home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

На набережной, возле казармы «Муссолини», стояло четыре военных грузовика; рядом построились немецкие солдаты в боевой выкладке.

Море! Море простиралось за молом, за мостками причалов; все то же море, того же самого голубого цвета, каким оно всегда бывает в этот утренний час.

Там и сям на набережной толпился народ в ожидании выхода пленных; но расстояние от двери казармы до автомашин было коротким. Солдаты конвоя, выстроившись в две шеренги, мало что дали увидеть любопытствующим.

Пленные влезали в кузов, подавая друг другу руки, счастливые, что после ночи, проведенной в душной казарме, дышат свежим морским воздухом, свободным воздухом, веявшим над заливом.

Генерала увезли раньше, чем их; теперь его машина, также в сопровождении охраны, наверное, уже подъезжает к Сами.

Среди людей, толпившихся на набережной, были девушки, старики, дети. Женщины пришли проститься со своими итальянскими друзьями, повидать их в последний раз. Альдо Пульизи поискал в толпе лицо Катерины Париотис, но ее здесь не было. Он напишет ей, чтобы выразить то, что лежит на сердце, то, что надо было высказать, прежде чем расстаться. Он еще раз попросит у нее прощения за все: за то, что приехал на Кефаллинию в одежде завоевателя, за то, что полюбил ее и, быть может, причинил ей немного горя. Пусть она простит его и за то, что он уехал вот так, не попрощавшись.

Она навсегда останется у него в памяти, маленькая Катерина Париотис, худенькая смуглая кириа; враждебная кириа, которая постепенно подружилась с ним, поняв, что он не враг. Мог ли когда-нибудь быть врагом кому-нибудь он, Альдо Пульизи, несмотря на свою военную форму? А его артиллеристы?

Грузовики двинулись; в голове и в хвосте короткой колонны ехали две машины охраны. Аргостолионцы подняли руки в знак прощального привета; офицеры стали махать в ответ. Колонна промчалась по набережной, повернула налево и, вернувшись в город, проехала через площадь Валианос. Белый флаг все еще развевался над бывшим штабом, никто не позаботился снять его. Среди развалин бродили жители с горестными лицами. Альдо Пульизи в последний раз увидел эту площадь, он почувствовал, что его охватывает грусть расставания. Ему показалось, что в толпе, замершей при их появлении, он узнал Николино; а вон там снова сидит на чемодане, непостижимо элегантная в своем черном платье, словно призрачное видение, синьора Нина, окруженная своими девушками. Она тоже смотрела, как проезжают пленные офицеры, молча, едва пошевелив рукой в робком привете. Может быть, она позавидовала их отъезду.

«Кто здесь позаботится об этих бедных женщинах?» — подумал Альдо Пульизи.

Синьора Нина вскочила, прокричала что-то, размахивая своими длинными руками; но в шуме моторов ее крик казался беззвучным. Альдо Пульизи узнал Триестинку, которая подошла, чтобы успокоить хозяйку.

Колонна ехала все дальше. Но вместо того, чтобы повернуть на улицу принца Пьемонтского, к мосту через залив, то есть на дорогу к Сами, машины направились в эвкалиптовую аллею и помчались по ней, набирая скорость; за спиной остался Аргостолион, мост, шоссе, ведущее к Сами; они ехали по прибрежной дороге к Святому Феодору.

— Куда мы едем? — спросил кто-то.

— Куда нас везут?

Альдо Пульизи увидел знакомые низенькие сосенки, заросли пихт, виллы, сады. Сейчас за поворотом покажется и дом Катерины Париотис, потом мельницы, маяк и тот пляж, куда они с Катериной ходили купаться. Однажды, вспомнил он, не так уж давно, он был здесь вместе с обер-лейтенантом Карлом Риттером. Он вновь увидел эти места, казалось, он узнает даже деревья, скалы, камни.

Дом Катерины промелькнул мимо, едва успев показаться, он тотчас остался позади подпрыгивающего на ходу грузовика. Дверь была закрыта, жалюзи спущены, цветущий сад пуст. Катерина, наверное, еще не проснулась; может быть, она тоже не спала всю ночь, глядя на костры, подумал Альдо Пульизи. Если б он знал, что их повезут здесь, то приготовил бы записочку и бросил ее в сад, привязав к камню.

Он улыбнулся, поймав себя на этих детских мыслях.

Но куда же все-таки везут их немцы? Дорога шла вдоль берега, который распахивался все шире; залив здесь переходил в открытое море. Густые купы агав на самом берегу и на склоне холма наполняли воздух тонким ароматом. Фасад одной из вилл, красный кирпич которой выделялся на фоне зелени и серебра олив, и стенка, огораживавшая сад, поросли бугенвиллеей.

— Что вы об этом думаете? — спросил кто-то.

Но думать было не о чем, и Альдо Пульизи удивился наивности вопроса. Их везли на немецких военных грузовиках; куда — совершенно безразлично. В какое бы место их ни привезли — это не имело значения.

Колонна остановилась у калитки. Немецкие солдаты встали по сторонам и, поводя стволами своих автоматов и пистолетов-автоматов, сделали пленным знак выходить. Офицеры молча спрыгнули на землю; их повели с дороги — но не в сад виллы, а в сторону, на лужок в оливковой роще прямо напротив моря.

Отсюда открывался вид на Средиземное море, сияющее в свете утра.

Было половина девятого. Белый маяк сверкал над морем, вокруг него в вечной карусели кружились чайки, то взмывая вверх, то снижаясь к морской поверхности.

Альдо Пульизи посмотрел на горизонт, окутанный светящейся дымкой, и обернулся к карательному отряду, который ждал их, выстроившись напротив ограды.

Так, значит, пришла минута смерти, подумал он.

Значит, жажда мести еще не утолена.

Покорный, странно покорный, не испытывая ни печали, ни страха, примирившись с неизбежностью смерти, стал он к стене ограды.

Другие возле него упали на колени в сухой траве лужка, прося дать им исповедаться. Военный капеллан, оказавшийся среди пленных, подбежал к коленопреклоненным офицерам, потом кинулся к немцам, крича им, что международные законы, международные законы, международные…

Альдо Пульизи слышал его голос, но не разобрал ни дальнейших слов, ни ответа немецкого офицера. О чем они там толкуют — капеллан и немец? Зачем препираться, оттягивая время? Неужели непонятно, что все они уже мертвы? Что против смерти ничего нельзя сделать?

Он снова повернулся к морю, терявшемуся вдали в неясной пелене света на горизонте; он подумал, что море уходит, движется от континента к континенту, от острова к острову, и, быть может, эти легкие волны, которые сейчас ласкают пляж, завтра или даже сегодня ночью, дойдут до итальянского побережья.

Внезапно он как-то издалека услышал тишину и в тишине автоматные очереди, но тоже далекие, приглушенные. Он еще успел удивиться этому едва различимому треску стрельбы. Мягкая горячая волна прихлынула ко рту. И пала тьма.


предыдущая глава | Белый флаг над Кефаллинией | cледующая глава