home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Потом снова наступила тишина, на этот раз более длительная, чем пауза между налетами двухмоторных бомбардировщиков. Эти волны металла, перепахавшие землю, по-видимому, окончательно прекратились. Они разбились, подумала Катерина Париотис, на какой-нибудь далекой скалистой гряде около Занте.

Да, тишина была окончательной и плотной, какой-то новой после разрывов бомб и треска зениток. Катерина огляделась: стены комнаты, изображение святого Николаоса, фотография капитана на комоде, лампадка, висящая в гостиной, — все предметы вернули себе свой облик, обычную уравновешенность; все кругом, убедилась она, прочно занимало свое место, словно жизнь продолжала свое течение без перерывов, без насилий. В окно, распахнутое на улицу, не врывались более порывы горячего ветра; стих даже воздух.

Катерина Париотис вышла в сад. На грядках по-прежнему цвели цветы, гранитные ступеньки, ведущие на улицу, остались на своем месте, как и дорога вдоль побережья, белого под лучами утреннего солнца, поднявшегося уже довольно высоко; вдали, на берегу, виднелась невредимая морская мельница; невредим остался и маяк, только чаек на нем уже не было.

Но, повернувшись к городу, она уже заранее знала, что увидит. Облако дыма поднималось над светлыми макушками сосен, образуя большой рваный зонтик, медленно и тяжело переползавший от сосняка близ английского кладбища на другую сторону острова, по дороге, ведущей к монастырю и к Сами. Множество столбов черного дыма вздымалось с пашен, из оливковых рощ, на равнине, на дорогах — отовсюду, подумала Катерина, где самолеты снижались, обстреливая зенитные батареи и итальянских солдат.

И капитана Альдо Пульизи, смутно подумала Катерина. Немецкие пулеметчики охотились и за ним. Может быть, он убит, мелькнула у нее отчаянная мысль. Она почувствовала, как бессильна она воспрепятствовать этой смерти, если смерть действительно пришла. Здесь, в этом залитом солнцем цветущем саду, перед безмятежной панорамой побережья и моря, она не смогла бы сделать ничего, чтобы помешать гибели капитана. Только если повернуть бремя вспять, ещё до бомбежки, до перемирия, она могла бы помочь ему. Но думать об этом — детская фантазия, сказала она себе.

Она вышла на дорогу и направилась к городу, все более ускоряя шаг, в конце концов почти бегом, как будто город, пылавший там, за эвкалиптовой аллеей, притягивал ее сильнее по мере приближения. Она бежала, влекомая пламенем Аргостолиона, но также и гулом голосов, становившихся все явственнее; а тем временем с горных тропинок на дорогу выходили и другие люди: женщины, кто в одиночку, кто ведя за руку детей, и мужчины, по большей части старики крестьяне. Они тоже шли в Аргостолион в поисках убежища, бежали из своих обстрелянных или разбомбленных деревень навстречу еще большему пожарищу, чтобы почувствовать себя среди людей.

Катерина Париотис остановилась передохнуть. Немецкие танки ушли из эвкалиптовой аллеи; навстречу двигалась итальянская мотоколонна, а за машинами — пешие солдаты с винтовками через плечо и вещевыми мешками за спиной. Грузовики проезжали сквозь толпу, ехавший впереди мотоциклист расчищал дорогу. Колонна двигалась к мысу Святого Феодора. На грузовиках сидели солдаты с серьезными, усталыми от бессонницы лицами; они равнодушно глядели на дорогу. Кто-то из толпы помахал рукой в знак привета, несколько солдат ответили, но уже издалека. Солдаты, шедшие пешком за машинами, что-то говорили, крикнули, чтоб народ не ходил в Аргостолион, а держался подальше от города; но толпа беженцев по-прежнему текла навстречу военной колонне, не считаясь с предупреждениями, будто не слыша их.

— Эй, красоточка, — крикнул какой-то солдат. Из-за двойного ряда винтовок послышались голоса, взрыв смеха, сухое чмоканье воздушного поцелуя. Катерина Париотис улыбнулась солдатам, вглядываясь в лица, ища глазами офицеров, шагавших сбоку колонн.

«Капитан Альдо Пульизи, — хотелось ей спросить. — Никто не знает капитана Альдо Пульизи? Скажите кто-нибудь: где он?»

«Он убит?» — хотелось ей спросить у них.

Колонна прошла. Топот ног, голоса унеслись в сторону моря. И Катерина вместе с толпой оказалась на площади Валианос, откуда раскрылся весь город — зияющий, оголенный, с вывороченными внутренностями.

Стены многих домов рухнули, а с уцелевших снесло крыши. Обнажались квартиры, повисшие над провалами, комнаты, оклеенные желтыми, розовыми, голубыми обоями, с кроватями, тумбочками и стульями, картинами на стенах, электрической лампочкой, свисающей с потолка, вазой с цветами на подоконнике.

По улицам метались люди, мужчины и женщины, нагружая на тачки домашний скарб. Мужчина тянул за ручки, женщины, старики, дети подталкивали сзади, торопясь к мосту, к деревне Куватос — только бы прочь от дыма и развалин, прочь от воя сирен и моторов. Кругом стоял крик и плач, противно пахло жженой штукатуркой.

Взгляд Катерины остановился на здании школы: фасад обрушился на мостовую, коридор верхнего этажа провалился, невредимы остались лишь двери, распахнутые в три уцелевшие классные комнаты с черными деревянными партами, выстроенными перед кафедрой, с досками и географическими картами на стенах.

Катерина бросилась прочь, перебежала площадь и вновь смешалась с толпой; казалось, что здесь, среди людей ей будет не так тяжело. Но дойдя до штаба итальянского командования, она выбралась из людского потока и остановилась, усталая и подавленная. Присев у ограды, она стала наблюдать за офицерами, которые непрерывно поднимались и спускались по лестнице, приезжали и уезжали на автомобилях. Все это были итальянские офицеры, Катерине казалось, что она узнает их лица — знакомые, примелькавшиеся лица, столько раз виденные на концертах военного оркестра или в кафе на площади. Тут были, кажется, все, кроме него; и страх, что он убит, вновь охвативший ее, уже не оставлял сомнений. Слезы, которые давно подступили к горлу, хлынули из глаз Катерины. Плакать было глупо, она это понимала; но она плакала, беззвучно, без всхлипов и рыданий, как дурочка, плакала по капитану, вчерашнему врагу, которого она еще недавно ненавидела и дала ему понять это и который теперь убит где-то здесь, на острове.

Он убит, думала Катерина, закрывая лицо рукой, чтобы скрыть свои слезы; но не только это, не сам факт гибели капитана приводил ее в такое отчаяние, а то, что он умер, не узнав правды. Если бы он знал, что и здесь, в Кефаллинии, есть кто-то, кто любит его, а не только его жена в Италии, его смерть, конечно, была бы не такой печальной, не такой одинокой. Умереть на чужой земле, чувствуя себя одиноким, это значит умереть дважды, думала она в отчаянии.

Она вытерла глаза; слезы иссякли. Теперь, когда она облегчила душу, и клубок, стоявший в горле, растворился, она почувствовала себя лучше, свободней, в состоянии вернуться на улицу и искать капитана. В конце концов, подумала она, это только страх: ведь капитан мог и спастись, как те офицеры и солдаты, которые проходили мимо нее. Они были повсюду, пробирались меж развалин, помогали тащить тележки, укладывать раненых на автомобили Красного Креста. Может быть, он еще жив, и тогда ему еще не поздно узнать правду.

Она поднялась и стала робко пробираться среди толпы, меж солдат, меж машин; снова ее отнесло на площадь Валианос. Ей казалось, будто это не она, а кто-то другой ходит, смотрит, думает за нее. И она подчинилась движению людского потока, которое, как она чувствовала, было не случайно, в нем была своя тайная сила и последовательность. Она отдалась этому движению, словно предчувствуя, куда оно в конце концов приведет ее: к капитану Альдо Пульизи, быть может, оставшемуся в живых.

Он шел с площади по направлению к штабу — шел навстречу ей, на что она надеялась все это время. Он взял ее руки в свои и мягко вытолкнул из толпы, нисколько не удивившись встрече. Не удивилась и она, хотя еще несколько минут тому назад считала его мертвым.

— Кириа, — сказал капитан, глядя на нее. В его глазах горел необычный, красный огонек; лицо его за эти несколько дней осунулось, обросло черной щетиной. — Кириа, — повторил он. И внезапно его глаза стали озабоченными.

— Почему ты здесь? — упрекнул он ее. — Возвращайся домой, кириа, сейчас же иди домой.

«Потому что я люблю тебя», — подумала Катерина, но сказать это ей не удалось, губы едва шевельнулись; на глазах снова выступили слезы, они, оказывается, не иссякли.

Своей сухой и жесткой рукой он погладил ее волосы, щеки, губы долгим ласкающим движением; а толпа за его спиной, плохо различимая, смутная в тумане слез, по-прежнему текла по улице, везя тачки, таща узлы, сумки и чемоданы.

— Маленькая кириа, — сказал капитан.

Понял ли он? Даже если она не сумела ничего сказать, он все-таки понял. Она пожелала этого всеми силами своей души и возблагодарила бога за эту встречу. По крайней мере, думала она, теперь капитан знает. Даже если ему придется умереть, думала она, он знает, что он не одинок и не на чужой земле.

Он провожал ее, ведя через площадь к эвкалиптовой аллее.

— Нужно торопиться, — говорил он. — Самолеты вернутся с минуты на минуту.

— Я отведу тебя домой, — говорил он.

Но Катерина, если бы даже в тот самый миг вернулись самолеты, не побежала бы; она чувствовала себя теперь уверенной, счастливой. Не так уж плохо было бы умереть вместе с ним, вот так, под руку, как они шли сейчас.

И Катерина улыбнулась.


предыдущая глава | Белый флаг над Кефаллинией | cледующая глава