home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Ощущение происходящего как уже однажды пережитого, как второго существования, повторения когда-то совершенных жестов и поступков снова пришло к Карлу Риттеру в утро наступления. В последние месяцы войны это случалось с ним все чаще, а может быть, такое чувство было у него всегда — сейчас он не мог бы ответить на это даже себе самому, да и не испытывал никакого желания задаваться таким вопросом. Было так, словно война для него длилась с незапамятных времен, за чертою памяти; словно он уже воевал в некоем мире, предшествовавшем его детству.

Повторялись не просто внутренние ощущения, но и зримые факты, например, пейзаж, дом среди леса, женщина на обочине дороги, какая-нибудь улица, голос. Этого было достаточно для головокружительного возвращения в прошлое.

Он глотнул воды из источника, взмахнул рукой, подал команду трогаться и зашагал вперед под еще темным ночным небом. И все это он уже неоднократно делал.

Мельница налево, тропинка, сырая лесная трава; выше — приблизившиеся горы, четко вырисовывающиеся в ясном свете звезд; и повсюду — присутствие врага, который может нанести удар. Так бывало бесчисленное множество раз.

И каждый раз необходимы были острое внимание, глаза, впивающиеся в темноту, напряженный слух, даже хорошее обоняние, чтобы, если потребуется, учуять врага; не оказаться застигнутым врасплох, чтобы начать убивать первым. Как на охоте.

Охота, или смертельное спортивное состязание с соблюдением графика по светящемуся циферблату хронометра: в 5 часов — атака вражеских позиций, в 6 часов — соединение с колонной майора фон Хиршфельда, в 7 часов — совместная операция против…

Сколько раз он уже разыгрывал такую партию? Игра началась для него на стадионе родного города, на четком ровном прямоугольнике, разграниченном двумя воротами, штрафными площадками, дорожкой; но он не сумел бы сказать, случилось ли это во времена его юности, или еще раньше. Он мог бы утверждать с уверенностью, что этот матч между ним и кем-то другим, между ним и неким врагом длился вечно. Для него было несомненно, что весь мир, начиная с того маленького стадиона, всегда кишел врагами.

Свет звезд тускнел, небо над восточной стороной острова побледнело. Кряж Дафни вырисовывался четким темным контуром на светлеющем горизонте; но дорога, вьющаяся меж сосен и олив, оставалась затененной и обманывала глаз игрой света и полутеней.

— Обер-лейтенант! — окликнул приглушенный голос; он тоже словно выплыл из памяти.

Карл Риттер остановился; остановилась и вся колонна. Он продвинулся немного вперед по мягкому игольчатому ковру сосняка и увидел с другой стороны дороги, прямо под террасой возделанной земли, итальянский лагерь. Он был расположен в оливковой роще и казался сверху маленьким, сбившимся в кучку; на опушке выстроились походные кухни; несколько не то лошадей, не то мулов — отсюда нельзя было разобрать, — стоя спали под оливами, неподвижные, как изваяния.

Карл Риттер подал знак, просто махнул рукой, в зелени леса этого было достаточно для того, чтобы его солдаты, словно выросшие из луговой травы, быстро рассыпались веером вокруг него.

Перед походными палатками, со стороны дороги, расхаживали двое часовых. Они остановились поговорить, но голосов не было слышно. Держа винтовки за плечами, они закурили и, присев на ограду, продолжали разговор, глядя, как разгорается заря над Занте.

Карл Риттер опустился на колени в траву; затаив дыхание, он готовился дать сигнал к атаке. Сейчас надо было прибегнуть к хитрости, напрячь, подстегнуть все чувства, превратиться, насколько возможно, в хищного зверя. Нужно было, чтобы накопленная ненависть не безрассудно вырвалась наружу, а, подчиняясь холодному расчету, превратилась бы в энергию, в высокую боеспособность.

Он поднялся, вытянул вперед руку, словно для того, чтобы мягко, без усилия нанести удар чему-то невидимому в воздухе, и заскользил по склону холма, держа автомат перед собой на уровне пояса; он слышал, как рядом с ним и сзади скатывается лавина ботинок, лиц, автоматов — та масса, частью которой он был и которая сопровождала его. Движущаяся железная стена сползала вместе с ним на вражеские палатки.

Он увидел лица часовых, обернувшихся на шорох среди сосен, успел уловить на этих лицах сначала изумление, потом страх, согнавший ночную сонливость. Казалось, они хотели что-то крикнуть и уже было открыли рот, но он не дал им времени. Он выстрелил. Стреляя, они ворвались во вражеский лагерь. Первыми вздыбились мулы, привязанные к оливам: они затопотали, шарахнувшись в стороны. Выступившие из полутьмы серые палатки огласились шумом, криками. В лагере вопили, ругались, не понимая, что происходит; солдаты выскакивали и падали ничком у выходов из палаток; некоторые, шатаясь, пробегали несколько шагов, полуголые, с всклокоченными волосами, выпученными глазами, протягивая вперед руки, словно ища опоры, падали, катились по земле и застывали, устремив остекленевший взгляд на ветви деревьев.

Кое-кто поднял руки вверх. Но Карл Риттер и его солдаты продолжали стрелять на бегу, пригибаясь между деревьев; они стреляли по всему, что двигалось, словно ослепленные вспышками, вырывавшимися из автоматных стволов.

«Хальт! Хальт!»

Офицер, старший по лагерю, встал перед немцами на краю террасы с поднятыми руками, что-то крича. Пристрелить его было бы легко, он представлял снизу такую удобную мишень. Но Карл Риттер остановился, застыли на месте и его стрелки, сжав автоматы; а в воздухе запахи леса и лугов заглушили запах горячего железа.

Итальянцы сдавались. Толпясь вокруг своего командира, враги сдавались ему, Карлу Риттеру, победителю, поднимая руки вверх в сиянии зари, расширявшемся, растекавшемся, словно белое пятно, все яснее обрисовывая контуры сосновых рощ, силуэты Дафни, кружево олив.

И это тоже — сдача врага ему, победителю, — происходило уже много раз. Много раз случалось ему наблюдать врага вблизи, после боя, в воцарившемся покое гор и долин. Лица врагов превращались тогда в лица обыкновенных людей: глаза, потемневшие от бессонницы, испуганные или усталые; почти все небриты; в сжатых губах — безмолвие поражения. Но эти, сегодняшние, были не просто врагами, а вчерашними товарищами по оружию; такой враг стоял на последней, самой низкой ступени в шкале врагов; больший враг, чем даже англо-американцы, чем русские, чем греки. Враг вне военных законов. Отдают ли себе отчет в этом итальянский офицер и его солдаты? Понимают ли они, какое предательство совершили за спиной немцев? Или они надеются, что, подняв руки вверх, проделав этот элементарный, международно признанный жест, они искупят свой позор, спасут свою шкуру?

Спасти свою шкуру — вот единственное, что важно итальянцам. Но на этот раз партия закончится несколько по-иному, чем матчи, разыгранные на других полях сражений. На этот раз пленных не будет.

Он выстроил пленных на дороге, ведущей к Дафни. Впереди — офицеры, а за ними — их войско, полуодетое, ободранное, кто в обмотках, кто сунул голые ноги в разбитые сапоги, часть солдат без гимнастерок, без рубах, в майках, либо голые до пояса. Обозники, которые не сопротивлялись бы ни минутой дольше, даже если не были бы застигнуты врасплох.

Карл Риттер сплюнул на дорогу и глотнул воды из фляги; но она оказалась теплой, а не прохладной, как в источнике. Ему хотелось пить, во рту был привкус пороха. Он посмотрел на ручные часы: шесть часов утра. Из моря с другой стороны острова встало солнце, озарив Дафни с противоположного склона. Отблески упали на южный склон, осветив дорогу. За ее изгибом открылось между скал узкое, длинное ущелье: известковые откосы, пучки вереска, дна не видно.

Карл Риттер скомандовал остановиться. Пленные находились как раз на повороте, в удобном положении для немецких солдат, оказавшихся или выше, или ниже их; позиция была удобной главным образом потому, что пленные стояли спиной к обрыву, как раз над ущельем. Можно открыть по ним перекрестный огонь с двух сторон, а трупы легко будет столкнуть в пропасть.

Карл Риттер выстрелил первым. Снова на лицах пленных выразилось изумление. Но ненадолго. В бессмысленной попытке к бегству офицеры и солдаты заметались, сшибали друг друга, спотыкались, падали; кто-то кричал, плакал. Потом среди сосен снова наступила тишина: солдаты поспешно очистили дорогу, и колонна продолжала свой путь вверх, к хребту Дафни.

Согласно графику марша, надо было добраться до самого верха и там, к восьми часам утра, разгромить врага, чтобы потом соединиться с тремя колоннами горных стрелков майора фон Хиршфельда. За это время те должны были продвинуться в долину Кузули, подавляя узлы возможного сопротивления итальянцев.

Дорога превратилась в горную тропу, карабкающуюся вверх резкими поворотами и большими прыжками среди зарослей ежевики и колючек. Холм порос кустами желтого дрока, сосны поредели. Карл Риттер, покручивая окуляры бинокля, медленно осмотрел ломаный гребень Дафни; они уже подобрались так близко, что, казалось, до итальянских солдат можно дотянуться рукой.

Солдаты 317 полка расхаживали взад и вперед по позиции, улыбались, болтали, казалось, бродили бесцельно, окутанные трагической тишиной, трагическим неведением, которое предшествует смерти. Карл Риттер ощутил во рту, кроме кислоты пороха и жжения жажды, неясный привкус черничного варенья, вернее, это был даже не привкус, а смутное желание. «Откуда бы это?» — рассеянно подумал он. Но и такое уже случалось неоднократно. Не обязательно черничное варенье, но что-нибудь в этом роде: неожиданно вспоминалась улица родного города, запах цветка, губы девушки, которую он целовал много лет назад.

Увидели ли их итальянцы?

Карл Риттер выступил вперед на открытую поляну, приказав своим солдатам рассыпаться в длинные параллельные цепи, которые тоже стали волнообразными движениями продвигаться по поляне. Он выстрелил в сторону гребня — дал длинную очередь, которая унеслась и повторилась эхом в далеких долинах. С итальянских позиций ответа не последовало; там угадывалось смятение, испуг, послышались голоса. Карл Риттер снова остановился, сделав паузу, которая предшествует взрыву; он стал во весь рост, в пределах досягаемости огня противника, но совершенно спокойный; он был уверен, что итальянцы стрелять не станут. Его солдаты застыли, чуть пригнувшись к земле, с автоматами на груди, не сводя глаз с позиций противника.

— Итальянцы! — крикнул обер-лейтенант. — Вы окружены!

Его голос под куполом неба, на открытой поляне прозвучал неожиданно слабо. Опасаясь, что его не услышали, он дал еще одну очередь и подождал, пока все стихнет. И когда вокруг наступила еще более глубокая тишина, он выпустил автомат и поднес руки ко рту.

— Итальянцы, сдавайтесь! — крикнул он. — Даем вам десять минут!

Снова, схватившись правой рукой за автомат, он машинально взглянул на часы. Было 7 часов 20 минут. Сдадутся они? Он был готов поклясться, что да! Он посмотрел на своих солдат, готовых к атаке; казалось, они были того же мнения. Кто опустившись на колено, кто лежа ничком, кто все еще на ногах, наклонившись вперед, словно готовясь к броску, — все они были проникнуты сознанием своей непобедимой силы.

С противоположного склона Дафни донесся гул минометов; значит, колонна майора Фон Хиршфельда также достигла намеченных объектов. Карл Риттер вздохнул, всем существом испытав блаженное чувство облегчения, и нащупал в кармане комбинезона сигарету. Чиркая спичкой, он поглядел на хронометр: 7 часов 25 минут. Сделав затяжку, он поднял глаза от сигареты и увидел, что над итальянскими позициями развевается белый флаг, которым размахивает один из солдат. Итальянские офицеры группой подошли к краю поляны и, видимо, ждали распоряжений, смущенные и нерешительные.

Цепи двинулись; Карл Риттер смотрел на ряды маскировочных комбинезонов, сходившихся, сжимая кольцо, на ботинки, топтавшие редкую выжженную траву, поднимавшие пыль на тропинках. Он коротко распорядился завершить операцию как можно быстрее. Марш на соединение с горными стрелками должен проходить без задержек; необходимо достичь всех намеченных объектов, прежде чем в бой вступят «юнкерсы» и «мессеры». Комбинированная операция при поддержке с воздуха начнется через час.

Он снова отпил тепловатой воды из фляги и сплюнул на плотно сбитую землю орудийной площадки. Итальянских парламентеров он не пожелал выслушать: к чему? Что они могут сказать? Что его солдаты отобрали у пленных часы и кольца? Но итальянцы были не военнопленными, а добычей победителя. Никогда еще, за всю его солдатскую жизнь ему не приходилось сражаться против столь беспомощного врага. Он снова поднес к губам флягу и сплюнул на выжженную землю дороги, спускавшейся к морю.

Колонна шла к морю, расстилавшемуся за террасами масличных рощ. Оно было тусклым, блеклым, без солнца, спрятавшегося за горной цепью. Лишь на горизонте, куда доставали лучи, виднелась полоска сверкающей голубизны.

Есть ли в Фарса какой-нибудь фонтан? Темные черепичные крыши Фарса сгрудились вдоль шоссейной дороги, ведущей к Аргостолиону; там, в Фарса, на центральной площади, они найдут не только фонтан, но и колонну майора фон Хиршфельда.

Какая-то старуха показалась на пороге крестьянского дома, посмотрела на колонну, спускавшуюся к морю, посмотрела на пленных. Она не вымолвила ни слова — просто смотрела, и из-за ее черной юбки выглядывало несколько детишек с вытаращенными глазами. Потом дверь закрылась, и маленький домик, казалось, слепленный из земли, остался одиноко стоять среди олив.

Средиземноморские оливы, искривленные, корявые, уродливые, с комком корней, цепляющихся за почву, со своими раздвоившимися стволами, отростки которых переплелись в тесном узле. Карлу Риттеру чуть взгрустнулось по туманным лесам родного края, но это ощущение промелькнуло быстрее мысли, тут же оттесненное запахом сухой пыли, вздымавшейся на дороге.

Шаги его солдат — и шаги итальянцев; даже в поступи пленных он находил существенное, расовое отличие. Они шли беспорядочно, сгрудившись, словно стадо овец: замедляя темп перехода, они становились помехой.

Около Куруклаты у дороги встретился овраг пошире, чем ущелье у Дафни. Здесь горы кончались, дальше дорога шла по склону вдоль берега. Карл Риттер пересчитал итальянских офицеров: их было девятнадцать; унтер-офицеров и солдат он считать не стал, но те тоже подлежали расстрелу; надо было расстрелять всех. Он приказал отвести их в лощину; потом, после расстрела, два сапера должны были заложить среди трупов мины и подорвать их.

Итальянцы поняли, что им уготовано: с криками бросились они к конвоирам; кто-то заплакал, призывая на помощь мать, отца, мадонну. Невыносимое зрелище; Карл Риттер устыдился за них, не умеющих умереть, как мужчины; он разозлился на них и на себя, что дотащил их до Куруклаты. Видеть, как плачет человек, одетый в солдатскую форму! Нет уж, такого с ним никогда не случалось.

Карл Риттер быстро встал во главе колонны и дал сигнал к выступлению, прежде чем отзвучали выстрелы в лощине.

А на что они рассчитывали после своего предательства? На капитуляцию с воинскими почестями?

Фарса! Теперь непосредственным объектом была Фарса. По ту сторону склона, за Фарса, вели бой горные стрелки. Их минометы перепахивали поля и оливковые рощи, превращали в крошево дома. Из города, с прибрежной стороны, на огонь горных стрелков отвечали пулеметные гнезда итальянцев. Но что они будут делать, когда обнаружат, что за их спиной, с тыла подходит немецкая колонна?

Нужно было ускорить шаг, вступить в бой, броситься в огонь. До сих пор им довелось лишь сделать долгий переход, захватить врасплох отряд сонных обозников, принудить к сдаче изолированный батальон. До сих пор они всего лишь расстреливали беззащитных людей: итальянцев, правда, но беззащитных. Карл Риттер в глубине души молил, чтобы вражеская пехотная часть, стоящая в Фарса, оказала сопротивление; молил, чтобы потребовалось брать дом за домом, улицу за улицей, чтобы врага пришлось убивать в бою. Он молил про себя, смутно, ни к кому не обращаясь, молил, чтобы враг оказал сопротивление на всем полуострове Аргостолион, чтобы уничтожить его в сражении.

Итальянцы были вот здесь, за деревянным мостиком, за низенькой стенкой, слепленной из камня и земли, огораживающей возделанный участок. Итальянцы отвечали огнем и в сторону отряда Карла Риттера.

Броситься на землю, подползти, окружить, разгромить их, ворваться на улицы Фарса, проложить себе путь до центральной площади, выпить глоток воды не из фляги.

Он кинулся на землю, стреляя по стене; и когда он перепрыгивал эту стенку, за ней вокруг своего пулемета «бреда» лежали убитые итальянские пулеметчики. Мертвых были много — за углами домов, на перекрестках улиц; наконец-то итальянские солдаты умирали с оружием в руках. Потом их осталась лишь кучка посреди площади, зажатая перекрестным огнем его солдат и горных стрелков, вошедших в городок с юга.

— Убить их! — крикнул Карл Риттер своим людям. — Убить их на месте!

Операция по соединению была закончена примерно в назначенное время. Карл Риттер разыскал фонтан и с жадностью напился. Когда он, вытирая рот рукой, поднял голову, первые эскадрильи «юнкерсов» и «мессершмиттов» вступали в бой; они летели на Аргостолион бомбить последние позиции итальянской артиллерии.

Битва за Кефаллинию, подумал Карл Риттер, практически пришла к концу.


предыдущая глава | Белый флаг над Кефаллинией | cледующая глава