home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Маскав, пятница. Орел

Как известно, время растяжимо. А также сжимаемо. Если бы Найденов был способен думать о чем-нибудь ином, он бы непременно вспомнил Севу Кранца. Мобиль Севы Кранца занесло на обледенелом шоссе. Вылетев на встречную полосу, он неминуемо должен был столкнуться с летевшим навстречу траком. «И ты представляешь, время остановилось, — рассказывал Сева. — Ну, не совсем, конечно, остановилось… но почти, почти остановилось! Вот прикинь. Я шел километрах на двухстах, а эта лайба на ста… ладно, пусть даже на пятидесяти в час! Сумма — двести пятьдесят. Когда меня понесло, до нее было метров семьдесят. Эти жалкие семьдесят метров мы должны были пролететь за одну секунду! Что можно успеть за одну секунду? Ты скажешь — ничего. Ха-ха! Понимаешь, эта секунда тянулась так долго, что я даже заскучал. Секунда стала длиной в минуту… что я говорю — в час! в день! Пытаясь выйти из заноса, я одновременно разглядывал каждую крупицу снега на обочине, каждый кристаллик изморози, летевший на лобовое стекло… Я подробно обмозговал текущее положение своих финансовых дел — возникнут ли у Клары проблемы с наследством, с долгами, понял, что в целом все в порядке и мысленно поздравил ее с этим… поразмыслил над будущим Сашки и Светочки безотцовщиной все-таки придется расти… Представил, как пройдут похороны, кто что скажет на панихиде. Честное слово, я бы даже вздремнуть успел, если б такая мысль в тот момент пришла мне в голову! А когда мы чудом разошлись, я метров через триста остановил мобиль, выбрался и сел в снег на обочине. И зажмурился, потому что солнце лупило прямо в рожу. Я зажмурился на секунду, просто чтобы дать отдых глазам… а когда раскрыл их, уже стемнело, и в руке у меня почему-то была пустая бутылка из-под коньяку. Вот так. А ты говоришь — время!..»

Однако Найденову было не до воспоминаний, тем более — чужих.

С того момента, когда сияющие скобы щелкнули, крепко охватив его запястья и лодыжки, до первого всхлипа в горле Топорукова, начавшего задавать свой страшный вопрос, прошло не более полутора секунд.

Этот краткий промежуток времени показался Найденову очень, очень долгим. Воздух становился горячей и жиже. Сердце колотилось, как рыба, сорвавшаяся с крючка на горячие доски, — норовило выскочить уже не из груди — оттуда давно выскочило, — а из горла, из глотки. Зажимы крепко держали руки и ноги. Шар из хрустальной сферы падал медленно, будто тонул в меду… Как же так — все пять?! Пять палочек? То есть — пятьсот тысяч таньга? То есть — максимальная ставка? То есть… это что же получается?.. Защелки были крепкие… Сердце выкипало… долго, долго, долго — все полторы секунды, пока в горле Топорукова не зашипел воздух, переходя в краткий всхлип, за которым, в свою очередь, последовал первый звук его насмешливой фразы:

— Вы готовы, милейший? Тогда позвольте вопросец — орел или решка?

Пять палочек повалил шар, выпавший из хрустального глобуса… На кону было пятьсот тысяч таньга, и оставалось лишь угадать, какой стороной ляжет брошенная монета.

Найденов смотрел на Топорукова. Цветозона была тяжелого свинцового тона. В центре свинец сгущался до угольной черноты. Зона турбулентности казалась непропорционально узкой. Только по верхнему краю тянулась полосочка густого сиреневого цвета. Было похоже, что этот человек никогда ни в чем не сомневается.

Орел или решка?

«Решка! — хотел сказать он. — Решка?.. Разумеется, решка!..»

Он уже вообразил, уже видел, как взлетает монета… потом падает… звенит… кружится… решка! Точно — решка!.. Но тут пришло в голову, что решка только что была. Да — в предыдущей партии счастливица Вероника называла решку. Что же, опять решка? А ведь два раза в одну воронку снаряд не падает. Звенит… кружится… орел!.. Но при чем тут воронка? При чем тут, вообще, предыдущая игра? Этот бросок с ней никак не связан. Вероятность того, что выпадет решка — одна вторая. То же самое и для орла. Сколько ни мечи проклятый пятак — всегда одна вторая… Но что же тогда делать? Как угадать? Пятьсот тысяч на кону! Ведь может, может выпасть решка! С вероятностью ноль целых пять десятых. Может! Еще как!.. Так что же — решка? Да, да! — ведь может? — пусть будет решка! Точно — решка!..

— Орел, — хрипло сказал Найденов, скашивая глаза на Топорукова. Черное пятно в центре цветозоны неуклонно увеличивалось.

— Вы подумали? — измывался старик. — Точно орел? Не коршун? Не курица?

— Точно.

— Все слышали? Клиент сделал выбор! Пусть жалкие людишки, не способные подняться выше собственной тарелки, предпочитают цыплят-табака и утку по-пекински. Что нам до того! Наша игра куда крупнее. К нашему столу заказывают орлов! Итак!..

Секрет его благодушия был гениально прост: монет у Топорукова было три. Первая из них при всем желании не могла упасть орлом, поскольку ее реверс был точной копией аверса — тут и там решки. Вторая являла полную противоположность первой — орлы на обеих сторонах. Балагуря и прохаживаясь по подиуму, Топоруков поигрывал сейчас третьей, совершенно заурядной, каких тысячи и тысячи, — на одной стороне решка, на другой орел. Что же касается того, чтобы в его пальцах всегда блестела именно та из трех, что наиболее соответствовала моменту, то с этим не возникало никаких проблем. Длинные пальцы Топорукова умели творить и не такие чудеса. Давно — так давно, что как будто в другой жизни — семилетний Цезарь Самуилович начинал у Степы Казанского, среди других сопляков, которых Степа брал в учение. Слава богу, с тех самых пор, как Шо-Ислам Полторак и Касым Фергана короновали его во Владимирской пересылке, Топоруков зарабатывал на хлеб совсем другими умениями. Однако школа есть школа: что вложено заботливой учительской рукой, не забывается до самой смерти. По старой памяти он и сегодня мог бы не без блеска продемонстрировать привитые Степой Казанским навыки хоть бы даже и в показательной программе Штутгартского сходняка; а уж подменить монетку незаметно для сотни внимательных и жадных глаз — это был вопрос не возможности, а необходимости.

Подумаешь — судьба! Где она? — да вот, в кулаке у Цезаря. Пусть судьбе отдается тот, кто не может взять ее, как жирную бабу…

Даже ее последняя уловка, прощальный розыгрыш, которым она кого угодно обведет вокруг пальца — и та годится лишь на то, чтобы заставить его презрительно усмехнуться. Зачем нужна смерть, если жизнь так прекрасна? С годами жизнь портится… все портится с годами… теряет вкус… эластичность… Но есть способы вернуться к началу. Они очень, очень дорогостоящи — да ведь не дороже денег. Слава богу, жизнь прошла не зря. Деньги работают, подготавливая самое важное, что может быть на свете — новую жизнь Цезаря Топорукова.

В тихом пригороде, на берегу Маскав-реки хмурится стальными ставнями особняк профессора Дашевского. Пожалуй, единственный человек, перед которым Топоруков испытывает невольный трепет, — это именно он, профессор Дашевский. Дважды Нобелевский лауреат — не шутка, господа!.. Они встречаются раз в месяц — Цезарь приезжает посмотреть, как идет дело. Дело идет. Профессор сопровождает его. Длинные коридоры. В одной из комнат стоит стальная ванна. Она доверху наполнена ледяным физраствором. И накрыта бронестеклом. В физрастворе плавает будущее тело Топорукова. Ему четырнадцать лет — ровно столько эта ванна покоится на одном и том же месте. Когда-то тельце было совсем маленьким. Естественно, это мальчик. Он вырос из одной единственной клетки Цезаря. Глядя на его бессмысленное розовощекое лицо, Цезарь не может побороть суеверного ужаса. Профессор говорит, что это его точная копия. Значит, именно таким худеньким мальчишкой он был в свои четырнадцать лет… Абсолютная копия с абсолютно пустым мозгом. Состояние полужизни. Его питают необходимыми веществами, и тело не умирает. Но и не живет по-настоящему. Когда Топоруков сочтет, что время пришло, профессор Дашевский приступит к следующему этапу операции. Он положит их рядом — на соседних каталках. Наверное, будет сон. Топоруков уснет. Множество разноцветных проводов соединит их головы. Умные компьютеры перекачают содержимое мозга Топорукова в этот новенький, без щербинки, пустой сосуд, — наполнят душой Топорукова это бессмысленное тело… Сколько ему тогда будет лет? Неважно — шестнадцать, восемнадцать… Некоторое время они будут вместе. Точнее — их станет двое. Он представлял, как это произойдет: просыпается, поворачивает голову, еще не понимая, где он… кто он теперь? — и видит соседнюю каталку… дряблое тело старика… никому не нужное, зловонное, разлагающееся при жизни… Интересно, станет ли хоть на мгновение его жаль?.. Как же: ха-ха-ха! На помойку!..

Так где эта ваша хваленая судьба? — да вот же: почти вся она в кулаке у Топорукова. А почему «почти»? А потому, что, заболтавшись, Цезарь путал, бывало, в каком кармане орлы, а в каком — решки.

Именно так и случилось в предыдущей партии. Втемяшилось почему-то, что решки в левом… и он не подал виду, конечно, но глупышка Вероника должна была проиграть, а вовсе не выиграть!

Впрочем, ему все равно то и дело приходилось проигрывать — ведь нужно создавать иллюзии… строить миражи… если они разуверятся, что можно сорвать куш, то просто перестанут ходить. Простая бухгалтерия. Двести тысяч можно и проиграть. Пусть воют, бьют бокалы, обнимают пьяного от удачи счастливчика, пусть надеются, что следующими счастливчиками станут они сами!.. А вот пятьсот — нет, никогда. Ну, разве только разок, для отвода глаз… мол, Цезарь тоже проигрывает… по-крупному проигрывает, бедолага… что же вы хотите — ведь судьба!..

Кроме того, несчетно шляется мелкая сволочь, о благосостоянии которой он вынужден заботиться. Депутаты, министры, шефы налогового ведомства, общественные деятели, кутюрье, председатели благотворительных фондов, модные певички, кинозвезды… и каждому дай выиграть!.. А не дашь, начнется: те с налогами, эти с проверками… а кто только языком умеет чесать, тот немедленно измыслит какую-нибудь гнусность и тут же раззвонит…

Ладно, к делу… так где тут у нас решки?

— Господа, повторяю: билет номер тринадцать ставит на орла!

Топоруков взмахнул рукой — жужжа, пятак взмыл в пробираемый мелким ознобом воздух — и зазвенел о подиум.

Де-де-де-де-де-де-де…

Цезарь Самуилович наклонился.

— Решка!

Зал негромко ахнул.

— Решка! — повторил он, с сожалением разводя руками. — Желающие, как всегда, могут удостовериться. Вы проиграли, милейший. Как предпочитаете рассчитываться?

Тишина похрустывала напряженными шорохами… шарканьем… кто-то прошелестел: «У-у-у-ш-ш-ш-ш-с-с-с-с-с!».

Найденов пошевелил было негнущимся языком, но звук не родился.

— Карточки «Америкэн экспресс», золотая «виза», «Великий могол» и «Санги тилло» принимаем без ограничений, — уже тараторил Топоруков, расхаживая. Прикованный онемело следил за его перемещениями. — Все прочие после дополнительного подтверждения кредитоспособности. Разумеется, можно наличными. Акцептируем облигации шариатского земельного банка и… что вы молчите?

— Денег у меня нет, — пробормотал Найденов.

«Что он сказал?.. что он сказал?.. — шелестело по залу. — Простите, что он сказал?..»

Топоруков вежливо осклабился.

— На моей памяти вы третий участник кисмет-лотереи, которому хватает самообладания шутить столь серьезными вещами. Черный юмор… понимаю. Помните анекдот? Дочка спрашивает у отца: папа, папа, а почему мамочка так широко улыбается?.. Но шутки в сторону, уважаемый. Все не так весело, как вам кажется. Настройтесь на серьезный лад. Пятьсот тысяч таньга. Как прикажете получить?

Хватка ужаса была смертельной — свистя и хлюпая, воздух едва проникал в стиснутое призрачными лапами горло. Сердце трепыхалось, конвульсивно толкая по жилам последние капли крови. Он мог бы крикнуть: «Что вы делаете?! Вы не имеете права! Отпустите меня! Я не хочу умирать!..»

Но они только расхохочутся, наверное. И впрямь смешно — он сам сюда пришел… сам поднял руку, когда выпал шар с номером его билета… сам кивнул, когда черный старикашка потребовал согласия на все условия лотереи. Мог бы отказаться — а он кивнул. И сказал: «Да! Да! Я согласен!..» Сам поднялся на подиум, сам опустился на стальное ложе, сам позволил пристегнуть себя… баран!..

Этого нельзя было пережить.

Найденов пошевелил белыми губами. Он хотел сказать: «Отпустите меня скорее… я сейчас умру… я не шучу!..» И вдруг с последней ясностью понял, что его не отпустят. Новая, последняя волна страха — от которой сердце должно было остановиться — накатила на него. Однако вместо того, чтобы умереть или по крайней мере потерять сознание, Найденов перестал что бы то ни было чувствовать. Что-то хрупнуло в горле — и воздух снова потек в легкие, и сердце, тяжело ухая, все же исправно продолжило свою работу, тем самым в который раз доказывая, что человек устроен не сложнее лампочки: чем больше напряжение, тем ярче накал, но это только до поры до времени, а потом — пок! — и как ни нагнетай, уже ничего не видно.

— Нет у меня денег, — грубо сказал Найденов. — Не въезжаешь? Нет денег. Давай руби, чего там.

Он сам сюда пришел, и нечего было сказать в свою защиту.

Его срок истекал. Но еще не истек. Картинно разводя руками, Топоруков медленно поворачивался к залу. Это движение тянулось и тянулось, и грозило продлиться еще по крайней мере восьмую долю секунды. Все это время нужно было о чем-то думать. Вспомнив стремительное падение гильотинного лезвия, Найденов рассудил, что боль не должна оказаться долгой. Почему-то подумалось, что это будет похоже на внезапное пробуждение. Кто-то в белом на цыпочках подошел к постели, звонко хлопнул в ладоши над самым ухом — ты вздрогнул и открыл глаза. Нож упадет — и он проснется. Мысли пролетали медленными молниями, огненными росчерками связывая напоследок землю с небесами. Он проснется, но Настя не узнает об этом. Настя исчезнет. И все исчезнет. И уже не будет иметь значения, существует он или нет. Если нет ничего, то какая разница? Она была права. Да ладно. Ну и что. Кто же знал. И потом: например, Лавуазье. Подумаешь. И ничего. Председатель трибунала заявил, что республика не нуждается в ученых. Тоже, в сущности, попал как кур в ощип. Антуан Лоран Лавуазье. Но просил проследить: если отрубленная голова подмигнет правым глазом, палач должен сообщить академикам, что в ней, отрубленной, некоторое время сохраняется мысль и воля. Однако катюга только хмыкнул: мол, если б было иначе, ему не пришлось бы каждую неделю тратить восемь су на новую корзину — старые, обгрызенные падающими в них головами, приходят в негодность…

— Как вам это нравится? — спросил Топоруков, картинно разведя руками. Если я правильно понял, мы имеем дело с полной некредитоспособностью…

Кто-то пискнул.

— Минуточку! Согласно правилам, осталась одна небольшая формальность… Итак. Если все участники лотереи высказываются за то, чтобы сохранить клиенту жизнь…

Тишина взорвалась ревом.

— Руби его! Руби-и-и-и!

Зал улюлюкал. Кошачьи вопли метались под сводами.

— Руби-и-и! — визжал кто-то на верхнем пределе слышимости. — Цезарь, давай!

Найденову показалось, что он различил пронзительный голос Вероники:

— Ре-е-е-ежь!.. — дико кричала она. — Ре-е-е-ежь, Цезарь! Ре-е-е-ежь!..

Стены сотрясались.

— Руби-и-и-и! — верещала голубоглазая владелица болонки, страстно прижимая к себе собаку; последняя в ужасе таращила глаза и скалилась.

— Тише! — крикнул Топоруков. — Тише!

— Руби его, руби!..

Цезарь с досадой махнул рукой.

Человек во фраке ударил по клавиатуре.

Взревел гонг.

— У-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!..

Зал гудел, пришибленно затихая. По нему пробегали волны. Тот тут, то там еще прорывался голос.

— У-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!..

— Стыдно, господа! — воскликнул Топоруков и снова махнул рукой, чтобы музыкант оставил инструмент в покое. — Вы не в парламенте!

— А что такое? — крикнул кто-то. — Что вы тянете? В чем дело? Мы вас сместим, Топоруков! Вы не выполняете правил!

— Да! да! — полетело из разных концов.

— Я не выполняю? — удивился Цезарь. — Это кто сказал?

Он грозно озирал публику.

— Это я сказал!

— И я!

Найденов скосил глаза. Точно, это была Вероника. Раскрасневшись, она стояла у самого подиума.

— Потому что расплата немедленно! Чего вы ждете? Мы же сказали — руби!

Спутник тянул ее за руку. Вероника сердилась:

— Почему я должна! а вы!.. да пусти же!..

— Мне это нравится, — саркастически протянул Цезарь. — Эти люди будут меня учить вести кисмет-лотерею… — Он горестно покачал головой. — Мало того, что я сам придумал эти правила. Мало того, что я вам это все устроил!.. Мало того, что благодаря моим усилиям — подчеркиваю: моим! — вам выпал, наконец, шанс, который выпадает далеко, далеко не каждому!

Он говорил тихо, и зал поневоле замолкал, прислушиваясь.

— Теперь вы меня — меня! — обвиняете в нарушении правил! Нет, ну каково! Им не терпится! У них спешка! Хороши игроки, ничего не скажешь!

Помолчав секунду, нахмурился и ткнул в толпу пальцем:

— Вероника, дорогая! Вот вы громче всех орете!..

— Потому что мы!.. — пискнула Вероника.

— Я отлично понимаю ваше желание. Вам хочется увидеть, что было бы с вами, проиграй вы пятьсот тысяч!.. Наконец-то вы станете свидетелем крупной игры! Вы счастливы! У вас все паморки от счастья забились!.. Но, господа, все-таки нужно владеть собой! Прошу вас поразмыслить: а что мы будем делать потом? Вы забыли, что отыграно только две партии? Или все вы отказываетесь от продолжения? Если так, то пожалуйста! Одно слово Хайдару…

Экзекутор сделал шаг к стальному ложу.

— …и через пять минут мы блистательно завершим сегодняшнюю сессию. Вы представляете, во что это сейчас превратится? — Топоруков круговым жестом показал на подиум. — Пока уберут, пока отмоют… ведь продолжить можно будет только после серьезной уборки. То есть, скорее всего, уже не сегодня. Вы об этом подумали?

Зал протестующе загудел.

— Дошло, — вздохнул Цезарь, качая головой. — Сообразили. Позвольте расценить ваш вой как нежелание отказываться от своих шансов. Правильно. И я не хочу. Каждый из вас еще может выиграть. Или проиграть. Поэтому предлагаю компромисс: тело на пару часиков в зиндан. Прогоним оставшиеся сорок восемь партий, выясним, сколько счастливчиков среди нас, кому судьба игриво подмигнула, кто ее новый избранник… а? А уж потом разберемся без лишней спешки… Хайдар!

Топоруков сделал знак.

Экзекутор нажал на кнопку.

Замирая, Найденов почувствовал, что ложе под ним начинает опускаться.


Голопольск, пятница. Изнанка жизни | Маскавская Мекка | Голопольск, пятница. Рабочая сила