home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



31

На той же неделе в пятницу вечером приехал Дональд, и на следующий день мы все пошли смотреть Выставку. От того, как вышло, что мы в конце концов туда отправились, Дональд был в восторге. Твердил, что это у него просто в голове не укладывается. Шлепал себя ладонью по лбу.

Едва мы прошли в ворота, я в ту же минуту почувствовал себя дома. Все было в том самом виде, как тогда. Второй раз даже еще интереснее. Показали письмо, и нас, как было обещано, тут же впустили и каждому дали специальный пропуск, вроде значка, который полагалось приколоть к лацкану. Я очень гордился, мне нравилось, что люди на нас оглядываются.

Мы стояли в тени Трилона и Перисферы, и я ощущал, как эти знакомые строения — огромные, белые — осеняют меня какой-то благостью. Это довольно трудно выразить, но чувство было такое, словно я попал в некое невидимое поле их покровительства.

Я горел желанием показать родственникам то, что видел. Первым делом я хотел, чтобы они посмотрели «Футураму» фирмы «Дженерал моторс». Все приникли к путеводителю. Маршрутом занялся Дональд. На «Футураму» сходим, конечно, но сначала все-таки разумнее поглядеть «Торжество демократии» — диораму внутри Перисферы. Так мы и сделали. На эскалаторе поднялись в Трилон и перешли по пешеходному мосту в Перисферу. Оказались в странном шарообразном помещении. Стоя на движущейся ленте, мы сделали по нему полный круг вдоль стены. Смотрели вниз на идеально распланированный всепланетный город будущего. Все было продумано так, чтобы устранить любые проблемы и трудности. Пояснения давал заранее записанный голос. «В этом прекрасном новом мире, — вещал X. В. Кальтенборн, весьма не любимый отцом комментатор, — человечество соберет в могучий кулак ум и силу, веру и отвагу и двинется к единству и миру».

— Гос-споди боже мой, — проговорил отец. — И этот здесь.

Включился музыкальный фон — хор и оркестр под управлением Андре Кастелянеца. Все внимательно смотрели на экспозицию, однако у меня она особого восторга не вызывала, поскольку, кроме нас, ничего здесь не двигалось. Какая-нибудь карусель, штука сама по себе довольно скучная, и то была бы занятнее. От этого бокового скольжения у матери слегка закружилась голова. Отец заметил, что музыка ему знакома — она написана негритянским композитором по имени Уильям Грант Стил. Были такие пластинки, и отец продал их изрядное количество, когда еще владел магазином.

К выходу шел «Геликлайн» — спиральный пандус, опоясывавший Перисферу и ведший на землю. Вблизи при ярком солнечном освещении мы могли рассмотреть поверхность зданий, облицованную гипсовыми плитами. Перисфера пестрела тенями, закравшимися во впадины грубых стыков. В одном месте белизна отливала серебром, и я даже представил себе, что передо мной борт огромного дирижабля. Потом я разглядел, что краска кое-где лупится, и несколько приуныл. Но чем ниже мы спускались, тем яснее вырисовывалась геометрия сооружения; возвращая себе знакомые очертания, они становились все монументальнее, пока не обрели опять должный вид.

Несмотря на то что дело было в субботу, народу на Выставке оказалось меньше, чем в тот мой первый раз, а без гуляющих по аллеям толп и сами аллеи как-то не смотрелись. Без разодетых толп Выставка выглядела грязноватой, поблекшей, всюду бросались в глаза приметы распада. А может, это только я так воспринимал — знал, что уже через месяц Всемирная выставка закроется навсегда. Однако и администраторы павильонов, похоже, стали к посетителям относиться не так внимательно, да и вид имели не совсем свежий. Повсюду высились груды пустых прогулочных кресел с колесиками, а те, кто должен был эти кресла катать, слонялись в своих тропических шлемах поодаль, болтали друг с другом и покуривали сигаретки. Рожок тракторного поезда, игравший «Тротуары Нью-Йорка», звучал как-то даже печально, потому что очень уж мало людей ехало в вагончиках. Оставалось только надеяться, что родители всего этого не заметят. Я ощущал свою личную ответственность за Выставку. Впрочем, им, похоже, было довольно интересно — во всяком случае, главное на выставке их и впрямь занимало.

У павильона фирмы «Вестингауз», прежде чем войти в «Зал Науки», где всеобщее внимание привлекал к себе «Электроробот», мы остановились перед «Капсулой Времени» или, точнее, перед тем местом, где она была зарыта. Однажды, зайдя субботним вечером в кинотеатр «Сар-рей», я ее видел в хронике, в момент перед захоронением: этакий полированный стальной цилиндр, подвешенный на кране, — длиной в два человеческих роста, с двух концов заостренный, как снаряд с двумя головками. Президент компании «Вестингауз» говорил в микрофон всех радиостанций, аккредитованных на выставке, а потом капсулу сунули в предварительно вырытую дыру чуть большего диаметра, чем сама капсула, поместив ее в кожух, чтобы капсула не проржавела — почвенные воды и т. д., и т. п. Капсула сгинула в дыре, которая называлась «Колодец Бессмертия», зрители похлопали, рабочие закрыли дыру крышкой, а потом вокруг выстроили что-то вроде бетонной смотровой площадки, на которой мы теперь и стояли, поглядывая вниз, на крышку, и рассматривая пояснительные материалы.

«Капсулу Времени» придумали для того, чтобы показать людям 6939 года, чего мы достигли и что, по нашему мнению, у нас в жизни главное. Поэтому внутрь положили предметы обихода — такие, как заводной будильник, консервный нож, зубная щетка, коробка зубного порошка, пластмассовая чашка с Микки-Маусом и женская шляпка; положили образцы минералов — асбест, уголь и так далее, положили послания ученых и серебряный американский доллар, положили алфавит, шрифт для ручного набора и электрический настенный выключатель; положили молитву «Отче наш» на трехстах языках, словарь, фотографии фабрик и конвейерных линий, положили книжки комиксов и еще не прочитанную мной книгу Маргарет Митчелл «Унесенные ветром»; наконец положили бобины с кинохроникой того, как президент Рузвельт произносит речь, и как военно-морские силы США производят маневры, и как японцы, воюя с китайцами, бомбят Кантон, и как происходит показ мод в Майами, штат Флорида.

Отец вслух выразил свое недоумение, дескать, что эти люди через пять тысяч лет поймут, глядя на коллекцию из «Капсулы Времени».

— Подумают небось, что у нас были неплохие инженеры и совершенно дикий народ, — сказал он, — народ, чья религия вся заключалась в одной молитве, которую разнообразили лишь разноязыким бормотаньем, да подумают еще, что мы носили нелепые шляпы, непрестанно друг друга убивали и читали отвратные книги.

— Не надо так громко, Дэйв, — смутилась мать.

Вокруг стояли люди и слушали. Один из мужчин улыбнулся, но мать считала, что речи отца могут кого-нибудь обидеть. Ее реакция, конечно же, подвигла его на высказывания еще более возмутительного свойства. Обратившись ко мне и брату, он спросил, что мы думаем об отсутствии в капсуле материалов, касающихся великой иммиграции, приведшей в Америку евреев, итальянцев и ирландцев, а также о полном отсутствии всего, что выражало бы точку зрения промышленного рабочего.

— Во всем этом нагромождении нет ни малейшего намека на наличие в Америке серьезной интеллектуальной жизни, нет ничего ни про индейцев в резервациях, ни про негров, страдающих от расовых предрассудков. Почему так, ну почему? — вопрошал он, покуда мы тихонько оттесняли его от «Колодца Бессмертия» к «Залу Науки».

Не то чтобы отец был раздражен. Напротив, он был доволен собой чрезвычайно. Он умел одновременно и критиковать что-либо, и восхищаться тем же самым. Просто ему нравилось упражнять мысль. Мать, наоборот, была совершенно не способна к сарказму. Могла разозлиться, но почтительность сохраняла. Когда мы осматривали «Город Будущего», образцовое поселение из современных отдельных домов, каждый со своим садиком, мать обуял гнев. «Что толку показывать такие дома, — сказала она, — если они стоят больше десяти тысяч долларов и никому на всем белом свете не по карману?»

Наконец пришло время перекусить, и у меня прямо гора с плеч свалилась. Мы уселись на солнышке, ели вафли с разной начинкой, угощали друг друга, и никаких критических высказываний более не звучало.

Я полагал, что, когда я приведу их на «Футураму», тут уж и они не останутся равнодушным. Действительно, едва мы в креслах с динамиками поехали вбок и перед нами открылось сумасшедшее переплетение шоссейных дорог с развязками на разных уровнях, да все к тому же в огнях и в движении — настоящее чудо подробнейшей миниатюризации, — они заахали и заохали вместе со всеми. Я вздохнул с облегчением. Все ж таки довольно утомительно все время упражнять мысль, все время подвергаться обучению и воспитанию, особенно когда оно исходит от родителей.

О том, что я воспринимаю происходящее с позиции чуть ли не владельца Выставки, отец догадался. Поэтому, выйдя за ворота, он был сама любезность и много говорил о том, как ему все понравилось и как он доволен увиденным. «Какие дороги, какие машины, радиоуправление — с ума сойти! Правда, дороги строятся на народные деньги, — добавил он через секунду. — Когда дойдет до дела, строить дороги будет не «Дженерал моторс», а правительство. На деньги налогоплательщиков. — Он улыбнулся. — Так что «Дженерал моторс» просто советует нам, что мы должны делать: строить дороги, чтобы они могли продавать нам автомобили».

Даже я не мог этому не улыбнуться. Все засмеялись, всем было хорошо.

— Может, и так, конечно, — немного подумав, сказала мне мать, когда отец с братом отошли чуть вперед. — Но как было бы здорово иметь свою машину!


Больше я об этом последнем посещении Выставки почти ничего не помню. Родители, утомившись, решили все оставшиеся силы отдать посещению иностранных павильонов. Мать горела желанием посмотреть павильон еврейской Палестины. Ее радовало, что евреи получили себе место на планете. Она тоже приняла в этом участие толикой своих денег.

— Они наглядно показывают, как еврейские фермеры возвратили Палестине плодородие, дав ей орошение и насадив леса, — сказала мать. — Показывают, что евреи могут быть ничем не хуже других.

Отца интересовал павильон Чехословакии — из-за того, что с этой страной произошло.

— Чемберлен предал их, отдал Гитлеру, — сказал он. — Хочу сходить выразить им солидарность. А еще Нидерланды — тоже теперь под Гитлером. Куранты слышали — вот только что звонили? Это в павильоне Нидерландов.

Нас с Дональдом подобная тематика интересовала мало. Решили разделиться, договорились, где и когда встретимся. Родители уехали в кресле на колесиках, словно дети в прогулочной коляске.

— Жаль, что снесли павильон Советского Союза, — ни к кому не обращаясь, пробормотал отец. — Я бы с удовольствием глянул. — Он обернулся и помахал нам рукой, в которой дымилась сигара.

Мы с Дональдом сели в автобус и поехали по авеню Радуги через мост в развлекательный сектор. Здесь народу было побольше. Про занятного осьминога Оскара я ни словом не обмолвился, но втайне лелеял надежду повидаться с Мег. Представлял себе, как она сидит на раскладном шезлонге во дворе. Бродили мы с Дональдом бродили, и ноги сами вынесли меня на то место. Но «Озабоченного Осьминога Оскара» там больше не было, балаган занимали фокусники и глотатели огня. В результате мы пошли кататься на электромобильчиках, которые во множестве носились по площадке, стукаясь резиновыми бамперами, причем их водители неколебимо хранили жутко сосредоточенный вид. Мы на кого-то налетали, и налетали на нас, и мы дико хохотали. Дональд посадил меня за руль, обнял за плечи, и мы кружились, с грохотом в кого-то врезаясь, кто-то врезался в нас, да с такой силой, что чуть голова не отлетала. Сквозь гам доносился голос Дональда: «Чем не футурама, а?» Потом мы зашли в комнату смеха и смотрели на свои искривленные, то сплюснутые, то растянутые отражения в зеркалах, где всякое узнаваемое твое подобие вдруг обращалось в ничто, а спустя секунду вновь выныривало в самом невообразимом виде. Напоследок мы сходили в «Савой» — так называлась площадка с эстрадой, где играл джаз и люди танцевали. Дональд онемел от восторга: на эстраде был оркестр Джимми Лансфорда; мы проторчали там целых два отделения, причем Дональд, закрыв глаза, потряхивал в такт головой и постукивал по столу пальцами, как барабанными палочками. Танцующие прыгали и тряслись, изображая модный танец «биг эпл»[31]. Но музыка была хороша.

Позже пошел дождь; помню, как в черной ночи вспыхивали фейерверки, освещая его струи, — будто земля вела сражение с небом.


То, что я выиграл почетное упоминание на конкурсе сочинений, возвело меня на несколько дней в ранг школьной знаменитости. Противная Диана Блумберг, которую мне предстояло еще победить на контрольной по правописанию, поглядывала на меня теперь более уважительно. Директор, мистер Тейтельбаум, заметив меня в коридоре, подошел и пожал руку.

— Молодец, показал им, каких учеников мы в нашей школе готовим, — на случай, как бы я не посчитал победу своей собственной, разъяснил он.

Возможно, как раз это чувство победы и заставляло меня то и дело возвращаться мыслями к Всемирной выставке: я продолжал упиваться своим достижением, лелеял в себе тайное восхищение собой — вот, мол, какой я парень-то, оказывается: смело взялся за дело и сделал его; а может, просто волновали память чистые, подкрашенные аллеи — красные, желтые и голубые, — клумбы с цветами и белизна будущего, которое в моем сознании одновременно и перисферически ширилось, и вонзалось в небо иглой. Однажды в октябре я решил сделать свою собственную капсулу времени. Эта идея, помнится, пришла мне в голову, когда я дома вдруг наткнулся на кар тонную трубу от пневмопочты, принесенную когда-то отцом. Изнутри и снаружи я обклеил трубу серебряными бумажками, которые долго копил, собирая сигаретные пачки и обертки от жевательной резинки. Мой приятель Арнольд прознал, что у меня на уме, и включился в работу. И вот настал день, когда после школы он отправился за мной в парк «Клермонт», где я наметил место захоронения.

Зайдя в парк довольно далеко, мы остановились у небольшого куста. Земля здесь была мягкой — копай себе и копай без помех и препятствий. Когда-то в этом уголке парка играли мы с Мег. Арнольд помог вырыть яму. Глубину мерили самой трубой, пока она не ушла туда вся и ничего уже не торчало.

Я торжественно продемонстрировал Арнольду предметы, которые должны были в будущем свидетельствовать о моем житье-бытье: значок юного шифровальщика (специальный циферблат со стрелкой в форме пистолета). Собственноручно мною написанная биография Франклина Делано Рузвельта, за которую я получил высшую оценку — 100 баллов. Ее пришлось скрутить, как сигару. Мою губную гармошку «М. Хонер и K°» в фирменном футляре (гармошка была вообще-то Дональда, но он мне ее отдал, когда раздобыл себе другую, побольше). Две игрушечные межпланетные ракеты, свинцовые, с облупившейся краской — чтобы показать, как я предвидел будущее. Книжку «Самоучитель по чревовещанию» — не потому, что я уже научился, а потому, что надоело. И наконец, поборов смущение, показал Арнольду мамин порванный шелковый чулок, который она выбросила, а я подобрал в качестве образчика бывших у нас в употреблении тканей, хотя, по правде говоря, я уже был наслышан о том, что теперь шелковые чулки у женщин не в ходу — в пику японцам все носили либо простые, либо из нового химического материала под названием «нейлон».

Арнольд тоже кое-что принес и попросил разрешения заложить в трубу.

— Вот, — сказал он, — это мои старые очки. Оправа немножко треснула, зато, если они поглядят через линзы, сразу поймут, какой у нас был уровень техники.

Я сказал: ладно. Когда-то давно Арнольд показывал мне, как он умеет этими очками поджечь костер из сухих веток. Он опустил очки в трубу, я закрыл ее крышкой и сунул в яму.

Затем я снова вынул трубу, открыл крышку и вынул руководство по чревовещанию. Жалко все-таки — хорошая книжка, зачем ее зарывать в землю.

И снова я опустил трубу в яму. Убедившись, что нас никто не видит, мы забросали яму землей, встали и хорошенько утрамбовали землю ногами. Оба были преисполнены ощущения важности совершаемого. Сверху для маскировки накидали листьев и сухой земли.

Помню погоду в тот день: холодно, по небу торопливо несутся тучи, ветер рвет и мечет. Дунет — и полетели опавшие листья, заскрипели деревья в парке. Домой предстояло идти против ветра. Я сунул руки в карманы, ссутулился — и вперед. По дороге практиковался в чревовещании. Шел, слушал, что получается, а от ветра горели щеки и глаза застилала влажная пелена.


предыдущая глава | Всемирная выставка | Примечание