home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Когда совсем рассвело, подразделения подполковника Ганса Барге, нисколько не маскируясь, открыто двинулись занимать более выгодные тактические позиции. Десять танков типа «тигр» двинулись по направлению к Аргостолиону и, подойдя к эвкалиптовой аллее, где улица образует широкий бульвар, остановились под деревьями и заглушили моторы. Медленно вращаясь, башни направили дула пушек в сторону площади Валианос. Некоторые танкисты спрыгнули на землю, закурили; другие, откинув крышки, остались сидеть в люках и сонными глазами осматривали пустынную аллею. Единственное, что они увидели, была миниатюрная женская фигурка.

Катерина Париотис шла мимо длинной вереницы танков, похожих на уставших допотопных чудовищ с бронированной шкурой, вдыхая их запах — запах нефти и масла, — и ей показалось, что это и в самом деле притаились, готовые наброситься на свою жертву, какие-то коварные живые существа.

Она шла, стараясь держаться непринужденно, но чувствовала, что взгляд ее напряжен, что она слишком пристально смотрит вперед, что движения ее скованы, ноги отяжелели.

Немцы смотрели на нее. Она шла быстро, прямая как тростинка в своем легком платье из красной материи. Сверху, из люка, или сзади, из-за крыла танка, она казалась еще меньше. Они смотрели на нее, но не заговаривали. Просто промелькнула красным пятнышком и все: они ждут, у них боевое задание, а она к этому не имеет никакого отношения. (Зачем их прислали в Аргостолион? Неужели итальянцы собираются атаковать?)

Немцы тотчас о ней забыли и вернулись к прерванному разговору. (От бывших союзников и товарищей по оружию всего можно ожидать; будь эти итальянцы посмелее, они бы совершили и это последнее предательство. Хотя, если разобраться, не лучше ли и им, немцам, тоже покончить со всей этой затеей?)

Слов Катерина не разбирала — до нее доносились лишь голоса, гортанные и резкие, хотя немцы не кричали, а говорили вполголоса, как говорят под темными сводами церкви. Немецкие танкисты не обращали на нее никакого внимания, Катерина это чувствовала. Какое дело военным людям до какой-то девчонки! И все же она не выдержала, заторопилась, чтобы скорее миновать последний танк и выйти на площадь Валианос, оставить позади тошнотворный запах бензина и железа — запах пота этих механических животных.

Танковая колонна осталась наконец позади. Катерина вышла на площадь, на свежий воздух, где чувствовался лишь обычный запах моря и холмов. Она успокоилась, замедлила шаг. Кафе уже опустили над тротуарами свои полосатые тенты, столики и стулья были расставлены в образцовом порядке и ждали посетителей. «Неужели кто-нибудь сегодня придет сюда пить?» — подумала Катерина.

Ведь творится что-то страшное. Недаром капитан свалился как подкошенный и спит сейчас на ее кровати: он ушел от большой беды, она это чувствовала, это висело в воздухе.

Через застекленную дверь кафе она увидела Николино: он долго и терпеливо тер тряпкой мраморную доску стойки; на лице его застыло обычное для него отсутствующее, покорное выражение. Сейчас, когда все десять танков выключили моторы, на площади стояла тишина, на всем острове стояла тишина. «А может быть, ничего не случилось и не случится?» — с надеждой подумала Катерина.

Она услышала стук лошадиных копыт. Повернулась, перешла площадь по диагонали, по направлению к улице принца Пьемонтского, главной улице города, где неподалеку один от другого размещались оба штаба — и итальянский, и немецкий. Уж там-то, присмотревшись повнимательнее и навострив уши, я обязательно что-нибудь выведаю, — думала она. Тем временем цоканье копыт раздавалось все ближе и ближе — из улочки, которая выходила на площадь со стороны моря. Наконец, из-за угла показалась голова лошади, потом восседавший на облучке Матиас, а за ним, в насквозь пропыленной черной коляске с поднятым верхом, на мягком сиденье — пожилая синьора-итальянка в окружении накрашенных девиц с вытравленными перекисью волосами.

Коляска остановилась около кафе Николино. Высокие колеса заскрипели, Матиас остался сидеть на облучке, а лошадь печально посмотрела под оглобли.

Синьора Нина и девицы веселой стайкой выпорхнули из коляски — замелькали разноцветные платья, глаза, голые руки и ноги — и уселись за столики.

Но на сей раз спектакль происходил без зрителей, если не считать Катерины Париотис, которая, непрерывно оглядываясь, удалялась в направлении улицы принца Пьемонтского.

Вот проехал на мотоцикле вестовой, немного погодя — автомобиль итальянского штаба с флажками впереди: пролетел над городом и над заливом всегдашний самолет с черно-белым крестом на крыльях и на кабине.

— Николино! — позвала синьора Нина. — Николино!

Проехала машина подполковника Ганса Барге в сопровождении немецких мотоциклистов.

Синьоре Нине сегодня не сиделось на месте. Она встала, открыла застекленную дверь и столкнулась с Николино посредине зала — он бежал принимать заказ. Синьора Нина взяла его под руку, отвела к стойке и шепотом, на ухо, чтобы не слышали девушки, стала расспрашивать о капитане Агостино Сабадосе, не согласится ли этот добрый человек переправить их на родину. Синьора Нина напомнила, что уговорить капитана должен он, Николино, иначе он не получит свою долю. Свою долю в драхмах.

Она перевела дыхание и замолкла в ожидании ответа. Глаза ее, покрасневшие от бессонной ночи, густо подведенные черной тушью и чем-то противоестественно голубым, блестели стеклянным блеском, смотрели со страхом и надеждой.

Но Николино уставился на площадь, — туда, за пальмы, где выходил из своей машины и быстрым шагом направлялся к итальянскому штабу подполковник Ганс Барге. Вокруг него защитным кольцом выстроился эскорт: автоматчики в комбинезонах. Они стояли чуть расставив ноги, у каждого на груди на кожаном ремне темнел небольшой автомат. Подполковник в сопровождении офицеров скрылся в дверях штаба, но солдаты продолжали стоять вокруг машины, почти не шевелясь, не меняя позы, застыв, точно изваяния.

Николино решил, что дело плохо: слишком все затянулось. О том же свидетельствовали воспаленные глаза синьоры Нины и ее голос, в котором слышались плаксивые нотки. Он машинально сказал: «Да, как только капитан Агостино Сабадос вернется, я с ним поговорю». Но как ни допытывалась синьора Нина, откуда он вернется, Николино не ответил.

Он сделал неопределенный жест, показав куда-то вокруг себя, на сверкавшую мрамором и бутылками пустую комнату, на деревянную горку у стены, на закопченную кофеварку. Этот жест мог означать нечто находившееся за стенами дома, за площадью, он охватывал море и горы, Кефаллинию, весь мир. Однако мог и ничего не означать — ничего! Тогда синьора Нина испугалась. Она изобразила улыбку, но ледяной страх, отхлынув ото рта и от глаз, пополз вниз, по внутренностям, судорожно сжал желудок.

Она вышла вместе с Николино и, продолжая улыбаться, села между Адрианой и Триестинкой. После того, как те сделали заказ, к ней вернулся дар слова. Она сказала:

— Девушки, успокойтесь. Если понадобится, капитан нас отвезет.

— За сколько? — поинтересовалась Триестинка. Спросила нехотя, без особого интереса. Ей было безразлично — Кефаллиния или Италия; все равно жизни нет… Она поискала глазами среди немцев, охранявших машину, своего белокурого Карла Риттера. После того купанья она потеряла его из виду. Но лениво, без интереса. Не все ли равно, кто: Карл Риттер, итальянский солдат или какой-нибудь штатский?

— За три тысячи драхм, — солгала синьора Нина.

Адриана посмотрела на нее пристально, пронизывающим взглядом. И синьора Нина поняла, что Адриана знает, поняла, поймала с поличным.

— Три тысячи драхм, — тихо, но как бы с вызовом повторила синьора Нина.

По площади проходили люди — аргостолионские женщины, старички, ребятишки, безработные в сильно поношенной, полинявшей и выцветшей будничной одежде. По их впалым щекам было видно, что они давно не ели досыта: разве на консервах и буханках хлеба, которые им перепадали от итальянской дивизии, проживешь? Вот идут по противоположной стороне площади сестры Карамалли — на сей раз медленно, как будто вышли на прогулку; в действительности, они ищут клиентов. Сейчас, когда они стали якшаться с немцами, вид у них высокомерный, — по крайней мере так показалось Николино, который окинул их наметанным глазом, расставляя рюмки перед девицами.

— Николино, да здравствует Бадольо… — рассеянно проговорила Триестинка.

— Да здравствует, — ответил он вполголоса, так, чтобы не услышали немцы. Но сегодня утром Триестинка даже не улыбнулась. Она смотрела на прохожих, среди которых стали появляться итальянцы. Вдоль улицы принца Пьемонтского шли и ехали в обоих направлениях солдаты и офицеры, армейские машины, мотоциклы, грузовики. Вестовые и командиры подразделений то и дело подъезжали к зданию штаба, а немного погодя разъезжались в разные стороны. И только немцы не трогались с места: они молча, терпеливо ждали своего подполковника, который там, наверху, в кабинете генерала, еще раз пытался убедить бывшего соратника сдать оружие и затем ретироваться.

В небе над площадью появилась стая чаек — точь-в-точь эскадрилья самолетов в боевом строю. Потом чайки повернули влево, к морю, и скрылись за крышами домов приморского бульвара.

Именно в тот момент, как чайки летели над портом, послышался сухой треск пистолетных выстрелов. Стреляли где-то в районе штаба военно-морских сил, со стороны мола или еще дальше. На площади Валианос выстрелы отдались слабым эхом и замерли. Итальянцы — солдаты и офицеры — повернулись в сторону моря, прислушались. Синьора Нина, Николино и все аргостолионцы, проходившие в это время по площади, тоже насторожились. Повернулись лицом к морю солдаты из эскорта.

Выстрелы были слышны и на улице принца Пьемонтского. Катерина вернулась назад, оглядываясь вокруг и, как все, недоумевая, что случилось. Внезапно ей, и не только ей одной, показалось, что почва уходит из-под ног. Вот сейчас она шагнет и провалится в бездну.

— Что это? — спросила синьора Нина.

Матиас проснулся, тряхнул головой. Проснулась и лошаденка: она сделала такой глубокий вздох, что можно было пересчитать все ребра на ее тощем туловище.

— Ничего не случилось, — успокаивал синьору Нину какой-то солдат.

При звуке выстрелов люди, сновавшие по площади, шарахнулись в сторону, будто их снесло ветром, но затем сутолока и шум возобновились. Из-за угла здания штаба показался карабинерский патруль. Сверкая винтовками, карабинеры направились к площади и свернули в улочку, которая вела к морю.

— Вот, — прошептала синьора Нина. Она как-то вся обмякла, сникла.

— Что «вот», синьора Нина? — спросила Адриана, глядя на нее насмешливым недобрым взглядом, как будто синьора Нина была виной всему, что происходило вокруг.

Тем временем по улочке, которая шла от моря к площади, подходила группа итальянских солдат. Они шагали под палящим солнцем в расстегнутых рубашках с багровыми от возбуждения лицами, яростно жестикулируя. С ними был офицер; он перебегал с места на место — то шел впереди, то сбоку, нелепо воздев руки, точно дирижер, управляющий оркестром и пытающийся его остановить, приглушить или хотя бы заставить взять другую тональность.

— Убили капитана! — крикнул кто-то посреди площади. — Ефрейтор стрелял в своего капитана.

Толпа на площади снова шарахнулась в сторону, словно от еще более сильного порыва ветра. Немецкие солдаты, зажав в руках автоматы, еще теснее — плотным кольцом — обступили машину подполковника.

На площади появились другие карабинеры, примчались солдаты военной полиции. Казалось, они кружатся без толку, ищут, кого бы сокрушить, разогнать, и не находят. Наконец им попалась на глаза группа солдат во главе с офицером, который продолжал размахивать руками. Солдаты военной полиции обрушились на них и тотчас подмяли.

— Иисусе Христе… — вздохнула синьора Нина.

Катерина Париотис ускорила шаг. Танки все еще стояли под деревьями. Все так же безразлично смотрели холодные голубые глаза.


предыдущая глава | Белый флаг над Кефаллинией | cледующая глава