к полному вырождению. Впрочем, в том, что Фред Арлин по меньшей мере востребован, сомнений быть не могло. На протяжении всего путешествия с ним то и дело связывался ведущий редактор, требовавший новых материалов по теме «замороженного человека». К счастью, Нату удалось убедить Фреда ничего не сообщать в журнал о последних событиях до тех пор, пока он не встретится с Альбертом Нойесом и не узнает, что тот хотел ему сообщить. Кроме того, Ната не оставляло предчувствие, что после этого разговора ему — а то и им обоим — может понадобиться надежное убежище, и Нат надеялся, что «Метрополитен» сумеет что-то для них сделать. Конечно, слишком полагаться на это не стоило, но других вариантов у него просто не было.


Альберт Нойес не стал приглашать Ната домой. Вместо этого он назначил ему встречу в парке Франклина. Нат хорошо помнил красивые, ухоженные и чистые парки Вашингтона в классическом французском стиле — с фонтанами, широкими гравиевыми аллеями и многочисленными скамьями. Парк Франклина был по-прежнему чистым, но и только: почти вся зелень исчезла, фонтаны не работали, и ветер носил по аллеям тучи мелкой серой пыли, которая противно скрипела на зубах, несмотря на респираторы.

Дойдя до нужной скамьи, Фред и Нат уселись и стали ждать.

Прошло добрых полчаса, прежде чем в конце аллеи появилась щуплая старческая фигурка, которая, заметно прихрамывая и тяжело опираясь на трость, двигалась к ним. Нат хорошо помнил, каким непоседливым, деятельным, энергичным был доктор Нойес, когда они вместе работали во «Врачах за Справедливость», и поразился перемене, произошедшей с его старым другом. Теперь он выглядел усталым и опустошенным. Оставалось только надеяться, что вся его энергия не была растрачена впустую.

— Я подобрал кое-какую информацию об Альберте, — шепнул Нату Фред. — Он — старейший лоббист и оппозиционер в Вашингтоне. Несомненно, у него есть компромат буквально на каждого, кто когда-либо поднимался в высшие эшелоны власти. Только благодаря этому он до сих пор не превратился в политический труп.

Подковыляв к скамье, Альберт тепло обнял поднявшегося ему навстречу Ната и, опираясь на него, тяжело опустился на скамейку. Он был бледен нездоровой, мертвенной бледностью, а его высокий лысеющий лоб блестел от испарины.

— Что с тобой, Альберт? Ты не болен? — участливо спросил Нат. По сравнению с их прошлой встречей на приеме у президента доктор Нойес заметно сдал и постарел.

— Думаю, жить мне осталось всего ничего, — ответил Альберт, отдышавшись. — Конец уже близок. Долгожданный конец, — добавил он, подумав.

— Мне кажется, ты еще поживешь, — осторожно заметил Нат, стараясь, чтобы его слова не прозвучали слишком откровенной ложью. По правде сказать, его старый друг выглядел действительно скверно.

— У меня осталось только одно дело, и я его еще не закончил. Вот доделаю, и… — Каждое слово давалось Альберту с трудом. Нат ясно видел, с каким напряжением работают его старческие легкие. — Ты наверняка помнишь, что, когда тебя убили, Мэри ждала ребенка…

Фред навострил уши, а Нат почувствовал, как часто забилось его сердце. Что ж, подумал он мельком, по крайней мере, мое тело хоть как-то реагирует на то, что я слышу и думаю. Не сводя взгляда с лица старика, он медленно сказал:

— Мне давно хотелось узнать, что с ним случилось. Ты что-нибудь знаешь?

— Твой сын, Патрик, тяжело болен.

— Ты хочешь сказать, что он… жив? — потрясенно проговорил Нат. — Но я думал…

— Я делал для него все, что мог, хотя это было нелегко.

— Где он?

— Здесь, неподалеку. Мне всегда казалось, что во вражеской цитадели он будет в куда большей безопасности, чем в каком-нибудь медвежьем углу, где ему было бы очень трудно помочь.

— Что ты имеешь в виду?

— Сейчас расскажу. Патрик… Он пошел по твоим стопам и стал одним из самых активных и авторитетных сторонников реформы здравоохранения. Неприятности, как говорится, не заставили себя ждать. Реакция правительства была очень жесткой. Де-факто Патрик оказался в положении изгоя.

— Почему ты ничего не сказал мне в прошлый раз?

— Я не мог говорить открыто. Мне было известно, что все, о чем мы говорим, подслушивается, записывается и будет передано заинтересованным лицам, поэтому я старался говорить намеками, но не слишком преуспел. Я как раз собирался сказать тебе все напрямую, но меня вышвырнули раньше. Ты сам видел, как быстро это проделали.

— Но ведь ты выступал за то же, что и я… и Патрик. Почему тебя не отправили в ссылку, в тюрьму, или что у вас теперь делают с теми, кто выступает против официальной линии? Депортируют в другой штат?

Альберт усмехнулся:

— Меня не трогали, потому что у каждого человека я умел найти его уязвимое место, его ахиллесову пяту. Моя осведомленность о неблаговидных поступках некоторых высокопоставленных лиц обеспечила мне относительную безопасность в садке с голодными пираньями, официально именуемом Правительственным советом.

— Значит, теперь это так называется?

— Да. Но какое бы название он ни носил, я с ним слишком сроднился. Я знаю — меня давно не считают по-настоящему опасным, но и пропуск на заседания отобрать не решаются.

— Как ты думаешь, сейчас за нами тоже следят?

— Вряд ли. Эта скамья находится в мертвой зоне между двумя следящими мониторами. Я узнал об этом много лет назад и время от времени использую ее для встреч. В городе есть несколько таких мест, и большинство из них мне известны.

— А о Мэри ты можешь мне что-нибудь рассказать?

Старик тяжело вздохнул и положил руку ему на плечо.

— В последний раз твою жену видели, когда она возвращалась в Венис, чтобы помочь эвакуировать частный дом престарелых.

Это был страшный удар, хотя Нат и готовился к чему-то подобному. Альберт, должно быть, почувствовал, как ему тяжело, потому что не прибавил ни слова и только сочувственно качал головой. Даже Фред, не имевший ни малейшего представления о деликатности и такте, встал и, отойдя в сторону, сделал вид, будто разглядывает чашу пересохшего фонтана.

— А как же… мой сын? — спросил наконец Нат. — Как ему удалось выжить, если Мэри погибла во время землетрясения?

— Когда разразилась катастрофа, он был с няней; она-то и увезла его подальше от опасности. Когда я разыскал его, Патрик жил у твоих друзей на Голливудских холмах. Ты, наверное, помнишь их? Их звали Боб и Кейт.

— Боб и Кейт? — переспросил Нат, вспоминая.

— Да. Малыш пережил серьезную психическую травму. Да что греха таить — нам всем пришлось нелегко. Именно после землетрясения я решил навсегда покинуть Лос-Анджелес. И многие, очень многие поступили так же. Я стал жить в Нью-Йорке, а Патрика взяла на воспитание Лайза.

— Сестра Мэри… — кивнул Нат. Он сразу вспомнил Лайзу, которая казалась бы точной копией Мэри, если бы не располнела. Насколько он знал, между двумя сестрами всегда существовали самые близкие, доверительные отношения, и он не сомневался, что его сыну было так хорошо с теткой, как это только возможно при сложившихся обстоятельствах.

— А Лайза еще жива? — спросил он.

Альберт Нойес покачал головой:

— Нет. Она умерла уже довольно давно. Мне очень жаль, Нат.

Они еще немного помолчали, потом Нат сказал:

— Я привез документы, касающиеся Рэндо, Мартина Рэндо. Помнишь, мы с тобой все пытались собрать улики против него?

— А-а, эти чертовы документы!.. — протянул Альберт. — Где я их только ни искал после того, как ты… погиб, но так и не нашел. В конце концов я решил, что они потеряны или каким-то образом попали в руки Мартина. Где, черт тебя побери, ты их откопал?

— Именно что откопал. Мой дом затонул, как ты знаешь. Я нырял под воду и достал их. Они были заперты в специальном контейнере, который мы с Мэри хранили в подполе.

— Значит, ты их привез?

— Да.

По лицу Альберта скользнуло выражение безнадежности и полной покорности судьбе. Потом он улыбнулся. Нату показалось — он знает, что означает эта смена выражений. Десятилетиями Альберт наблюдал, как Мартин Рэндо создает могущественную медицинскую корпорацию, и был бессилен ему помешать. Несомненно, это давалось ему нелегко.

— Что ты собираешься с ними делать? — спросил он наконец.

— Хочу довести до конца то, что мы с тобой когда-то начали.

— Но за это время… многое переменилось, Нат. И я боюсь, что теперь эта история никого не заинтересует.

Сначала Нат не поверил своим ушам, потом в нем шевельнулся гнев:

— Послушай, ведь именно ты в свое время вдохновлял меня на борьбу. Неужели мир настолько изменился, что не хочет замечать преступлений, которые происходят у всех на глазах?

— В те времена, как ты помнишь, у нас было слишком мало доказательств, чтобы мы могли выдвинуть против Рэндо официальное обвинение. Мы знали, что доктора Вассерстрома убили, но мы не могли доказать это тогда, и я сомневаюсь, что нам удастся это теперь.

— Отец рассказывал мне, что после окончания Второй мировой войны несколько евреев посвятили свою жизнь поискам и уничтожению нацистов, сумевших скрыться от правосудия. Эти люди считали, что есть преступления, для которых нет и не может быть срока давности. Даже когда большинству из них было уже далеко за восемьдесят, они продолжали работать, выслеживая уцелевших военных преступников по всему миру, доставляя их в Европу и предавая суду. Это я и называю справедливостью.

— Это не справедливость, Нат. Это месть.

— Но и справедливость тоже. Вспомни, как называлась наша группа: «Врачи за Справедливость». Я не верю, что ты мог забыть!

Альберт еще раз тяжело вздохнул, и Нат заметил, что у него дрожат руки.

— Я никогда не был таким храбрым, как ты, Нат. Думаю, поэтому Рэндо убрал не меня, а тебя.

— Что за чушь ты несешь?! Меня застрелил какой-то подросток — самый обычный подросток из неблагополучных. И он признался…

Нойес покачал головой.

— Все было продумано и подготовлено заранее, — проговорил он ровным, невыразительным голосом. — В наш век многое, если не все, решала сила. Как я мог надеяться справиться с этим один?..

— Ты хочешь сказать, что убийцу подослал ко мне Мартин? — Нату все еще не верилось.

— Конечно, кто же еще? Ведь ты собирался погубить его!

— Но я был не один. Или, может быть, он пытался убить и тебя?

Альберт Нойес отвел взгляд.

— Нет.

— Господи, Альберт!.. — Нат замолчал, пытаясь понять, что случилось с его другом. И как это могло случиться. Наконец он проговорил негромко:

— Ты… уступил?

Альберт Нойес ничего не ответил.

— Но почему в таком случае ты продолжаешь заботиться о моем сыне? После стольких лет?!

— Все, во что я верил и верю, по-прежнему здесь, — тихо пробормотал Альберт Нойес, прижимая к груди слабый старческий кулачок. — Но мне хотелось жить. Твой сын остается для меня живым воплощением того, с чего мы начинали, — наших надежд, наших упований. Но для того чтобы уцелеть, часто приходится отказываться от некоторых идеалов и… иллюзий. Подобное происходит в этом мире постоянно, и в этом нет ничего нового.

Лицо Альберта сморщилось от стыда и унижения, сделавшись похожим на сушеное яблоко. Единственное, что осталось в столетнем старце от несгибаемого, пламенного борца, — это его длинный, аристократический нос.

— И каковы были… условия договора? — тихо спросил Нат.

— Я не предавал ни тебя, ни твоего сына. Но через пару лет после твоей смерти я оказался в таком положении, что мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться на предложение Рэндо и пообещать, что больше я к этой давней истории возвращаться не буду. Вот и весь компромисс, Нат. Он не трогал меня, а я оставил в покое его.

— Убийцы Вассерстрома ушли от наказания, а отец и сын Рэндо стали королями современной медицины, — насмешливо проговорил Нат, пародируя слова президента. — Это ты называешь компромиссом?

— Я всегда надеялся, что когда-нибудь ко мне обратится человек, который будет таким же решительным и отважным, как ты, и тогда я расскажу ему все. Но такой человек так и не появился.

И снова они долго сидели молча, прислушиваясь к тонкому жужжанию летательных аппаратов, изредка проносившихся над парком. Наконец Нат сказал:

— «Икор» продолжает охотиться за мной, и мне нужна защита. Не мог бы ты чем-нибудь помочь мне? Например, если бы взялся передать мою записку президенту Вильялобосу…

Нойес замахал руками:

— Что ты! Что ты! Об этом не может быть и речи. Я не могу.

— А кто может?

Старый врач как-то странно посмотрел на него.

— Я подумаю, — сказал он неуверенно. — Но я позвал тебя сюда не для того, чтобы решать политические вопросы, а для того, чтобы сказать о сыне. Ты должен увидеться с ним как можно скорее, потому что ему уже недолго осталось. Своих средств у него нет, а никакой социальной или медицинской помощи он не получает уже много лет. Он лишен почти всех гражданских прав — таково в наши дни наказание за инакомыслие. Я много раз пытался добиться для него хотя бы частичной реабилитации, но мне так и не удалось ничего сделать. Быть может, президент Вильялобос и пойдет мне навстречу, но боюсь, это случится слишком поздно… — Он немного помолчал и добавил: — Прошу тебя, когда ты увидишь Патрика, не сердись на меня. Поверь, я делал для него все, что было в моих силах.

Нат тяжело вздохнул, но смягчился и бережно обнял своего старого друга, чувствуя под руками хрупкие кости:

— Я знаю, Альберт, знаю…

Старик со стыдом отвернулся.



предыдущая глава | Пробуждение | cледующая глава