home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

Генерал следил за передвижением войск, покидавших свои позиции в Кардахате. Он видел, как сползала с холмов ночная мгла, как вытягивались вдоль дороги ликсурийского полуострова, на противоположном берегу залива, вечерние тени; видел, как темнеют воды залива. Наступала третья ночь после того, как итальянское правительство объявило о перемирии. Генерал знал, что это будет третья бессонная ночь.

Он сидел за своим письменным столом. Справа, рядом с телефоном, — фотография жены. На заваленном бумагами столе перед ним все еще лежала отпечатанная четкими заглавными буквами радиограмма «Супергреции» за подписью генерала Веккьярелли.

Все это походило на дурной сон — и эта невероятная телеграмма, и эта подпись. «Вот сейчас проснусь, и окажется, что мне все приснилось: не было никакого подполковника Ганса Барге, никакого военного совета…» — в отчаянии думал он.

И мысленно снова отметил: какое странное совпадение — немецкий подполковник предъявил требование о сдаче оружия сразу после того, как была получена радиограмма генерала Веккьярелли.

Генерал смутно догадывался, что против него самого, против Кефаллинии и его дивизии в эти часы обманчивого ночного покоя зреет заговор. «Кто-то там, вдалеке, плетет сеть страшной интриги и вот-вот набросит ее на остров.

Как ее разорвать?

Явившись завтра утром на площадь Валианос и сдав оружие?

Пересечение дорог в районе Кардахаты уже оставлено. Следовательно, — рассуждал генерал, — у подполковника Барге не останется никаких сомнений относительно мирных намерений итальянской дивизии. Для того, кто хочет удержать остров, Кардахата имеет решающее значение; оставить ее значило конкретно продемонстрировать нежелание вступать в бой.

Или подполковнику этого покажется мало и он с согласия «Супергреции» будет настаивать на сдаче оружия? Если верно, будто он сам хочет, чтобы дивизия вернулась в Италию, то зачем же ее разоружать?»

Генерал подошел к окну. Густая тьма легла на воды залива, слилась с ними. В порту было пустынно, слышались только цоканье конских подков о мостовую и шаги патрульных, гулким эхом отдававшиеся в переулках и на безлюдных улицах. Дивизия спала — здесь, в городе, в лагерях, в охранении, в казармах.

«Спала ли?» — сам себе не поверил генерал.

«Как краток шаг от сна к смерти! — подумал он. — Стоит ему отдать приказ, и его солдаты переступят этот порог, отделяющий сон от смерти.

А может быть, в этот час никто в дивизии, точно так же, как сам он, не может сомкнуть глаз?

Какой следует отдать приказ, чтобы не сделать этот последний шаг, шаг к смерти?»

Он восстановил в памяти голоса старших офицеров, их соображения, их спор по поводу сдачи оружия немдам. «Все, кроме двух, придерживались одного мнения. Но что, если немцы не сдержат слова? Что, если правы те два офицера, которые возражали цротив подобной капитуляции? В таком случае надо атаковать немцев немедленно, предупредив возможное нападение с их стороны. Значит, подчиниться приказу правительства и пренебречь радиограммой «Супергреции»?»

«Но ведь от сна к смерти всего один шаг, — подумал он. — Ведь атаковать немцев тоже значит погибнуть». Еще никогда он не представлял себе положение так ясно, как сейчас, оставшись один на один со своей совестью.

Дивизия легко выиграет первое сражение, но потом «Люфтваффе»[9] ее разгромит. А итальянская авиация не сможет взять их под защиту: она занята на южном фронте. Военно-морской флот — тоже.

Они останутся здесь, на этом клочке земли, между небом и водой, — победители в ожидании возмездия, которое не замедлит свершиться.

«И свершат его немецкие самолеты», — подумал генерал и взглянул на небо, где спокойно мерцали звезды. Рокот «юнкерсов» давно стих. Перед его глазами раскинулась ночь — спокойная, безмятежная, как нельзя лучше подходящая для раздумий и для… козней.

А что где-то там, в далеких городах на континенте были люди, которые продолжали плести сеть интриги, он это чувствовал. «В Афинах, в Берлине, в Бриндизи. Почему правительство, бежавшее в Бриндизи, не отвечает на его запросы? Хотят, чтобы он один решил, как быть — сдаваться или давать бой? Хотят взвалить на него одного всю тяжесть последствий принятого решения?»

Но мысль о новом кровопролитии была невыносима. «На дорогах, по которым пройдет моя дивизия, не прольется больше ни единой капли крови», — решил он, опустив сжатые в кулак руки на подоконник.

Да, это была ночь великих решений. И он решил — окончательно и бесповоротно; большинство старших офицеров его поддержали. Лучше погибнуть самому, чем допустить, чтобы погиб хотя бы один солдат, чтобы к бесконечной веренице вбитых в землю крестов прибавился хотя бы один.

Он потер лоб, как бы желая прогнать представившуюся его глазам зловещую картину.

А если немцы не выполнят условий договора, если захватят в плен всю дивизию, что я тогда скажу своим солдатам?

Опять со всех сторон его обступали вопросы, и все начиналось сызнова. Казалось, решение совсем созрело, как вдруг все снова становилось зыбким.

Кого слушаться, короля или «Супергрецию»? Завтра — вернее, через несколько часов — выйти на площадь Валианос и сложить оружие или отвергнуть требования подполковника, принять вызов и дать бой? Снова пролить кровь?


предыдущая глава | Белый флаг над Кефаллинией | cледующая глава