home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Стаи бомбардировщиков появились в небе Кефаллинии около 14 часов 30 минут — несколько позже, нежели ожидал их обер-лейтенант Карл Риттер; но все же они появились и без минуты колебания в боевом строю направились к противоположному берегу — на позиции итальянских частей, словно пилоты заранее знали расположение батарей, словно они уже неоднократно вылетали сюда на задание. Карл Риттер следил за ними, повернувшись лицом к солнцу, которое стояло высоко в сияющем полуденном небе; он был счастлив, он вновь обрел присущие ему уверенность и силу.

Итак, спектакль начинался. Карл Риттер забыл о Кефаллинии, об итальянцах; четкие маневры пикировщиков, их яростные атаки каждый раз превращали его из солдата в обыкновенного зрителя. Он как будто вновь стоял сегодня у барьера огромной арены, а остров был аэродромом, зеленым лугом с подстриженной травой, с ангарами и контрольными вышками, а над ним, в небе, самолеты исполняли фигуры высшего пилотажа.

Бомбардировщики шли высоко и, казалось, застыли в воздухе, круто заложив крылья назад; потом он увидел, как они медленно свалились на бок, скользнули вниз и, вспоров пространство перпендикулярными разрезами, ринулись на объекты.

Вот он, миг равновесия между жизнью и смертью, твердил он себе; ему казалось, что в этот момент пилоты как зачарованные, отдавались влечению к самоубийству.

Даже теперь, после стольких лет войны, обер-лейтенанту Карлу Риттеру нужно было делать над собой усилие, дабы скрыть от солдат свою взволнованность этим зрелищем. Заставить себя опустить глаза, пристально смотреть вниз, на землю. Туда, куда в механическом вое бортовых сирен низвергались самолеты, обрушиваясь на вражеские батареи, на шоссе, прибрежные скалы; затем они снова набирали высоту и, невредимые, взмывали вверх, сквозь густую сетку деревьев, не запутавшись в них; они уносились в небо, оставляя внизу под собой, дым пожарищ и грохот взрывов.

Итальянские батареи, расположенные на той стороне бухты, на полуострове Аргостолион, взлетали на воздух.

Отсюда, со стороны Ликсури, по мере того, как морской бриз рассеивал завесу дыма и пыли, Карл Риттер мог разглядеть в бинокль разбитые и развороченные орудийные площадки, он видел, как металась орудийная прислуга — кто бежал укрыться в сосновый лесок, кто суетился у лафетов, оттаскивая снаряды, которые то и дело взрывались.

Стоя на боевом посту во главе своего отряда также в боевой готовности, Карл Риттер вдыхал возбуждающий запах пожара, испепеленного камня, вздыбленной земли — запах войны, слагающийся из горелого масла, синтетической резины, раскаленного железа.

Пикировщики исчезли на горизонте в беспорядочном танце, словно играючи; затем они появились вновь в строю над восточной частью острова и вновь нацелились на объекты так точно, словно не требовалось отыскивать ориентиры. Они снизились до бреющего полета над крышами Аргостолиона и кинулись на белую полосу дороги, ведущей к мысу Святого Феодора, за стадионом и эвкалиптовой аллеей на окраине города.

Обер-лейтенант покрутил окуляры бинокля и увидел на дороге к мысу Святого Феодора итальянскую мотоколонну. Он увидел, как она остановилась и задергалась, словно большая раненая змея: итальянские пехотинцы, путаясь в своих смешных шинелях, выпрыгивали за борт грузовиков и искали укрытия в береговых камнях и в нагорных садиках греков. Вскоре тоненькая лента дороги, тянущаяся к морю, к маяку и оливам Святого Феодора, скрылась в туче дыма.

Маневр подполковника Ганса Барге начал принимать в бинокле Карла четкие очертания: подполковник концентрировал атаку на полуострове Аргостолион, прикрывая немецкие гарнизоны, которые, будучи разбросаны на холмах, могли бы стать легкой добычей превосходящих сил итальянцев. Ведь именно здесь, на полуострове Аргостолион, была дислоцирована большая часть итальянской дивизии. Немцам необходимо было разгромить основные силы противника, чтобы с самого начала лишить его всякой возможности ответных действий. Надо было нанести врагу жестокий удар прямо в сердце, а это сердце билось под желтыми черепичными крышами Аргостолиона, меж колоколен святого Спиридона, святого Николаоса, святого Герасимосса — десятка православных церквей; а выше, сердце врага билось на холмах за городом и на той его стороне, невидимой из Ликсури. Нужно было уничтожить дивизию, прежде чем она высунет нос из своей берлоги, прежде чем развернет в боевом порядке своих солдат и технику на немногих доступных ей дорогах. Прежде чем зайдет солнце, когда придется прекратить воздушные налеты.

Нужно было действовать быстро.

Это сказал себе и Альдо Пульизи: действовать быстро, чтобы отогнать, побить смерть. Сидя на звоннице церкви святого Николаоса, он узрел перед собой невиданную Кефаллинию, почти всю целиком, в очертаниях ее крыш и дорог, холмов и моря, долин и лесов. И его поразило, как этот остров, такой маленький остров, может вместить войну. Наверное, подумалось ему, если бомбежка будет продолжаться, Кефаллиния пойдет ко дну, как старый беззащитный миноносец, закрепленный на мертвом якоре. Наверное, думал он, потонут и все они, стоящие на палубе этого миноносца: он, капитан Альдо Пульизи, в своей военной форме — последней из тех, в которые его одевали; и его солдаты, и все высшее офицерство, и генерал со своими сомнениями, которые, — капитан готов был биться об заклад, — даже сейчас все еще обуревали его.

Впрочем, разве генерал оказался неправ? Ведь эти страшные летательные аппараты, со свистом реющие в небе над колокольней, и были теми самыми бомбардировщиками, появление которых генерал предвидел!

— Пикировщики! — закричал Альдо Пульизи с бешенством, слепым, бессмысленным бешенством, увидев снижающиеся самолеты; Джераче, который лез вслед за ним по деревянной приставной лестнице, остановился, втянул голову в плечи, похожий более на мальчика, чем на взрослого мужчину, — на мальчика с давно не бритой черной щетиной, — зажмурил глаза и замер; то же сделал и Альдо Пульизи, пока самолеты не обрушили свой удар где-то дальше.

— Да, — сказал себе капитан, снова придвигаясь к узкому окошку, похожему на амбразуру древней крепости. — Да, генерал был прав, и теперь все мы, вместе с Кефаллинией, потонем в водах Средиземноморья.

Впрочем, думал он, глядя как «юнкерсы» методично поливают огнем полуостров Аргостолион, ведь это не могло кончиться иначе; ни генерал, ни солдаты, ни даже сами немцы не могли бы ни в чем изменить этот конец. Никто не мог бы.

А может быть, снова спросил он себя, может быть, генерал и в самом деле виновен в том, что потерял слишком много времени на переговоры, на попытки прийти к соглашению, тем самым позволив немцам перебросить подкрепления?

Но и этот вопрос остался неразрешенным. В пыльном и дымном воздухе Кефаллинии чуялась смерть, звучала какая-то стойкая нота печали, противостоящая прелести природы.

Капитан поискал глазами стадион за двойным рядом эвкалиптов; там, на прямоугольной площадке, выстроились немецкие танки. Обстрел этого небольшого прямоугольника он и должен был корректировать отсюда, со звонницы святого Николаоса. У штаба артиллерии, стоящей на площади Аргостолиона, не было подходящего наблюдательного пункта; поэтому капитана послали на самую высокую колокольню города: ему надлежало отмечать ориентиры, а не предаваться мыслям о смерти.

Альдо Пульизи записал первые данные на листке блокнота и передал записку Джераче; тот кубарем скатился вниз по лестнице, на улицу, где ждал мотоциклист-связной, сидя в седле и не выключая мотора. Мотоцикл помчался, накренился на повороте улицы, выправился на дороге к площади Валианос и беззвучно исчез в нарастающем грохоте войны.

Амалия, Катерина Париотис, сын — Альдо Пульизи подумал о них без волнения, без интереса. В данный момент это были имена, абсолютно лишенные смысла, лица, едва различимые в дыму бомбежки, затемнившем и самую память. Ничто, признался себе капитан, более не вызывало в нем ни интереса, ни волнения. Даже артиллерийский огонь, который подбирался все ближе и ближе к стадиону и благодаря корректировке должен был вскоре накрыть объект. Даже эти автоматные очереди, которые вдруг послышались вокруг него.

— Капитан, нас обнаружили, — закричал Джераче с лестницы.

Действительно, стреляли именно по нему, по капитану на колокольне. Альдо Пульизи вжался в угол; пуля ударила в колокол — а может быть, он сам задел его, торопясь укрыться, колокол прозвенел, его трепетные звуки унеслись в темный колодец звонницы и растворились в трескотне перестрелки.

Потом стрельба утихла, остался только вой «юнкерсов» и непрерывный гул артиллерии. Альдо Пульизи ощутил во рту сладковатый и острый вкус свинца и меди, вкус пуль и пороха. Он снова глянул из оконца на Кефаллинию, поискал глазами крышу дома Катерины, но отсюда его не было видно; он рассмотрел Ликсури, легко различимый на той стороне залива. «Карл Риттер все еще в Ликсури? — спросил он себя. А где Триестинка? А синьора Нина со своими пергидрольными и накрашенными девицами? Что они сейчас делают? Напуганы или веселятся? А что стало с Адрианой? Неужели расхлябанная колымага старого Матиаса все еще колесит где-то по острову?»

Вновь полились автоматные очереди. Альдо Пульизи пришлось присесть на корточки на плиточном полу. Стреляли как будто из помещения коммерческого училища. Наверное, немецкие солдаты заметили его и теперь палят из окон, либо с крыши здания. Хотят подстрелить его как птицу.

— Капитан, уйдем, — крикнул Джераче, пятясь вниз по лестнице.

Колокольня трепетала, как вымпел на ветру; в колокол снова попала пуля, послышался сухой удар металла, и бронза возобновила свою тихую жалобу. Джераче отдернул от ступеньки лестницы руку, обагренную кровью.

— Капитан, — сказал он изумленно. — Меня ранили.

Но капитан не двинулся с места, им овладело какое-то неестественное спокойствие. Теперь он абсолютно не сомневался, что ему надо выждать, пока не прекратится стрельба из коммерческого училища. Если он хочет победить смерть, он должен передавать данные корректировки.

Между ним и смертью, между смертью и всей дивизией началось состязание.

— Капитан, — повторял Джераче, он теперь сидел на лестнице и смотрел на свою окровавленную руку. — Капитан!

Он не жаловался, скорее, он просил у своего командира объяснения тому неожиданному, что открылось его глазам.

Альдо Пульизи не слушал его: прильнув к окошечку, он следил за самолетами, взмывавшими к небу; он даже разглядел одно лицо в кабине: вот уже в четвертый или в пятый раз пикировщики ныряли вниз и взмывали в небо, он уже потерял счет их заходам.

«Они нас разнесут в клочья, — подумал он. — Если скоро не стемнеет, они нас разнесут в клочья».

И ища глазами солнце, под непрерывным обстрелом снайперов, под свист пуль, чертивших воздух, словно ласточки в полете, он почувствовал, как его спокойствие и выдержка обретают почву. Умереть на колокольне, или на земле — какая разница? Только бы поскорее настала ночь. Ночью, когда налеты прекратятся, подумал он, что-то еще можно будет изменить.


предыдущая глава | Белый флаг над Кефаллинией | cледующая глава