home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

На Кефаллинию спустилась ночь. Мы сидели в кафе Николино, за столиком на тротуаре, под открытым небом, наслаждаясь теплым вечером и зрелищем площади Валианос. Она сверкала огнями: горели и старые чугунные фонари, и гирлянды фонариков, подвешенные между домами, сияли витрины, так что асфальт мостовой был освещен, словно театральные подмостки. Грязь и мусор, нанесенные дождем, вымели, осталась лишь длинная трещина, делившая всю площадь на две неправильные фигуры. Под фонарями двумя полукругами в несколько рядов были расставлены нотные пюпитры соревнующихся оркестров; эти пюпитры, находившиеся на двух противоположных сторонах площади, пока были пусты, на подставках еще не лежали ноты.

С эвкалиптовой аллеи и с улицы принца Константина на площадь подходил народ. Супружеские пары — под руку, дети — за руку; юноши и девушки отдельными группами, пересмеиваясь, оборачиваясь друг к другу; старички пенсионеры — медленным шагом, отставая от общего потока.

Темные кварталы низеньких стандартных домиков вокруг сияющей площади карабкались по склонам холмов или спускались к морю, поблескивая там и сям слабыми огоньками: распахнутыми окнами, свечами, зажженными в православных церквах по случаю праздника святого; фонариками на велосипедах и машинах, направляющихся к площади Валианос.

Площадь вокруг нас шумела; все столики нашего кафе и кафе напротив были заняты; желтые жестяные подносики, уставленные стаканами, так и летали над головами клиентов. Гул голосов в кафе сливался со смехом и говором толпы на улице, с шумом шагов, с криками детей, играющих возле цветочных клумб.

Паскуале Лачерба раскланивался направо и налево. Оперев подбородок на набалдашник палки, поблескивая очками в свете электричества, он внимательно наблюдал за гуляющими аргостолионцами.

— Посмотрите вот на этого, — время от времени говорил он мне вполголоса, указывая глазами на толпу, — вон тот маленький, хорошо одетый человечек с цветком в петлице. Это доктор.

— Калиспера, калиспера, — закричал он, немного наклоняясь вперед. И когда доктор прошел мимо, добавил, повернувшись ко мне:

— У него на голове рогов больше, чем волос.

Или:

— Видите вон ту красивую синьору в платье с большим декольте? Видите, какая грудь?

— Калиспера, калиспера, — перебивал он себя, кивая вместе со своей палкой.

— Так вот, — продолжал он тем же конфиденциальным и веселым тоном. — Это жена одного здешнего адвоката. Я человек благородный. Не заставляйте меня говорить больше.

Из-за угла набережной показался радиатор автобуса; послышались гудки, и машина выехала на площадь. Голоса зашумели громче, раздались аплодисменты. Стайка девушек в белых юбках и красных кофточках высыпала из дверей автобуса на мостовую. Некоторые из них держали свои инструменты в руках, другие ждали, чтобы шофер снял инструменты с багажника. Несколько пареньков галантно предложили свою помощь и, забравшись на крышу автобуса, улыбались девушкам.

— Эти — из Ликсури, — объяснял Паскуале Лачерба, — красивые девушки и хорошие музыканты. Но немного чудные, понимаете?

Он повертел указательным пальцем у виска и отпил глоток узо, не сводя глаз с вновь прибывших.

Я тоже смотрел на этих девушек, легкими шагами шедших по тротуару в обход площади; они болтали, сдержанно смеялись, глаза их блестели, словно черные камни. На головах у них были белые кепи с козырьком, из-под которых на плечи падали волосы. Кофточки, вышитые золотыми блестками, туго натягивались на груди. Стройные полные ноги плели в густой сетке шагов запутанный танец.

— Что же в них такого чудного? — спросил я.

— Да так, знаете, — сказал Паскуале Лачерба. — Они ведь из Ликсури.

Девушки Аргостолиона, одетые в желтую с зеленым униформу, ждали прибытия автобуса из Ликсури, прежде чем самим вступить на площадь. Построившись рядами, они двинулись под большими деревьями под звуки труб, тарелок и барабанов. Высоко подняв непокрытые головы, грудью вперед, немного скованные ритмом марша, с голыми ногами в коротких штанишках, они повернули к центру площади, выполнив перестроение с четкостью военного отряда.

— Это наши, — сказал Паскуале Лачерба. — Они красивее, правда? Посмотрите, какая изящная форма. — И он отпил еще глоток узо.

— А ноги-то! — добавил он, усмехнувшись уголком рта.

Дойдя до середины между двумя полукругами пюпитров, девушки Аргостолиона стали отбивать шаг на месте, энергично поднимая колени и стуча каблуками по асфальту. Когда звуки марша умолкли, они замерли неподвижно, словно солдаты по команде «смирно». Толпа разразилась аплодисментами, зазвенели голоса, полетевшие за пределы освещенного пространства, вглубь темного города.

Девушки из Ликсури тоже занимали свои места, но беспорядочно, в сутолоке, немного подавленные, как мне показалось, этим триумфальным появлением своих соперниц. Оркестры выстроились друг против друга в ярком свете, который словно стал еще ослепительнее. На пюпитрах рядом с инструментами появились белые листки партитур.

На площадь вышли два дирижера, которые до этого момента держались в стороне. Оба одетые в штатское, без галстуков, в расстегнутых рубашках, среднего роста, заурядной внешности. В ответ на аплодисменты они учтиво поклонились публике, затем повернулись спиной к слушателям, и каждый отправился на свое место, как бы начиная дуэль. Один из них — маэстро из Ликсури — поднял палочку, хрупкую и трепещущую в свете фонариков: площадь замерла в напряженном ожидании: девушки набрали воздуху в легкие, поднесли инструменты к губам, вздохнули еще — и симфония из «Силы судьбы» медленно и торжественно поплыла над площадью Валианос, донеслась до столиков кафе, легкой волной прошла по лицам толпы, слушавшей молча и внимательно.

Паскуале Лачерба, полузакрыв глаза, отбивал рукой ритм по краю стола; подхватив ведущую мелодию симфонии, он мурлыкал ее сквозь зубы, покачивая в такт головою.

— Неплохо, — сказал он.

По мере того как в музыке нарастал порыв страстей, рука его отбивала ритм все с большей энергией, кивки становились резче, отрывистей. Сидя за столиком кафе, Паскуале Лачерба дирижировал оркестром; лицо его было то серьезным и нахмуренным из-за какой-нибудь ошибки в исполнении, то благодушным и счастливым.

Хождение по площади прекратилось; люди уселись на скамейках, иные слушали стоя, глядя как отблески света играют на медных трубах оркестра. За столиком на противоположном тротуаре я увидел Катерину Париотис и капитана, сидящих рядом; Катерина ела мороженое; время от времени, когда она прислушивалась особенно внимательно, ее ложечка повисала в воздухе; капитан подносил к губам стакан желтоватого вина «риболла» рассеянным жестом человека, слушающего музыку.

Этот вечер казался мне чудесным в своем роде. Мягкий воздух Средиземноморья, звезды, море и холмы, эти девушки из Ликсури и Аргостолиона в ярких униформах и Паскуале Лачерба — дирижер; и шофер Сандрино, сидящий на крыле своего американского такси, скрестив руки на груди, тоже целиком захваченный симфонией из «Силы судьбы».

Это был чудесный вечер, и Аргостолион представился мне теперь совсем иным, не тем унылым городом, какой встретил меня в первый день приезда, или жалким, каким я видел его еще сегодня утром. Теперь мне казались другими и весь остров, и залив, мирно дышавший там, за кольцом зданий.

И все же, думал я, Красный Домик оставался вон там, в нескольких километрах от Аргостолиона. Оставалось и итальянское кладбище, и морские колодцы, и рвы. Повсюду были следы и воспоминания о кровавой расправе, которых даже землетрясение не могло окончательно изгладить. Землетрясение вечно таилось в засаде. Можно ли хоть на один вечер забыть, что Кефаллиния таит смерть в своем лоне? Можно ли привыкнуть к смерти до такой степени, чтобы забыть о ней?

Симфония завершилась шумом вежливых аплодисментов. Паскуале Лачерба тоже аплодировал, улыбаясь.

— Да, молодцы девушки, — сказал он, — хотя и из Ликсури. Но теперь вы послушайте наших. Другая школа, мой дорогой, другой класс. Мы, итальянцы, в этом деле понимаем, у нас хороший слух. Будете судить сами.

И когда в оркестре Аргостолиона бурно взметнулись первые звуки увертюры из «Вильгельма Телля», Паскуале Лачерба снова полузакрыл глаза и отдался дирижированию.

«Эти играют лучше», — говорила его улыбка. О том же говорили улыбки и более напряженное, более увлеченное внимание других слушателей.

Да, это возможно; даже справедливо, чтобы это было так, говорил я себе, глядя на лица окружающей меня безымянной толпы. Каждый, думал я, несет в себе свою смерть от рождения, но привыкает к этому и забывает про нее. Это справедливо, твердил я себе; жизнь и смерть должны слиться, уничтожая свои границы и самую память о себе. Вот так, как это происходило сегодня вечером на моих глазах в Кефаллинии.

— Слушайте, слушайте этот пассаж, — прошептал Паскуале Лачерба, продолжая отбивать такт своей сухой, потемневшей от солнца рукой, полузакрыв глаза, с. блаженной улыбкой на губах.


предыдущая глава | Белый флаг над Кефаллинией | Примечания