home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 3

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Сдав последний экзамен, Маринка подошла к классной, протянула ей наполовину исписанный крупным почерком листок бумаги:

— Ирина Николаевна, подпишите мне характеристику, пожалуйста!

— Зачем тебе это? — Преподавательница быстро пробежала глазами текст. — Вообще-то могла бы про себя и получше написать…

— Мне характеристика из школы нужна, чтобы вожатой в пионерлагерь на лето взяли, обычная отписка, — не моргнув глазом, ответила Маринка.

— Ладно, держи. — Ирина Николаевна быстро поставила на листе свою аккуратную подпись. — Ты не расстраивайся, в следующем году все будет по-другому, вот увидишь.

— Конечно, будет, — рассеянно произнесла Маринка и вышла из кабинета.

Дальше ее путь лежал прямо к директрисе.

— Елизавета Ивановна, вот характеристика, подписанная Ириной Николаевной. Она меня отпустила. Вот мое заявление. Выдайте мне, пожалуйста, мои документы. Я ухожу из школы.

— Что? — Директриса едва из кресла не выпрыгнула. — Ты с ума сошла, Смирнова! Это же скандал. Ни за что!

Маринка потопталась у нее в кабинете еще пару минут, взяла характеристику и решительно вышла.

— Ольга Семеновна, — с вежливой улыбкой обратилась она к секретарю директрисы, — я только что от Елизаветы Ивановны. Она распорядилась выдать мои документы…

Еще через полчаса Маринка пришла домой с небольшой папкой. Все, покончено с этим кошмаром!

Уже на следующий день она повезла документы в педагогическое училище в Серпухов. Ни мать, ни Николай не возражали — им, наверно, было даже лучше, что она уедет. Лидия Ивановна отчасти даже помогла Маринке: помогла ей на время сдачи экзаменов устроиться с квартирой, переговорив с какой-то своей старой знакомой, пенсионеркой Людмилой Петровной. Все здесь, в крошечной коммунальной квартире, было чужим и неуютным, но Маринка забилась в выделенный ей уголок и готовилась, готовилась к экзаменам. Одним словом, старалась держаться. Выбора у нее просто не было.

Ясным, солнечным днем, как раз накануне сдачи последнего, решающего экзамена по математике, в Серпухов совершенно неожиданно прикатил Димка.

— Что это ты тут делаешь? — спросил он не слишком приветливо, когда Маринка открыла ему дверь. — Я тебя обыскался. Никто не знает, где ты… Пришлось хитрость применить.

— Как ты меня нашел?

— Наташка у твоей матери как-то вызнала… Она хоть и маленькая, да проворная!

— Ну и зачем ты приехал? — устало спросила Маринка.

— Как — зачем? Ты что, не рада меня видеть?

— Отчего же? Очень рада, проходи.

— Кто еще там? — В коридор вышла недовольная Людмила Петровна. Она посмотрела на Димку с явной неприязнью. — А вот парней водить сюда мы с твоей матерью не договаривались! Идите на улицу общаться!

На нервной почве Маринка вышла в чем была: в домашних тапочках, с учебником математики в руке.

— Посидим на скамеечке во дворе?

— Мне все равно! Ты такая странная, — сказал Димка, внимательно посмотрев на нее. — Уехала в какую-то дыру. Ты же собиралась в Москве поступать… Я думал, это серьезно, а ты!.. Что вообще собираешься тут делать?

— Не знаю, посмотрим…

Маринка замолчала, старательно разглядывая листья на деревьях, чтобы не расплакаться. Ей было так больно разговаривать обо всем этом с Димкой. А он, как будто не чувствуя ее состояния, продолжал ранить в самое сердце.

— У нас был выпускной вечер, так все было здорово! Мы веселились, танцевали. Я даже бегал к тебе домой узнать, где ты, почему не пришла. Но твоя мать меня прогнала. Тогда мы все пошли в кафе, потом еще с Викой на реку…

— С Викой?..

— Да, мы очень подружились в последнее время. Она классная девчонка, такая легкая, шутит все время. С ней весело…

— Да-да, с ней весело…

— Ну а ты как?

— А я тут познакомилась с одним молодым человеком.

— О! — У Димки даже лицо вытянулось от удивления. — Надо же! И кто он?

Маринка замялась — в голову не приходило ничего путного, но Димка сам подсказал ей ответ:

— Наверно, он тут в военном училище учится, да?

— Да, точно. В военном…

— И как вы, интересно знать, познакомились?

— В автобусе. Да, я тогда в автобусе ехала, а он мне место уступил. Такой вежливый.

— И часто вы с ним встречаетесь, с вежливым?

— Да, очень часто!

— Я все понял! — Лицо Димки озарила внезапная догадка. — Так ты из-за него сюда и переехала!

— Да-да… — И Маринка спрятала глаза, чтобы друг не видел ее слез. Наверно, для обоих так будет лучше. Зачем ему знать правду?..

— Ах вот ты как! — Димка побледнел и вскочил со скамейки. — Значит, я зря приехал, да? Значит, все зря…

Маринка, не отвечая ничего, смотрела на друга и беззвучно плакала.

— Напиши мне что-нибудь на прощание… На память. — Она протянула ему учебник математики, в котором вместо закладки торчала старая школьная ручка.

Димка, не глядя на подругу, быстро открыл учебник и что-то нацарапал.

— Все, пока!

Бросил ей обратно учебник и убежал. А Маринка осталась наедине со своим горем. Она понять не могла, зачем вела себя так с Димкой, зачем наговорила ему глупостей. Точно черт ее за косу дергал. Одно только было у нее утешение: теперь ему будет легко и хорошо в Петровском без нее. А она как-нибудь справится.

После бессонной ночи Маринка пришла на экзамен совершенно неподготовленная, обессилевшая и выбитая из колеи. Взяла первый попавшийся билет, села на свободное место, открыла учебник…

«Прощай навсегда. Наверно, нам лучше было вообще не встречаться!» — размашисто написал ей Димка на развороте. Буквы запрыгали у Маринки перед глазами, на страницы брызнули слезы. Она сидела и буквально хлюпала носом до тех пор, пока не услышала неожиданно свою фамилию.

— Смирнова! — повторил недовольно главный экзаменатор. — Вам что, особое приглашение нужно?

— Нет-нет! — Мгновенно приходя в себя, Маринка проворно подошла к доске.

— Да у вас и черновик пустой! — Экзаменатор удивленно посмотрел на нее, еще вытирающую слезы. — Вы что, совсем не готовы?

— Нет, готова!

Она вдруг с ужасом осознала, что даже не заглянула в экзаменационное задание. Значит, двойка, неудача с училищем, возвращение домой! Нет! Этого не будет. Маринка с вызовом посмотрела в глаза преподавателю.

— Тогда пишите решение на доске, чтобы все члены комиссии видели, — вздохнул экзаменатор и отвернулся от нее.

С дрожью в руках Смирнова взяла мел. Перед нею было чистое коричневое пространство доски и бумажка с заданиями, которые ей никак не удавалось прочесть до конца и осознать. Внезапно внутри нее прозвучал чей-то строгий голос: «Бери мел и пиши! Быстро!»

Маринка вздрогнула, собралась с силами и послушно начала выводить на доске цифры, не понимая ничего из того, что пишет. Преподаватели смотрели на нее сначала с сочувствием, потом с удивлением. Смирнова быстро и аккуратно написала на доске решения всех четырех заданий, потом медленно вытерла руки влажной тряпкой.

— Я закончила. Нужно еще что-то? — спросила она металлическим голосом.

— Вопросов у комиссии больше нет. Идите, Смирнова! — Экзаменатор даже очки снял от удивления.

Маринка развернулась и, глядя в одну точку, как зомби, вышла из класса. У двери на нее налетели абитуриенты:

— Ну что, как?

— Не знаю, — честно ответила Маринка. Она только-только начала приходить в себя от произошедшего. Неужели завалила?

— Не сдала, что ли?

— Я же сказала — не знаю…

И Маринка на негнущихся от страха ногах пошла прямо по коридору. Какой-то паренек покрутил пальцем у виска:

— Вот странная… Или решила — или нет. А она не знает! Когда через два часа объявляли оценки, своей фамилии она не услышала, зато старший экзаменатор лично попросил Маринку задержаться.

— У меня, наверно, два? — спокойно спросила она. К этому моменту она проплакалась и была готова ко всему.

— Да вы что? Моя бы воля, я бы вам два раза по пять поставил! — Преподаватель замахал руками. — Это был лучший ответ на всех потоках! Кто бы мог подумать! Вы показались такой рассеянной… На самом деле, я хотел серьезно поговорить с вами. Вы решили задачи такими сложными вариантами — из высшей математики! Я посмотрел вашу ведомость, вы у нас все другие экзамены тоже на «отлично» сдали. Скажите, вы точно решили, что вам надо именно в педагогическое училище? Быть может, есть смысл все-таки закончить школу и поступать на математический факультет, в университет, в Москву? Я бы мог посодействовать…

— Да что вы! — Маринка нервно засмеялась. — На математический пусть другие, способные и знающие, поступают. Куда нам, дворняжкам…

Она подмигнула удивленному преподавателю и, слегка пританцовывая, легко побежала по коридору. Тот долго смотрел ей вслед… Какая необычная абитуриентка!

Август в делах и заботах пролетел быстро. Маринка вернулась домой и почти все время проводила, помогая матери по хозяйству. О Соловьеве она старалась не думать — как будто стерла из памяти все, что было связано с ним. На месте Димки образовалась черная, зияющая пустота, глядеться в которую было отчаянно страшно. Маринка придумывала себе сто новых дел, старательно обходила Димкин дом и здание старой школы, чтобы только не дать этой пустоте раскрыться окончательно и поглотить ее всю. Даже с Николаем она стала ровной и вежливой, не обращая никакого внимания на его выходки и цепляния.

Изредка к ней заходили ребята с их двора под предводительством Алика, и вечерами Маринка сидела с ними у песочницы на детской площадке, под кустами шиповника. Мальчишки хриплыми голосами пели заунывные лагерные песни, от которых у Маринки вышибало слезу, и курили горькие папиросы. Она всей плотью впитывала ставшую неожиданно близкой песенную печаль, полной грудью вдыхала августовскую прохладу и отвратительный табачный дым. Что-то в ее жизни неумолимо подходило к концу — что-то, чего она и не пыталась удерживать. Только мучительно больно было от раздирающего сердце чувства утраты. А как тогда сыпались звезды! Нечаянно Маринка поймала себя на том, что, глядя на очередную сверкающую искорку, перерезающую небо, она загадывает не о своем счастье, а о том, чтобы только у Димки все сложилось хорошо — так, как он хочет…

Первого сентября Маринка проснулась с ощущением жуткой несправедливости, царящей в мире. На улице светило яркое, почти летнее солнце, начинала золотиться листва. Под окнами галдели первоклашки, которых нарядные, торжественные родители вели за руку в школу. Тут же с цветами шагали ученики постарше — кто с родителями, кто с друзьями. Маринка почувствовала в этот момент, что она впервые находится по эту сторону стекла, а все остальные ученики — по другую. И в той, другой, всем сердцем любимой ею жизни места для нее больше не было и не будет никогда. Смирнова всплакнула и тут же вытерла слезы краешком ночной рубашки. Нельзя плакать, нельзя! Она сама все решила. Подчиняясь неожиданному импульсу, Маринка быстро оделась и выскочила на улицу. Чужая, она впервые совершенно чужая здесь! Точно за ночь изменился город, изменилась и она сама. Зачем-то прижимаясь к стенам домов, точно пытаясь стать для всех незаметной, Маринка крадучись побежала по знакомой улице в сторону школы. На нее никто не обращал внимания — загорелые, отдохнувшие дети радостно встречались после каникул, болтали о чем-то своем, сверкая на солнце новыми яркими ранцами. В воздухе остро пахло горьковатыми осенними цветами.

Вдруг Маринка остановилась как вкопанная и задышала часто и тяжело, как раненый зверек. Прямо перед ней шагали в школу вместе Наташка с Димкой. У обоих в руках были шикарные букеты лилово-белых астр. Димка еще больше вытянулся, стал шире в плечах… Господи, а Наташенька! Эти летящие белые кудри до самого пояса, кокетливое пальтишко и — впервые! — невысокий тонкий каблучок. Маринка снова заплакала, провожая парочку взглядом. Наташка точно спиной почувствовала что-то, обернулась, напряженно скользнула по улице глазами. Но Маринка вжалась в стену, а Димка быстро отвлек сестру каким-то разговором. Подождав, пока они скроются за поворотом, Маринка повернула назад и медленно побрела куда глаза глядят. Всюду на пути ей попадались веселые, галдящие дети, которые даже не понимали, какое счастье было у них в этот солнечный сентябрьский день.

Но как она ни уходила в сторону, ноги против желания все равно принесли Маринку прямо к зданию ее школы. Издалека, прячась за кустами, как воришка, девушка посмотрела на праздничное построение учеников и учителей в школьном дворе. Издалека печально прозвенел для нее школьный звонок… Остро чувствуя здесь свое полное одиночество, Маринка не дождалась окончания церемонии и медленно пошла домой. Возврата в прошлое для нее больше не было.

Уже второго сентября все понемногу успокоилось, стало на свои места. В пять утра Маринка собрала свои немудреные вещички, поцеловала спящую Кристинку и погрузилась в первый утренний автобус. Она поехала в Серпухов с твердым намерением начать все заново. Но первый же день на новом месте обернулся для нее горьким разочарованием. После любимой, до каждого уголка знакомой школы все в техникуме казалось ей непривычным, диковатым. С деревенскими преимущественно девочками было неуютно и скучно. Изучаемые предметы показались чересчур простыми, знакомыми, педагоги — сухими и хмурыми. Здание училища подавляло своей мрачностью. Поступая, Маринка думала, что будет жить в общежитии, но когда она увидела мрачную комнату барачного вида на десять коек, с удобствами в конце коридора, грязной кухней и немытыми кастрюлями, то быстро изменила решение. Вечером она вернулась домой.

— Что случилось? — спросила удивленная мать. — Тебя разве не приняли в училище?

— Нет, приняли, все нормально. — Маринка сняла кофту и прошла на кухню. — Мам, можно я дома поживу? Не могу жить в общежитии!

Из комнаты вышел прислушивавшийся к разговору Николай. Он только успел обрадоваться, что Маринка будет наконец жить в другом месте.

— Что это еще за фокусы?

— Мама, пожалуйста! — Маринка разрыдалась. — Я там не могу…

— Ну ладно, ладно. — Лидии Ивановне стало жалко свою непутевую дочь. — Живи, конечно. Чайку согреть?

Маринка, дрожа всем телом, кивнула.

— А как же ты мотаться туда будешь каждый день? По два часа в одну сторону? — поинтересовалась мать, разливая чай.

— Как-нибудь… — Маринка всхлипнула.

— Вот чучело! — Николай в сердцах захлопнул дверь в комнату. Слышно было, как он выругался. Мать села у стола и устало положила голову на руки:

— Почему ты у меня такая странная? Я что, тебя плохо воспитывала? Я разве не все тебе отдала?

— Ну не печалься, мамочка! Ты у меня самая лучшая. Это все ненадолго! Что-нибудь придумаем, — Маринка размазывала слезы по лицу, — я пойду работать, сниму квартиру…

Мать молча кивала.

— Замуж бы тебе выйти, дочь… — Лидия Ивановна грустно посмотрела на исхудавшую, бледную Маринку. — Да кому ж ты нужна-то такая?

И начались для Маринки однообразные, изматывающие дни. С раннего утра — первый трясущийся на ухабах автобус, там попытки досмотреть прерванные будильником сны, учеба, когда получалось — подработка с детьми репетитором, в другие дни — самодеятельность, потом снова — переполненный автобус, в нем — домашние задания, иногда — дремота. Дома холодный ужин впопыхах на темной кухне и провал в сон на несколько часов. В выходные — поиск учеников или любой другой работы, чтобы заработать хоть пять рублей на еду. Зато никаких посторонних мыслей, никакой душевной боли. Полная амнезия, отсутствие чувств и воспоминаний.

Недели через три такой жизни, в первое выдавшееся свободное воскресенье Маринка сидела с матерью на кухне и помогала ей перешивать для Кристинки свое старое детское платье. За лето сестра выросла из всех своих вещей, и теперь мать собирала по соседям где одежку, где обувку, чтобы девчонке было в чем ходить в сад.

— Ой, я совсем тебе рассказать забыла! — вдруг нарушила молчание мать. — К тебе же тут столько народу приходило!

— Да? Кто? — встрепенулась Маринка и подняла от шитья голову.

— Сначала классная твоя, Ирина Николаевна. Пришла такая вся смущенная. — Мать скорчила гримасу и изобразила учительницу. — Дескать, не заболела ли Мариночка, что-то ее в школе нет.

— А ты? — дрогнув, спросила девушка.

— А что — я? Я ей ответила, что ты вообще-то из школы еще в июне ушла и ей, как классному руководителю, стоило бы лучше других знать об этом. Она аж затряслась вся, не поверила. Начала руки заламывать, почему да как. А я сказала: значит, были у моей дочери серьезные причины. Она и ушла. Очень просила тебя позвонить ей.

— А еще кто приходил?

— Да одноклассник твой, Борька Смелов. Оказывается, классная ваша им в школе так ничего и не сказала почему-то. Спрашивает у меня: где Маринка? Что с Маринкой? Извинялся, волновался очень. Такой хороший мальчик! Я ему и объяснила все… Он был очень расстроен.

— Да, Борька хороший. Помнит, значит! — задумчиво протянула Маринка. — А еще?..

— Да приходил он, приходил, хахаль твой бесстыжий! — Лидия Ивановна в сердцах бросила шитье. — Но я его и на порог не пустила. Чует материнское сердце, что все из-за него! Еще наглости хватает приходить и выспрашивать! Всю жизнь тебе сломал, а ведь тебе еще замуж выходить!

Маринка покраснела, опустила голову, снова попыталась заняться шитьем. Сердце колотилось и подпрыгивало. Неожиданный привет из прошлой жизни, под которой она так решительно подвела черту, внес в ее мысли полный переполох. Встречаться ни с кем она еще не могла и не хотела, боясь, что не выдержит, что потянет ее обратно любимая привычная жизнь. А вот классной после некоторых колебаний решила позвонить.

— Здравствуйте, Ирина Николаевна! Это Марина Смирнова, — как можно суше сказала она в трубку.

— Господи, это ты, Мариночка! — Классная на том конце явно растерялась и обомлела. — Как ты, девочка? Что с тобой?

— У меня все хорошо, учусь в Серпухове, в педагогическом училище. Подрабатываю.

— Мариночка, — быстро и суетливо, немного фальшиво залепетала классная, — ты только не волнуйся, все будет хорошо. Уже прошло время, можно восстановиться в школе. Я приложу все усилия…

— Не стоит, Ирина Николаевна! Я не вернусь…

— Но ты не горячись, Мариночка, я все понимаю, юношеский максимализм, ты импульсивная девочка, приняла неправильное решение, но нельзя же оставаться без образования! С твоими способностями… Можно перевестись и во втором полугодии… Позанимаешься, досдашь что нужно.

Маринка слушала ее бормотание с каким-то сожалением.

Зачем она так суетится? Все же давно понятно… Удивительно, но страшного рывка назад, которого Смирнова так опасалась, не случилось. Она решительно прервала классную:

— Спасибо, Ирина Николаевна. Я все для себя уже решила.

— Марина, но почему? — В голосе учительницы послышалось отчаяние.

— Вы же сами все знаете. Это невозможно. До свидания. — И Маринка решительно положила трубку. Удивительно, но когда она выходила из телефона-автомата, ей стало легче.

До Нового года Маринка из всех бывших одноклассников пообщалась только с Борькой Смеловым, который так настойчиво добивался встречи с ней. Да и то взяла с него слово не говорить никому в школе об этой встрече. Несколько раз в выходные она видела, как приходили в ее двор другие бывшие одноклассники, сидели на скамейке, разговаривали, глядя на окна ее квартиры. Но она ни разу не вышла к ним, хотя сердце и рвалось и рыдало. Видно, не пришло еще время. Однажды в выходные забежала Наташка Соловьева. Сначала расплакалась, бросилась на шею. Потом отстранилась и, сдвинув бровки, начала Маринке по-взрослому выговаривать:

— Ты что, предупредить не могла? Я тебе, получается, совсем чужая? Вот так вот: уехала — и пропала, а я тут думай, что с тобой случилось! Спрашивай у всех…

— Не обижайся, Наташенька. — Маринка была до глубины души тронута. — Я вообще никому не сказала. Ты же знаешь, что тут было. Ты у меня близкий, любимый человечек!

Девочка сразу оттаяла. Потом они тепло и долго разговаривали. Наташка рассказала Маринке все свои бесхитростные школьные и девчоночьи новости.

— Ты представляешь, что тут еще было! Тебе твоя мать наверняка не рассказала, она нас не любит… Приезжали папа с Таней, привезли братика Алешку. Я пошла с ним гулять к тебе во двор. Думала, может, тебя встречу. А встретила Кристинку. Они с Алешкой сначала фыркали друг на дружку, а потом… — Наташка не смогла сдержать хохота.

— Ну? — Маринка удивленно подняла брови. — Что — потом?

— Они так подружились, что мне пришлось каждый вечер приводить Алешку к вам сюда гулять. В итоге перед отъездом братик заявил отцу: езжайте сами в вашу Америку, а я тут останусь. На Кристине завтра женюсь! Бабушка — та чуть в обморок не упала, когда услышала… Кричала: ненавижу этих сестер! Всех внуков мне испортят!

— что! — Маринка хохотала до слез. Естественно, мать ей ничего не рассказала про эти приключения сестры.

— Я так и знала, что ты повеселишься, — продолжала Наташка. — В общем, схватили они Алешку в охапку и увезли поскорее, лишь бы чего не вышло. Но ты бы только видела, как они играли в песочнице!..

Когда Маринка отсмеялась и проводила Наташку, ей стало отчего-то пронзительно грустно. За весь разговор Наташа Соловьева и словом не обмолвилась о брате. Почему?

Пару раз по осени, еще на велосипеде, под окнами проезжал сам Димка. Он лихо тормозил у подъезда Смирновых и, как казалось Маринке, пытался отыскать глазами следы ее присутствия дома. После чего уезжал. Если бы он поднялся, она, скорее всего, открыла бы ему дверь и бросилась на шею. И кто бы знал — что бы было потом! Но он просто уезжал… В новой, яркой куртке он выглядел очень хорошо. Маринка очень радовалась каждый раз, когда видела его. Значит, у него все в порядке, убеждала она себя. Значит, она все правильно сделала. Беспокоиться не о чем — это главное.

А вот в морозном, снежном феврале они вдруг впервые нос к носу столкнулись на улице. У Маринки был свободный день в училище, она вела Кристинку в парк прогуляться и покататься на горке. Вдруг на заснеженной аллейке невесть откуда появилась парочка: Димка с Викторией! У Маринки даже дыхание на мгновение пропало. Он, увидев ее, тоже споткнулся от неожиданности на ровном месте и чуть не упал. И только Вика сохраняла полное самообладание и нахально улыбалась ярко накрашенными губами.

— Привет! — выдавил Димка, покраснев по самые уши.

— Привет! — повторила Смирнова, не понимая, что говорит.

Повисла пауза. Они смотрели в глаза друг другу как загипнотизированные. Маринка сразу заметила, что Димка какой-то фарфорово-бледный.

— Ты чего застыл, Димон! У тебя что, снова столбняк? — капризным голосом произнесла Вика и натянуто рассмеялась.

Димка качнулся в сторону и отодвинул спутницу рукой как неодушевленный предмет, продолжая во все глаза глядеть на Маринку. Ее черные ресницы были слегка подернуты инеем, роскошные волосы выбивались из-под меховой шапки. Она вся была незнакомая, новая, но очень родная.

— Ну как ты? — хрипло спросил он.

— Я хорошо. А ты? — Маринка совладала с собой и выразительно-насмешливо поглядела на Викторию.

— Да, тоже хорошо. — Димка поймал ее взгляд и взял себя в руки. — Кстати, а как там твой парень, военный, с которым ты в автобусе, кажется, познакомилась?

— В каком автобусе? — До Маринки его слова долетали с опозданием, как с другой части земного шара.

— Ну помнишь, ты мне летом рассказывала. Парень в автобусе, ради которого ты в Серпухов поехала, школу бросила. — Димка был явно смущен необходимостью говорить.

— Ах да, в автобусе, — с трудом припомнила Маринка. — Да-да, с ним тоже все хорошо!

— Я рад за тебя…

— Я за тебя тоже… Извини, мне надо идти кататься с Кристинкой с горки, а то стемнеет скоро.

— Да, конечно, — засуетился Димка, — нам тоже пора… Виктория обеими руками крепко вцепилась в рукав Димкиной куртки и скорчила улыбающуюся гримасу:

— Было приятно тебя увидеть. Маринка промолчала.

— Ну пока.

— Пока…

Димка с Викторией в обнимку быстро зашагали к выходу из парка.

— Марин, ну Марин. — Кристинка переминалась с ноги на ногу и тянула сестру за рукав. — Пойдем! Ну что ты стоишь? Холодно же!

— Да, пойдем. — Она точно стряхнула с себя сон, взяла маленькую руку сестры в шерстяной варежке и повела ее на горку. Все произошедшее уже казалось нереальным.

Между тем в училище все оказалось не так уж плохо. Смирнова понемногу втянулась в новую жизнь, стала привыкать. Ее как лучшую ученицу потока быстро приняли в комсомол, она стала вести общественную работу, а также активно участвовать в студенческой самодеятельности. С ее подачи в училище был организован ансамбль, в котором студенты и даже некоторые учителя пели, плясали, разыгрывали смешные миниатюры. Дело дошло до того, что в мае их самодеятельный ансамбль занял призовое место в конкурсе по Московской области, и на лето были запланированы гастроли в нескольких городках и поселках! Маринка была счастлива за успех любимого дела. К тому же это была реальная возможность подзаработать! Матери по-прежнему было очень тяжело, и она была рада любой лишней копейке.

Проглядывая списки предстоящих концертов для молодежи и пенсионеров, она несколько раз невольно спотыкалась взглядом о кажущееся ей странно знакомым название — поселок Липовое. Но сколько она ни напрягалась, так и не могла припомнить, что связано для нее с этим поселком, где она его название слышала.

После дневного концерта в липовском клубе все пошли гулять по поселку.

— Там у нас река, там — памятник Ленину и площадь, а там вон — поселковое кладбище, — рассказывал местный веселый комсомолец.

— Кладбище? — вдруг громко выдохнула Маринка, потрясенная внезапной догадкой.

— Да. — Пожав плечами, комсомолец продолжил говорить, но Смирнова уже его не слышала.

— Извините, я отлучусь ненадолго. Скоро буду, — взволнованно шепнула она старшему преподавателю.

— А кто тут у тебя? Родственники, знакомые? Ты вроде не говорила ничего…

Но Маринка только неопределенно тряхнула головой и убежала. Она была уверена, что сама судьба привела ее в это место.

Хотя небольшое кладбище находилось на отшибе, малоэтажные домишки поселка понемногу подбирались к нему со всех сторон. Справа вообще кипела какая-то большая стройка, работали экскаваторы, краны. Маринка не сразу разобралась, где вход — всюду, как живая ограда, стояли развесистые, тенистые деревья. Наконец она прошла через старенькие ворота и остановилась в недоумении. Прямо от ворот в разные стороны разбегались узкие дорожки. Кладбище, показавшееся Маринке со стороны небольшим, внутри оказалось весьма просторным. Девушка обратила внимание на то, что здесь очень много старых, заросших травой могил. От некоторых из них остались только полуразвалившиеся каменные или железные оградки. На многих камнях и имен-то уже не прочесть — все стерло, сгладило время.

Потянуло прохладным ветерком, Маринка поежилась. Она никогда в жизни раньше не бывала на кладбище. Все бабушки-дедушки умерли, когда она была еще очень маленькой, а больше и родственников-то у них не было. Единственным и главным потрясением, связанным со смертью, была и оставалась смерть Димкиной матери. Наверно, по этой же причине и оказалась Маринка сегодня в затерянном подмосковном поселке, на незнакомом кладбище. А кругом ни души! Из-за шелеста высокой травы и деревьев звуки работающих неподалеку бульдозеров и кранов стали почти неслышными. Маринка неуверенно побрела по одной из дорожек, напряженно всматриваясь в имена на уцелевших могильных плитах. Так она пробродила минут сорок — совершенно безрезультатно! Отыскать могилу Татьяны Алексеевны среди десятков прочих могил оказалось делом нереальным. Почти отчаявшись, Маринка огляделась. И вдруг ей показалось, что между деревьями мелькнула чья-то тень. Девушка обрадованно побежала навстречу неизвестному путнику. Шагах в двадцати от нее, скрюченная почти до самой земли, опираясь на крючковатую палку, шла совершенно седая старуха.

— Бабушка, бабушка! Постойте, пожалуйста! — крикнула запыхавшаяся Маринка. — Помогите мне, пожалуйста…

Бабка на мгновение подняла на Маринку зеленые, совершенно ясные молодые глаза и… пропала. Девушка остолбенела. Еще несколько секунд она потрясенно озиралась, пытаясь понять, куда делась старуха, потом закричала и рванула бежать прямо между могилами, обдирая голые ноги о железные оградки. Ей показалось, что бежала она целую вечность. Наконец впереди замаячили строительные краны и небольшой вагончик-бытовка. Маринка распахнула настежь дверь вагончика и забежала внутрь, не помня себя от ужаса; ее колотило. В вагончике за деревянным столом сидела полная женщина и пила чай. Она удивленно уставилась на Маринку, которая стояла перед ней — бледная, с трясущимися коленками, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты откуда такая суматошная? — Женщина посмотрела на порванную юбку девушки и ее пораненные ноги. — Тебя что, наши ребята напугали?

Она встала, подошла к Маринке, заботливо укутала ее теплым платком. Но та по-прежнему молчала, только стучала зубами.

— Если это наши, ты скажи мне, — сурово продолжила женщина, — я им сейчас такой нагоняй устрою! Работу потеряют!

— Нет-нет, это не они! — Маринка наконец нашла в себе силы ответить. — Это старуха…

— Какая старуха? — удивилась женщина.

— Там, на кладбище… — Маринку снова затрясло, она заплакала.

— Нуты и бедолага! Одна на кладбище пошла… — Женщина развела руками. — Ну-ка сядь, выпей чаю, все мне расскажи. Меня, между прочим, Валентиной зовут. Я бригадир.

— А я Марина…

Валентина налила Маринке крепкого, черного чаю в стакан. Девушка быстро выпила его короткими, жадными глотками.

— Ну что, легче стало? — Угу.

— Ну а теперь рассказывай, какого лешего тебя одну на кладбище понесло?

— Я могилу искала…

— Родственники у тебя тут, что ли? Вижу, что ты неместная. Я в округе всех знаю…

— Неместная, — подтвердила Маринка. — Я пришла, чтобы могилу моей знакомой найти, ходила-ходила по кладбищу, заблудилась только. А тут бабка идет. Сгорбленная такая, с палкой, волосы седые…

— Ну-ну, — хмыкнула Валентина. — Вот ты со страху натерпелась-то!

— Я к ней, а она исчезла. Вот и перепугалась.

— Одной на кладбище еще не то примерещится, деточка! — сказала задумчиво бригадир. — У нас тут к одному в ночь после зарплаты вообще инопланетяне прилетали. Насилу потом беднягу откачали. Все зеленые человечки мерещились. А чью могилу-то искать ходила?

— Соловьевой Татьяны Алексеевны.

— Соловьевой? Что-то не помню такой… — Валентина наморщила лоб и задумалась. — А ты ничего не путаешь?

— Нет! Они с сестрой на юге пять лет назад погибли, а похоронили их почему-то здесь.

— Ну ты бы так сразу и сказала! — Валентина хлопнула себя по лбу. — У них тут склеп семейный, это она по мужу Соловьева, а так Семенова. Родственники ее совсем редко на кладбище приезжают. За могилами и не ухаживает никто… Пойдем, я тебя провожу.

Валентина накинула платок и заперла вагончик. Маринка мелкими шагами пошла следом, с опаской поглядывая по сторонам. Общительная бригадир на самом деле многое знала о местных жителях. Иногда она останавливалась у какой-то могилки и быстро пересказывала девушке историю покойного: где жил, как умер, кто родственники.

— Мы почти пришли, — сказала Валентина, в очередной раз останавливаясь у небольшой ухоженной могилы. — А вот здесь лежит моя племянница, Оленька. Такая болезная с рождения была, бедняжка. Но до семи лет росла, тянулась. Однажды по весне давай мать просить: пойдем, мама, за ландышами! Мне, мол, сегодня кажется, что всюду ландышами пахнет!.. Ландышей хочу! Ну сестра моя, чтобы порадовать дочь, и пошла с ней за железную дорогу в лес. А на переезде Оленьку машина сбила. Какой-то пьяный не заметил… Вот и все. Хоронили ее всей школой, в гробу в школьном платьице с передничком белым, вся в бантах лежала, такая красивая… — Валентина всхлипнула и смахнула слезы платком. — И ландышей посадили — видимо-невидимо. По весне тут все бело и ландышами пахнет, как Оленька любила… Не уйдешь от судьбы, как ни противься, — все равно нагонит!

Маринке снова стало не по себе от слов Валентины, как будто на ночь в лагере ей под одеялом пересказали страшную историю. Ей очень захотелось назад, к своим комсомольцам-удальцам, с которыми весело и шумно.

На кладбище смеркалось, становилось прохладно, откуда-то повеяло сыростью. Они прошли прямо по дорожке еще метров пятьдесят.

— Вот тут они лежат, Семеновы, — произнесла наконец бригадир, уверенно показывая пальцем на большую могилу со старой башенкой. — Мать с отцом да две дочери. Вся семья в сборе. Ты тут пообщайся, а я поблизости буду. Покурю пока… Маринка осторожно открыла скрипящую оградку, присела на скамеечку. В сумерках фотографии были видны не очень хорошо, но Татьяну Алексеевну она сразу узнала. Волнистые, светлые волосы, большие, ясные глаза. Маринка заплакала. Она столько всего хотела сказать этой женщине за прошедшие годы, но, нечаянно оказавшись на ее могиле, поняла, что у нее нет для этого слов. Поэтому она просто сидела и плакала, а Татьяна Алексеевна смотрела на нее своими удивительными ясными глазами. Маринке неожиданно стало спокойно и тепло, слезы потихоньку высохли. Почти рядом с собой она ощутила чье-то уверенное, доброе присутствие. Большего душевного контакта у нее ни с кем не было никогда в жизни.

— Ну что, ты пообщалась? — Голос Валентины вывел Маринку из состояния глубокой задумчивости. — Темно уже. Забоишься еще, опять примерещится. Пойдем, мне смену принимать надо…

Обратно шли молча. Сильно стемнело, деревья глухо шелестели над головами. Где-то поодаль мрачно каркали вороны. Но Маринке было совсем нестрашно.

— Ну ступай, девица, не заблудись только! — ободряюще похлопала ее по плечу Валентина, проводив за ограду кладбища. — И не чуди больше. А приедешь в другой раз — заходи, чайку попьем.

Маринка рассеянно кивнула и пошла в поселок. Там уже все с ног сбились, искали ее.

— Где ты была, Смирнова? — спросил старший преподаватель.

— На кладбище…

— А почему так долго? Мы тут чуть с ума не сошли! Маринка удивленно подняла глаза. Она и представить не могла, что ходила к Татьяне Алексеевне целых семь часов!

В начале осени Маринка встретилась наконец с одноклассниками. Теперь она была не та, что прошлой весной. Маринка обросла потихоньку в Серпухове новыми знакомыми, почувствовала себя там нужной и востребованной. И преподаватели, и сокурсники ее уважали и любили. Поклонников у Маринки было хоть отбавляй. До смешного: половина военного училища, того самого, ходила по очереди провожать ее вечером на электричку. На самодеятельных концертах всегда народу был целый зал: приходили «посмотреть на Смирнову», которая умела так зажигательно петь и танцевать. Настоящая актриса!

Маринка была для всех одинаково недоступной, поэтому и обиженных ею тоже не было — все в одинаковом положении. Парни поражались ей: вроде бы абсолютно открытая, простая, добрая, всегда поможет, ободрит, но дистанцию держала такую, что порой и не подойдешь просто так. Наверно, поэтому так много воздыхателей было у нее тогда — просто она, смеясь, всем отказывала, еще не дожидаясь признаний и предложений, и становилась от этого только желанней, притягательнее. А вела она себя так не потому, что выпендривалась или что-то кому-то доказывала, просто иначе не могла тогда, ей дико было представить себя с любым из мужчин. Это казалось лишним, ненужным, бессмысленным. Другие училищные девчонки, которые и сотой доли такого внимания, как она, не видывали, достаточно быстро это поняли, поэтому завидовали, конечно, тайно, но не по-злому. Наоборот, считалось удачей пойти с Маринкой куда-нибудь на танцы: это была верная примета того, что от кавалеров в этот вечер отбоя не будет.

В силу всех этих причин Маринкина душа не стремилась теперь с маниакальной навязчивостью в родную школу, к людям, казавшимся раньше единственно близкими. Ну и, поскольку неизбежное свидание с ними не казалось больше нестерпимо болезненным, она по осени передала через Борьку Смелова, с которым общалась время от времени, приглашение всем желающим прийти в выходные повидаться с ней.

Встретились во дворе, на детской площадке. Идти в школу или к кому-то в гости Маринка наотрез отказалась. Пришло к ней на свидание всего несколько ребят, как оценила для себя Смирнова, — самые отчаянные, а среди них и Смелов, и Ольга Маслова… Но все равно чувствовалось, ребята ощущают себя с ней не слишком уверенно: слишком много всего говорилось о Маринке в стенах школы и за их пределами. Разговор не клеился. Казалось, давно не виделись, столько всего нужно рассказать друг другу, а повисла тягучая тишина…

— Нам очень жаль, что ты ушла, на самом деле, — поглядев на стесняющихся одноклассников, нарушил наконец молчание всегдашний друг и спаситель Борька Смелов, — наверно, тебе не стоило этого делать. По крайней мере, мы все переживали за тебя.

Маринка только пожала плечами.

— Какая теперь разница: стоило — не стоило? Все давно свершилось, переживать нечего. Я тоже не хотела вас оставлять…

— А ты знаешь, Вику из школы выгнали, — задумчиво сказала Ольга.

— За что? — Маринка удивленно вскинула брови.

— Ну то есть не выгнали, она сама ушла. То есть ей пришлось уйти…

— Но что случилось?

— Просто сволочь она, — вступил один из ребят, Лешка Сафронов. — Всех в классе перессорила. У нас такое было — ужас просто. Она оказалась врунья и интриганка.

— Мы же все знали, кто тебе уйти помог…

— И не только это, — со злостью добавила Ольга.

— В общем, уехала она заканчивать школу на Украину, к тетке. Находиться здесь для нее стало с некоторых пор просто опасно для жизни, — резюмировал Борька с оттенком торжества. — Так ей и надо за все!

Поговорили еще о том о сем и разошлись. От разговора остался легкий осадок печали, недосказанности и неудовлетворенности. Полного очищения и освобождения от тяжести, как надеялась Маринка, не получилось. О том, что ей было интереснее всего — о Димке, ей снова никто не сказал, а она спрашивать поостереглась, чтобы ему нечаянно не навредить. Мало ли что еще может быть… Она даже Борьку о нем спросить не могла, хотя он был ближе всех. Поэтому все следующие дни Маринка мучилась мыслью: что с Димкой, как он? Переживал! небось, когда подруга-то его на Украину уехала? А может, и не переживал вовсе. Где-то глубоко внутри рефреном сверкала радостная нотка, в которой Маринка не признавалась сама себе, как все-таки хорошо, что Вика уехала на Украину! Она же на самом деле сволочь. Не место ей рядом с Димкой.

Нужная информация пришла, как всегда, отчаянно ожидаемо, но все же тяжелым обухом по голове. В один из вечеров мать рассказала, что увидела Соловьева с девушкой.

— Как он? Кто она? — сразу пристала к ней взволнованная Маринка.

— Ужас! — махнула мать рукой. — Я думала, ты у нас сумасшедшая, но и он тоже хорош гусь. Подружка у него сейчас — вылитая ты, только постарше. Тоже волосы темные, длинные. Красивая. Дочь завскладом универмага, Марина Войтенко. Зачем только он ей нужен?

— Как — Марина? — Маринка глаза вытаращила от удивления.

— А вот так! — передразнила мать. — Он, наверно, маньяк. Коллекционирует Марин, что ли? Я их когда увидела на улице, чуть не упала — думала, это ты рядом идешь. Только после того как догнала, поняла, что обозналась. Потом мне медсестры на работе рассказали… Городок-то маленький, все про всех знают. Как хорошо, что ты не с ним, дочь!

Маринке опять стало больно. Вот, казалось бы, глупость какая, успокаивала она себя. Они же давно разошлись, у каждого своя нормальная жизнь, свои знакомые и друзья. Но в этот момент девушке вдруг стало совершенно ясно, что она до сих пор не верит сама себе, что они расстались насовсем, не верит этому году разлуки, всему, что происходит вокруг. Как будто время бежит вперед, а душа ее задержалась где-то в прошлом, которое никак ее не может отпустить, как она ни старается. Стало страшно, нахлынули воспоминания. Двенадцатилетний белокурый Димка за ручку с Наташкой, первые счастливые совместные прогулки на реку, тот вечер, когда Димка поклялся любить ее всегда. Вот так и росли они вместе как трава в поле, не понимая того, что проходят, быть может, самые главные в их жизни дни.

И эта не стираемая временем память, усиленная девичьим воображением, оказалась гораздо сильнее сегодняшнего дня с его реальными, будничными проблемами и тревогами. Вдруг оказалось, что все настоящее-то осталось там, в золотом детстве, в их общем прошлом, которое не имело почти никакого отношения к нынешней Маринкиной вполне благополучной жизни! Целую ночь девушка не спала, всхлипывала, ворочалась на кухне под хлипким одеяльцем, а под утро начала просить Бога и всех святых, в которых прежде не верила, о том, чтобы ей дали шанс еще хотя бы одного разговора с Димкой. Но наверно, плохо просила комсомолка Смирнова, которую никто никогда не учил молиться, — дни ползли с прежней монотонностью, а загаданной встречи все не было и не было, и даже проезжать под окнами на велосипеде Димка перестал.

…Встреча, короткая и пронзительно отчаянная, произошла только весной, как раз во время выпускных экзаменов. Бывшие одноклассники по Борькиной инициативе пригласили тогда Маринку с собой на реку — отметить вместе приближающееся окончание школы. Все-таки восемь лет проучились бок о бок. После экзаменов многие ребята собирались разъезжаться поступать кто куда, да и настроение, знали, тогда будет уже совсем иное… Поэтому и решили собраться немного раньше, пока жива еще их классная общность, пока есть особое школьное настроение.

На последний звонок 10 «Б» Смирнова не пошла, хотя ее тоже приглашали. Зачем? Ее решающий звонок сурово прозвенел двумя годами раньше, а вот на вечернее прощание с учебной жизнью после некоторых раздумий Маринка решила сходить. Свои экзамены в училище она блестяще сдала досрочно — ничего сложного там не было. Через несколько дней она собиралась уезжать вожатой в пионерский лагерь, а сейчас как раз свободна… В конце концов когда еще в этой жизни она всех снова увидит?.. Разлетятся-разъедутся, не дозовешься потом…

Был тихий июньский вечер. Солнце по-летнему медленно шло к закату, пахло свежей травой и недавно пробужденной от зимнего сна землей — весна в этом году выдалась поздняя, затяжная… Но сейчас в природе ключом били животворные соки, и эта энергия бурно передавалась всем окружающим. Даже в людях было предчувствие, ожидание, зарождение чего-то совсем нового. Тем более накануне выпускного вечера!

Маринкиного появления все ждали. Она тоже долго готовилась к этой встрече морально и, как и планировала, присоединилась к одноклассникам красивая, одетая в летящее, слишком легкое для этого прохладного вечера платье, непосредственная, с открытой улыбкой. Как будто не было двух лет разлуки, боли и горечи в душе.

— Привет! Вот и я!

— Ну вот, мы снова все в сборе! — воскликнул Борька Смелов. — Вечер прощаний считаю открытым.

Действительно, в этот вечер у реки собрался почти весь класс. Ребята повзрослели, изменились. Некоторые молодые люди были с девушками, Маринка знала далеко не всех. Она присела на поваленное дерево чуть поодаль и смотрела на бывших одноклассников — наглядеться не могла. Боже, как она по всем соскучилась! Вечер казался ей сказочным возвращением в прошлое.

Между тем юноши деловито возились с дровами, разводили костер. Девушки суетились с едой, резали бутерброды, готовили мясо для шашлыков. Кто-то открывал бутылки с вином… Вдруг Маринкины глаза встретились с чьими-то незнакомыми, темными, завораживающими глазами. Эти глаза смотрели на нее в упор пристально и как-то недобро. И одновременно над ухом тихо прозвучал чей-то очень знакомый голос:

— Привет! Давно не виделись…

Маринка вздрогнула и обернулась. Сзади, виновато опустив голову, стоял Димка. Он совсем не изменился — только еще вырос и очень похудел.

— Здравствуй! — всю себя вложила Маринка в это тихое слово. Все бессонные ночи, дни ожиданий, попытки осмыслить прошлое. — Здравствуй!

Димка сел рядом. Они молчали. Ощущение у Маринки было феерическое, словно все вернулось на круги своя. Они как были вдвоем, так и остались. Даже на расстоянии она почувствовала пульсирующее тепло его тела.

— Тебе холодно? — мгновенно отозвался Димка. — Подожди, сейчас укрою.

Одним движением он скинул с себя импортную джинсовую куртку и набросил Маринке на плечи. Та закрыла глаза, впитывая всем телом Димкино живое тепло, его запах.

— Может, не надо? Ты же сам замерзнешь…

Димка отрицательно покачал головой. Он сидел рядом в черной футболке, под которой красиво прорисовывалось его спортивное, упругое тело.

— Скажи, почему ты не хотела видеть меня? — почти умоляюще спросил он после паузы. Ей показалось, что он сейчас зарыдает.

Маринка ничего не ответила. На губах ее плыла задумчивая полуулыбка.

— Это я-то не хотела?

Они сидели рядом и смотрели на опускающееся за реку солнце. Они снова были одним целым, как прежде. Как всегда. И вдруг…

— Так, голубчики! Я давно наблюдаю за вами! Что это вы тут уединились? — прозвучал рядом сердито и злобно чей-то визгливый голос. Гармония чудесного единения оказалась безнадежно разрушенной. Димка вздрогнул, напрягся и, словно бы отстранившись от нее, приподнялся с места.

— Марина… Да мы ничего… Вот знакомься — это тоже Марина…

Смирнова подняла глаза, вновь встретилась с все тем же жгучим, черным взглядом и сразу все поняла. Так это же та самая Марина Войтенко, про которую говорила мать! А что, она и на самом деле чем-то на нее похожа! Только выше, ярче, злее. Маринка поежилась.

— Здравствуйте, — желая сгладить неприятную неловкость, сказала она. И повернулась к Димке: — Загадывай желание, везунчик, между двух Марин!

Но Войтенко уже ее не слышала. Она вцепилась крашеными коготками Димке в футболку и завизжала так, что ребята стали оборачиваться на них:

— Ты ее специально приволок, чтобы меня выставить на посмешище, да? Все же знают, что ты без нее жить не можешь! А мне говорил, что все прошло. Так я тебе и поверила, скотина!

Димка стоял красный как рак и пытался тихо оправдываться. Но девица его как будто не слышала. Она упивалась своей истерикой, привлекая всеобщее внимание. Одноклассники начали к ним подтягиваться.

— Да как у тебя совести хватило! Чем эта стерва только тебя, барана, привораживает? Как будто насмерть привязала к себе — не отвяжешься никак.

— Да я… Мы тут только разговаривали…

В Маринке по ходу сцены накапливалось глухое раздражение и злость — на себя, на Димку, на эту наглую Войтенко, которая нарушила только что восстановившуюся их с Соловьевым хрупкую близость. После этих несправедливых слов ее негодование внезапно выплеснулось. Она вскочила с места, порывисто сбросила с себя Димкину американскую куртку.

— Это я-то его привораживаю? Ну смотрите тогда все! — Она подбежала к костру, который как раз разгорелся на славу, его языки вздымались прямо к гаснущему вечернему небу. — Отойдите! — громко скомандовала она, и парни, колдовавшие с шашлыком, мгновенно рассыпались от костра. Борька Смелое глухо охнул и бросился к Маринке, предполагая худшее. Но она остановила его одним движением руки. — Смотрите все!

На поляне воцарилась полная тишина, только потрескивали дрова в костре. А Маринка, подняв к небу руки и запрокинув голову, начала быстро кружиться в своем развевающемся легком платье сначала вокруг себя, потом и вокруг костра. Казалось, ее гибкое тело лижут жадные огненные языки — так близко была она к пламени, почти соприкасалась с ним. Из ее высоко поднятой прически одна за другой вылетели шпильки, темные волосы упали на спину и грудь, накрыли лицо темной волной.

— Слушайте все! Я разрываю путы, которые связывали нас! Я больше не желаю этого, не желаю!

Голос ее летел вместе с искрами прямо к ночному небу, а Маринка все кружилась и кружилась вокруг костра, все ускоряя и ускоряя темп, пока не упала наконец лицом в землю.

Тут оцепенение одноклассников как рукой сняло, ребята бросились к Маринке с разных сторон, Борька бережно поднял ее на руки и отнес к реке и там плескал ей в лицо холодную воду, пока она не пришла в себя.

— Ну что же ты делаешь, Маринка! — Даже непробиваемая с некоторых пор Ольга Маслова вытирала слезы. — Нельзя же так убиваться! Да вы хоть пиджак ей подстелите, замерзнет же!

— Волосы-то все на концах обгорели… И платье…

Кто-то из юношей снял пиджак, на него уложили Маринку. Самым последним к лежащей на берегу Маринке как-то боком, смущаясь, подошел Димка.

— Ну ты-то хоть убрался бы! Правда, баран! — прошипел Борька. — Одни неприятности от тебя вечно.

Димка втянул голову в плечи, медленно повернулся и зашагал в сторону города. Посрамленная Марина Войтенко незаметно ушла еще раньше него, как только Смирнова упала после своего безумного танца.

Остаток вечера прошел в молчании. Маринку насильно напоили разогретым в котелке вином, потом какое-то время все просто молча сидели у костра. Впечатление, которое ее выходка произвела на ребят, было чересчур сильным, чтобы продолжать веселиться или даже просто говорить о чем-то другом. Вечер оказался безнадежно испорчен. Маринку бил озноб, она в изнеможении куталась в чей-то пиджак и уже понимала, что заболевает.

— Вот и распрощались с прежней жизнью… Безжалостно! — грустно протянул кто-то.

— Все прощания такие, наверно…

Ближе к полуночи печально разошлись. Едва живую Маринку довел до дома Борька.

— А знаешь, ведь Ольга тогда действительно была беременная, — одними губами сказал он, когда они стояли в подъезде. — А они ее заставили сделать аборт — родители и директриса. Я не хотел этого… Мои родители тоже не хотели. Я тогда думал, что люблю ее!

Маринка тихо вздохнула и обняла Борьку. Она почти не удивилась — просто приняла все как есть.

— Вот видишь… А я ведь ей поверила тогда…

— И всех убедила! Это ты мне помогла тогда, помнишь, когда все издевались… Я этого никогда не забуду. И Ольга тоже… Хотя она не скажет, наверно. Но я знаю…

— Я пойду. Холодно очень… — Маринка зябко передернула плечами. Она уже ясно чувствовала начинающуюся простуду.

— Да-да, конечно! — засуетился Борька. — Ты это, не переживай из-за Соловьева. Мне, ей-богу, морду ему за тебя набить хочется!

— Не стоит. Пусть живет как знает…

— Он недостоин тебя. Он слюнтяй!

Маринка вернула ему пиджак и стала медленно подниматься по лестнице. Борька стоял и смотрел, как она идет.

— Выпей обязательно горячего чаю! И аспирин не забудь! — прокричал он снизу.

— Хорошо… — Маринка обернулась и слабо махнула рукой: — Иди, не стой, поздно уже.

Дома она бесшумно разделась и сразу легла на кушетку. Все уже спали. В гулкой тишине громко стучали часы. Девушка почувствовала, что проваливается в глубокий, болезненный сон. Ночью она металась, стонала, горела — ей снился Димка, строящая гримасы Марина Войтенко, Вика, Борька, Ирина Николаевна и еще какие-то чужие, незнакомые люди.

Утром встать на автобус она не смогла, так ей было плохо. Пришедшая на кухню мать устроила истерику: она еще не знала, что Маринка сдала досрочно все экзамены, а в Серпухов собиралась, чтобы подработать.

— Ты что тут разоспалась, дочь! Уже давно на автобус пора, ты же опоздаешь! Напилась вчера небось, загуляла! Ну-ка признавайся: с Димкой ведь гуляла?

Маринка с огромным трудом разлепила многопудовые веки:

— Мне плохо, мама!

— Ах, плохо тебе! — Мать начала кричать: — Вчера думать надо было! Чем я провинилась-то, что такую дочку уродила!

Потом она слышала, как мать в коридоре с ворчанием одевается, собираясь вести Кристинку в детский сад.

— Мам, дай мне лекарство, пожалуйста… Я вся горю! — громко простонала Маринка.

— Кавалер твой бесстыжий пусть тебе все дает! — отозвалась Лидия Ивановна. — Как ты вообще смеешь… Да скоро тебя так и из училища выгонят! В дворники пойдешь.

Через полчаса квартира опустела. Маринка с трудом встала, взяла в комнате градусник. Температура зашкаливала за сорок. Болела грудь, дышать было больно и тяжело, как будто в груди рана. Пару раз она провалилась в тягучий бред, потом снова приходила в себя. Ей становилось все хуже. Маринка решила не дожидаться вечернего возвращения родственников и сама вызвала «скорую», а потом, когда раздался звонок в дверь, целую вечность шла к порогу и упала в дверях прямо на руки врачу.

— Девушка, что с вами?

Маринка уже не могла говорить связно, только стонала.

— Я сняла с него все привязки, — пролепетала она, глядя на врача воспаленными глазами, — огонь меня очистил…

— В больницу, срочно! — крикнул врач подоспевшему санитару. — Носилки сюда!

Увезли ее в одной ночной рубашке и уже в больнице поставили диагноз: воспаление легких и сильное нервное истощение. Врачи дежурили рядом всю ночь, делали уколы, ставили капельницы, но девушка не приходила в сознание. Только к утру температура у нее наконец спала. Еще через день Маринка уже могла самостоятельно вставать с постели. Грудь болела, как будто ее прострелили насквозь, в голове были кружение и слабость, готовые в любой момент кинуть ее в глубокий обморок. Но обмороков Маринка себе не позволила… Лишь на третий день к ней пришла мать, принесла литровую банку малинового варенья. Она выглядела расстроенной и виноватой.

— Дочь, так, значит, ты уже тогда заболевала? А я и не поняла даже, думала, ты просто с Димкой загуляла… Тебе что-нибудь нужно?

— Ничего! — качнула головой Маринка. Она не сердилась на мать. — Не волнуйся за меня. Главное — сейчас уже все хорошо. Врачи тут нормальные, скоро вылечат…

Мать посидела с полчаса и ушла. Говорить особо было не о чем, а дома ее ждали Кристинка, Николай и ежедневная рутина. Маринка все понимала…

Вел ее молодой лечащий врач Александр. Каждое утро он осведомлялся, как ее самочувствие, настроение, рассказывал какой-нибудь новый анекдот и исчезал, оставляя девушку в приподнятом настроении. Даже страшно болючие уколы магнезии после этого казались нестрашными. Но однажды утром врач пришел к ней очень озабоченным и даже не шутил.

— Александр, у вас все в порядке? — обеспокоилась Маринка.

— У меня-то все! — Александр махнул рукой. — Просто в соседнюю палату одну тяжелую больную привезли, Соловьеву, полночи с ней рядом просидел… Непонятно, что будет.

— Соловьеву? — машинально переспросила Маринка. Димкина фамилия всегда невольно вызывала ее интерес.

— Да, старуху, Эстер Борисовну. У нее очень тяжелые осложнения. Видно, грипп на ногах переходила… В ее-то возрасте!

С этой минуты про свои болячки Маринка и думать забыла. Как только Александр вышел из палаты и отправился в свой кабинет, она, покачиваясь, встала с постели, воткнула в тапки непослушные ноги и вышла в коридор. Она еще не очень уверенно стояла на ногах, но все же дотопала до соседней палаты. В палате лежало человек восемь женщин разного возраста.

— Вы к кому? — спросила одна из них.

— К Соловьевой, к Эстер Борисовне, — ответила шепотом Маринка.

— Вон она. — Женщина кивнула головой в сторону стенки. — Проснулась только что.

Маринка на цыпочках подошла к указанной кровати и склонилась над женщиной. Сердце ее взволнованно забилось. На подушке покоилось совершенно восковое, желтое, исхудавшее лицо с горбатым носом. Маринка с трудом узнала в больной прежнюю своевольную Димкину бабушку.

— Эстер Борисовна, — тихо позвала она, — очнитесь!

На неживом почти лице неожиданно открылись два больших прозрачных глаза. Соловьева посмотрела сквозь Маринку, явно не узнавая ее.

— Это я, Марина…

— Марина? — Глаза старухи сузились и увлажнились, она переспросила недоверчиво: — Какая Марина? Смирнова, что ли?

— Да, да! — прошептала Маринка. — Я самая!

— Марина… — Узкие, сухие губы расплылись в страшном подобии кривой улыбки. — Ты пришла, Марина… Больше-то прийти ко мне некому… Наташка в лагере. Митюха к экзаменам готовится, некогда ему…

С этого момента Маринка сама болеть прекратила — не до того стало. С раннего утра она бежала к Эстер Борисовне, чтобы помочь ей с утренним туалетом, потом измеряла температуру, кормила с ложечки. Часами читала какие-то глупые книжки, чтобы как-то отвлечь от грустных мыслей. Делала массаж с детским кремом, переворачивала, чтобы не было пролежней.

— Да не старайся ты, все равно ведь помрет старуха, отжила свое. О себе бы подумала, стрекоза! — сказал Маринке лечащий врач, видя, как она бьется с Соловьевой. — У самой осложнения будут, скачешь тут.

— А это мы еще посмотрим насчет «помрет»! — ответила девушка. — Она знаете какая живучая! — И как в воду глядела…

Эстер Борисовна между тем принимала Маринкину заботу как должное, без всякого удивления, как будто именно это она и ожидала здесь встретить. Иногда даже капризничала, обижалась, если Маринке приходилось уходить на процедуры и оставлять ее одну. Но все же спросила девушку однажды:

— Сама-то ты как? Я слышала, что тяжело…

— Терпимо! — прохрипела Маринка. — Это все уже ерунда…

В один из дней навестить бабку пришел наконец Димка со своей Мариной Войтенко. Об этом Маринке рассказали соседки Эстер Борисовны по палате, которые сочувствовали девушке и прониклись к ней большим уважением, видя, как она заботится о старухе. Вероятно, Эстер Борисовна сказала что-то Димке про бывшую одноклассницу, поскольку эта самая Войтенко примчалась к Маринке на следующий день, ворвалась в палату, сверкнула глазами и с порога начала визжать, никого не стесняясь:

— Ну-ка говори, что у тебя сейчас с Димкой?

— У меня? — Ослабевшая Маринка только плечами равнодушно пожала. — Сейчас ничего… Я вообще-то в больнице, как ты видишь.

— Как это — ничего? — злобно переспросила Войтенко. — Ты отвечай прямо, ты любишь его?

— Конечно, люблю! — грустно усмехнулась Маринка. — Больше всех на свете… И всегда буду любить!

— Ах так! А говоришь, ничего нет! Я так и знала!

Она шумно всхлипнула и вылетела из палаты как ошпаренная. Говорят, это был последний день их общения с Димкой. Но Маринка узнала об этом много позже. Мысленно пожалев нервную соперницу, она направилась, как обычно, в палату Димкиной бабки и застала там удивительную картину. Эстер Борисовна, держась за спинку кровати, самостоятельно стояла, комично подергивая руками и ногами. Рядом с ней сидел Александр и удивлялся.

— Доброе утро! — только и вымолвила обалдевшая Маринка. — Что это тут у нас происходит?

— А что, не видно? — сказала Соловьева прежним, как до болезни, строгим голосом. — Я зарядкой занимаюсь. Хватит, залежалась уже! Меня дела дома ждут.

Маринка едва в ладоши от радости не захлопала. Она порывисто обняла старуху и чмокнула ее в морщинистую щеку. Александр только руками удивленно развел.

— Вот и я прихожу, а она тут бредет с зубной щеткой от умывальника. Улучшение налицо. А я, грешным делом, не верил даже, что она до конца месяца протянет. Чудеса!

Эстер Борисовна попыталась скрыть довольную улыбку и только пробормотала сквозь зубы:

— Вечно вы так, врачи. Только бы списать стариков поскорее. А мы еще ничего, повоюем!

И она стремительно пошла на поправку. Врачи только удивлялись: бывает же! Ее выписали из больницы еще раньше, чем Маринку, которая все еще была слабенькой и тяжело кашляла ночами. Напоследок Эстер Борисовна крепко пожала ей руку и прослезилась. Впрочем, она очень быстро смахнула слезы и сделала обычное серьезное лицо.

— Спасибо тебе, Марина. Буду молиться за тебя! — И перекрестила ее своей костлявой рукой.

А еще через день на пороге Маринкиной палаты стояло белое эмалированное ведро с цветами. «Для Марины Смирновой» — было аккуратно выведено на боку.

— Вот диво-то! — поразилась Маринка. — От кого бы это могло быть? Вроде нет у меня здесь тайных воздыхателей… Может, ошибка какая?

Проходивший мимо врач Александр хитро заулыбался:

— Никакой ошибки! Мне небось цветов не присылает! Неужели не догадаешься от кого?

Маринка наклонилась к ведру, вдохнула аромат только что срезанных садовых цветов и зажмурилась:

— Соловьева, что ли?

— Она самая! Внук ее с утра прибегал, весь такой зашуганный. Я ему говорю: ты, мол, зайди и лично отдай, приятно девчонке будет. А он покраснел по самые уши, у двери ведро поставил и убежал. Вот я бы на его месте… — И доктор Александр мечтательно вздохнул. — Но увы, годы уже не те!

— Ладно-ладно прибедняться-то! Всего лет на десять меня старше, а туда же! — рассмеялась Маринка. — Лучше зовите ко мне медсестру с уколами, а то я тут до осени с вами куковать буду!

…Через неделю Маринка вышла наконец из больницы и сразу уехала пионервожатой в лагерь. Лето оказалось на удивление коротким. От матери уже в конце августа девушка узнала, что Димка вполне успешно сдал вступительные экзамены в МГУ и был зачислен на математический факультет. Отец, как и обещал, помог ему с квартирой в Москве. У Соловьева начиналась блестящая научная карьера. Все шло так, как и должно было.

«Ну вот и все, — Маринка, переполняясь гордостью за Димкины успехи. — И слава богу. Главное, что у него все теперь хорошо…»

А Эстер Борисовна еще несколько лет потом — сколько была жива — присылала Маринке цветы, всегда большими букетами: весной первые голубые и розовые гиацинты, ландыши, летом — роскошные садовые розы, осенью — георгины и похожие на звезды разноцветные астры. Она никогда больше не разговаривала с Маринкой и даже не виделась с ней, но эти цветы служили живым напоминанием о том, чего они так никогда и не сказали друг другу.


Глава 2 ВЗРОСЛЫЕ ПРОБЛЕМЫ | Маринкина любовь | Глава 4 СЛУЧАЙНЫЙ БРАК