home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

Мне было трудно, да и не хотелось анализировать причину своего удрученного состояния. Может быть, тоску наводили на меня сама природа острова, причиненные землетрясением разрушения, только что утихший ветер и дождь, который лил всю ночь напролет… Не знаю. Мы пошли вдоль обсаженного деревьями бульвара, миновали площадь Валианос. Фотограф шел хромая, опираясь на палку, но ни за что не хотел, чтобы мы наняли такси Сандрино. Постепенно город остался позади, бульвар перешел в узкое шоссе; справа вплотную подступало море, слева возвышалась густо поросшая соснами гора.

Паскуале Лачерба продолжал что-то рассказывать, то и дело перескакивая с одного предмета на другой. Возможно, мне было тоскливо еще и потому, что он не был в состоянии довести до конца ни одной мысли, от вида его обтрепанных снизу, широких, как мешок, брюк и видавшего виды пиджака неопределенного желтовато-серого цвета.

— Я отведу вас к Катерине Париотис сам, — пообещал он.

Мы шли — я это твердо знал — по дороге на мыс Святого Феодора, по той самой дороге, по которой отправился в свой последний путь перед расстрелом мой отец. Но Паскуале Лачерба рассказывал о каком-то своем приятеле из Патраса, — не помню уж, чем этот приятель занимался, — и отвлекал меня от моих мыслей. Потом он заговорил о том, что в тот день в монастыре должен был начаться праздник Агиоса Герасимосса и что если погода исправится, а похоже, что будет именно так, то можно туда сходить посмотреть крестный ход. Аргостолионские паломники выехали туда спозаранку автобусом.

— Для изучения народного быта это зрелище представляет интерес, — добавил он.

Я прервал его, спросив, далеко ли до Красного Домика. Он был вынужден переключиться на другую тему и ответил утвердительно.

По этой дороге проехали грузовики с офицерами и солдатами дивизии «Аккуи», которых везли на расстрел. На одном из них был и мой отец. Глаза его видели вот эти самые деревья (землетрясению не удалось их уничтожить), очертания этой горы и море, омывающее вот эти камни и эти кустики. Он дышал таким же теплым воздухом, потому что это произошло в сентябре, и погода, должно быть, стояла такая же, как сейчас. Здесь, на дороге к мысу Святого Феодора, воздух был удивительно мягким, потому что, кроме белых камней и кустарника на берегу, было много дикорастущих цветов, стены разрушенных домов были увиты бугенвиллеей, повсюду росли агавы. А из леса приятно пахло деревом и смолой. И чем дальше мы шли, чем дальше шли грузовики, тем сильнее пахло морем, оттого что берега залива расступались, море ширилось, появилась миниатюрная башенка маяка, а за ней — необъятный морской простор, Средиземное море без конца и без края.

Отправляясь в свой последний путь, они смотрели ни него так же, как сейчас мы. Может быть, оно было спокойнее или лежало совсем неподвижное в прозрачном утреннем свете (ведь это началось под утро). Сейчас по нему бегут барашки, хотя ветер как будто давно утих, а тогда царило полное спокойствие, все вокруг было неподвижно. Тишину нарушали лишь сновавшие взад-вперед — к мысу святого Феодора и обратно — грузовики со все новыми и новыми партиями офицеров и солдат, которых везли на расстрел.

Вернее, тишину нарушали автоматные очереди, доносившиеся откуда-то оттуда, где некогда находился Красный Домик, который не виден, которого тоже не стало.

— Но где это? Ничего не разберу. Где же он был, этот Красный Домик? — спросил я.

Паскуале Лачерба показал туда, где застыла в воздухе стая чаек с распростертыми крыльями.

— Вон за тем поворотом, — показал он.

Перед нами неподалеку от моря возвышались четыре разрушенные стены из серого камня, высокие, узкие.

— Развалины морской мельницы, — объяснил мне Паскуале Лачерба. — До землетрясения здесь, на побережье, таких мельниц было несколько. Их приводила в движение морская вода, которая водопадом низвергается в нечто напоминающее колодец. Эти так называемые морские колодцы, — объяснял он, указывая палкой, — зияют на уровне земли в расщелинах пористых скал; в них бурлит морская вода, поступающая по каким-то неведомым подземным каналам. — До сих пор неизвестно, откуда она берется, — не без удовольствия повторил он. — Конечно, из моря. Но как? Изучать это явление приезжали геологи со всего мира, но ничего не обнаружили и уехали несолоно хлебавши.

Казалось, он гордился тем, что Кефаллиния так ревностно хранит тайну своих морских колодцев.

— Кроме того, — продолжал Паскуале Лачерба, — на дне моря есть действующий вулкан. Дело в том, — объяснял он, — что Энос спускается в море и тянется вдоль морского дна до самого материка, до континента, там вновь выходит на поверхность и продолжается уже в виде гор Пелопоннеса. Это самая настоящая горная цепь, такая же, как на острове, с такими же вершинами, долинами и ущельями. С той лишь разницей, — добавил Паскуале Лачерба, — что над нею не небо, а вода, и что между отрогами гор снуют не стаи птиц, а косяки рыб.

Мы отправились дальше. Под соснами, сбегавшими вниз к самому краю дороги, тянулись низкие каменные ограды садов, поросшие травой и мохом. Они почти не пострадали, но от жилищ, которые они некогда окружали, остались одни развалины. По-видимому, это был самый аристократический район острова, район богатых вилл. Я представил себе, как они были хороши, эти выкрашенные в алый или голубой цвет виллы с распахнутыми настежь зелеными ставнями, и как из окон выглядывали здесь занавеска, там спинка кровати, там лампа под абажуром с бахромой из бисера. Сейчас за оградами не было ничего, кроме развалин и зарослей бурьяна. Кое-где у стены стояли деревянные постройки — как бы дома в миниатюре. Они тоже были выкрашены в красный или голубой цвет, у них тоже были двери, оконца и зеленые ставни.

— Вот мы и пришли, — заявил Паскуале Лачерба, остановившись перед ржавой железной калиткой. Каменные ступени, выдолбленные прямо в породе, вели к одному из таких домиков: он был нежно-розового цвета. У входа висел фонарь из кованого железа. По обе стороны фасада пестрели две небольшие клумбы, густо засаженные цветами; мы еще на дороге почувствовали их нежный аромат. Дальше, за крышей, виднелся примыкавший к лесу заброшенный огород неправильной четырехугольной формы.

Сюда ходил ночевать мой отец. Не в этот самый дом, конечно, а в другой, но именно здесь, поблизости, он останавливал свой мотоцикл. А каменные ступени сохранились, наверное, еще с того времени. Когда его везли мимо на грузовике, он, должно быть, повернул голову в эту сторону, надеясь в последний раз увидеть Катерину Париотис и ее родителей, через открытое окно бросить взгляд в комнатку, которую снимал у них.

Мы стали подниматься по ступеням. Фотограф шел впереди, постукивая палкой по камню и проворно подтягивая натруженную правую ногу.

Мы остановились у порога, под корабельным фонарем из кованого железа. Паскуале Лачерба постучал кривым набалдашником своей палки в тонкую фанерную дверь, из-за которой не доносилось никаких звуков. Затем послышались шаги, дверь распахнулась, и в темном четырехугольнике входа появилось бледное сухощавое лицо Катерины Париотис, освещенное ярким опаловым светом утра. Она была немного растрепана; в черных волосах проглядывала грязновато-серая седина, но глаза, без прожилок, ясные, незамутненные, оставались черными-пречерными.

Паскуале Лачерба заговорил — по-видимому, объяснял, кто я такой и зачем мы к ней пожаловали. По мере того как он говорил, она все больше сосредоточивала свой взгляд на моем лице, как бы стараясь — на этот раз я был уверен, что не ошибся, — разглядеть отцовские черты. Я ей улыбнулся и, внезапно охваченный чувством какой-то вины, смутился.

Я спрашивал себя, зачем я пришел к этим людям и разбудил давно забытые воспоминания, воспоминания, окончательно погребенные землетрясением!

Лишь в ту минуту, чувствуя на себе взгляд Катерины Париотис, я понял, что вторгаюсь в чужую жизнь. Бередя прошлое, я насилую их память, самим фактом своего появления заставляю их извлекать на свет то, что было ими давно похоронено.

— Входите, — сказала Катерина Париотис.

Голос ее меня поразил; глядя на ее пожелтевшее лицо, нельзя было предположить, что у нее такой свежий, молодой и красивый голос.

— Входите, — сказала она, хотя сама не трогалась с места. Катерина Париотис застыла на пороге, не сводя с меня глаз.


предыдущая глава | Белый флаг над Кефаллинией | cледующая глава