home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



II. Там, где почти смерть

Змей и Радуга

Два дня спустя на пороге манхэттенской квартиры на Ист-Сайд меня встретила потрясающе красивая особа с пышной причёской в стиле моделей Ренуара[15].

– Мистер Дэвис? – мы с ней пожали друг другу руки. – Я – Марна Андерсон, дочь Натана Клайна. Милости прошу.

Резко оборотившись, она провела меня через белоснежный, будто бы больничный коридор в комнату, пестрящую красками. Обойдя огромных размеров банкетный стол, ко мне приблизился невысокий мужчина в полотняном белом костюме, под которым был виден парчовый жилет.

– Стало быть, вы – Уэйд Дэвис. А я – Натан Клайн. Рад, что вы смогли добраться.

Кроме нас в комнате было человек девять. Представляя каждого гостя по отдельности, Клайн делал это формально, давая понять, что никто из них не представляет интереса. Он задержался только возле старика, неподвижно сидевшего в углу.

– Разрешите познакомить вас с моим давним коллегой – профессор Хайнц Леман, бывший завкафедрой психиатрии и психофармакологии в Университете Макгилла.

– О, мистер Дэвис, – тихо произнёс профессор. – Рад слышать, что вы тоже подключились к нашей маленькой авантюре.

– Как, я уже «подключился»?

– Само собой. Впрочем, там видно будет.

Клайн проводил меня к дивану, где, попивая коктейль, болтали трое милых, но безликих дам. После короткого обмена сплетнями последовали несколько обременительные расспросы, кто я и что я по жизни. Я сбежал от них при первой возможности и, петляя между гостей, протиснулся к стойке с напитками. Комната ломилась от произведений искусства – гаитянская живопись, старинные игры и головоломки, персидский шкаф с позолотой, «рощица» незатейливых флюгеров индейского производства, подвешенные под потолком паровозики.

Огни большого города выманили меня на балкон. Низкие тучи скользили в тёмных коридорах, медленно поглощая вершины небоскрёбов, а снизу долетало шуршание шин, скользящих по мерцающей мостовой. Сквозь стекло балконной двери мне было видно, как шустро носится по комнате Клайн, выпроваживая последних гостей.

Делал он это с нарочитой бравадой старика, щеголяющего прытью не по возрасту, которую ты должен оценить. Роль врача была ему не к лицу, он больше походил на тщеславного поэта. С другой стороны, худой, высокий и хрупкий Леман смотрелся прирождённым психиатром, и меня так и манило узнать, чему бы себя посвятил этот человек в эпоху, когда люди ещё не были готовы изливать душу психоаналитикам.

Марна составила компанию отцу на пороге квартиры. Взявшись за руки, они прощались с гостями. Видно было, как она близка с папой. Взгляд отца и жест дочери последовали одновременно и выманили меня с балкона.

Когда не стало посторонних, комната как-то странно ожила. Леман, заметно расслабившись, встал в центре комнаты с ободряющей улыбкой.

– Позвольте мне прояснить обстановку, чтобы вы не подозревали неладного отныне, мистер Уэйд. Профессор Шултс рассказал нам о вашей страсти к необычным местам. Мы собираемся отправить вас на пограничье смерти. И если то, о чём вы сейчас услышите – правда (а мы почти уверены, что так оно и есть), то есть на свете мужчины и женщины, застрявшие в нескончаемо длящемся «сейчас», там, где прошлое ушло в небытие, а будущее состоит из страха и несбыточных желаний.

Я с недоверием взглянул сначала на него, затем на Клайна, который машинально продолжил речь Лемана.

– Сложность номер один – определить, когда мёртвый мёртв на самом деле, – сказав это, Клайн сделал паузу, тщательно изучая мою реакцию на свои слова. – Точная диагностика смерти – проблема многовековая. Петрарку едва не похоронили заживо[16]. С точной её диагностикой не всё обстояло просто у древних римлян. Писания Плиния Старшего полны сообщений о людях, в последнюю минуту снятых с погребального костра[17]. Чтобы пресечь подобные недоразумения, римскому императору пришлось законодательно запретить предавать покойника земле ранее, чем через восемь суток после смерти.

– Что и нам не помешало бы, – вмешался Леман. – Вспомни тот случай в Шеффилде!

Ответив коллеге кивком, Клайн повернулся ко мне:

– Чуть менее пятнадцати лет тому назад группа британских медиков, экспериментируя с портативным кардиографом в шеффилдском морге, зафиксировала признаки жизни у девушки, умершей от передозировки наркотиков.

– Почти тогда же имел место ещё более сенсационный случай, – добавил Леман с улыбкой. – Причём, здесь, у нас в Нью-Йорке. Вскрытие в городском морге было прервано после первого надреза на трупе. Пациент вскочил и схватил за горло врача, который тут же скончался от шока.

Я глядел на моих собеседников, тщетно скрывая нарастающий ужас. Их голоса звучали по-стариковски обстоятельно и бесстрастно. Близость грядущей смерти пропитала их мозги настолько, что неотвратимость этого процесса стала для них забавной. Я был вынужден то и дело напоминать себе, что передо мною светила американской науки, чья деятельность удостоена наивысших наград.

– Согласно определению смерти она представляет собой необратимое прекращение жизненных функций, – Клайн, сомкнув ладони, с улыбкой откинулся в кресле.

– Но что именно следует считать их «прекращением», и как в точности обозначить каждую функцию в отдельности?

– Дыхание, пульс, температура тела, трупное окоченение… что там ещё? – неуверенно подсказал я, всё ещё не понимая, на что намекают оба научных светила.

– Когда как. Дыхание порой продолжается при неуловимых колебаниях диафрагмы. Кроме того, его отсутствие может означать «приостановку», а не полное прекращение. Что касается температуры, людей то и дело извлекают живыми из-подо льда и сугробов.

– Глаза мертвецов также не ни о чём не говорят, – добавил Леман. – Мышцы зрачка после смерти могут сокращаться часами. Разве что цвет кожи…

– Едва ли подходящий пример, – Клайн зыркнул на Лемана, недовольный тем, что его прервали. – «Смертельная» бледность у людей, имеющих от природы белую кожу, ещё ни о чём ни говорит. Относительно пульса: любой снижающий давление препарат может сделать биение сердца неразличимым. Например, при глубоком наркозе присутствуют все главные признаки смерти: внешне незаметное дыхание, вялый и замедленный пульс, пугающе низкая температура, полная неподвижность.

Плеснув себе бренди, Клайн подкрепил свои доводы цитатой из классики:

Ни теплоты не станет, ни дыханья;

Ничто не обличит, что ты живёшь[18].

– Говорит это Джульетте брат Лоренцо у Шекспира, господа. Пожалуй, самая знаменитая в нашей литературе отсылка к летаргическому сну живой души, вызванному неподобающими снадобьями.

– Итак, – резюмировал Леман. – Удостовериться в смерти можно лишь двумя способами. Один из них, по всем параметрам непогрешимый, предписывает произвести кардиограмму и провести сканирование мозга, что невозможно без дорогостоящего оборудования. А второй, самый надёжный, это признаки разложения. Оба требуют времени.

Выйдя из комнаты, Клайн принёс один документ на французском, предложив мне ознакомиться с его содержанием. Это было свидетельство о смерти, датированное 1962 годом. Усопшим в нём числился некто Клервиус Нарцисс.

– Проблема в том, – пояснил Клайн, – что сей Нарцисс и теперь живее всех живых. Он снова поселился у себя в долине реки Артибонит, это центр Гаити. Родня в один голос твердит, что этот человек пал жертвой культа вуду, и вскоре после погребения был извлечён из могилы в состоянии зомби.

Зомби… В голову лезла дюжина банальных вопросов, но я промолчал.

– То есть живой мертвец, – уточнил Клайн и продолжил, – вудуисты верят в то, что покойников можно оживлять с целью продажи бедняг в рабство. Во избежание столь печальной участи, родные и близкие могут и «прикончить» труп своего близкого вторично, пронзив ножом сердце или отделив голову от тела, пока оно лежит в гробу.

Переводя взгляд с Клайна на Лемана, я пытался оценить степень серьёзности одного и другого. Их дуэт выступал слаженно. Клайн обрисовывал идеи на грани научной фантастики, а Леман не давал беседе выйти за рамки здравого смысла. Впечатление стало сильней, когда он тоже заговорил о зомби.

– Случай с Нарциссом не первый в нашей практике. Мой воспитанник Ламарк Дуйон ныне заведует Психоневрологическим Центром в Порт-о-Пренсе. Сотрудничая с доктором Дуйоном, мы регулярно проверяли все сообщения о фактах зомбирования. Нам не везло годы напролёт, пока в 1979 году не произошёл прорыв, и в сферу нашего внимания попало сразу несколько личных дел, лишь одно из которых касалось Нарцисса.

Самой недавней из жертв, по словам Лемана, стала некая Натажетта Жозеф, примерно шестидесяти лет от роду, якобы убитая в споре за участок земли в 1966-м году. Четырнадцать лет спустя в районе родной деревни её заметил и опознал тамошний полицейский, тот самый, что когда-то, за отсутствием врача, констатировал смерть этой гражданки.

Среди зомби помоложе фигурирует некая Франсина Иллеус, по прозвищу «Мадам Ти», которая официально умерла в 30-летнем возрасте 23 февраля 1976-го года. Перед смертью она страдала проблемами с пищеварением, и была помещена в госпиталь округа Сен-Мишель. Спустя несколько дней после выписки она скончалась в своём доме, и её смерть была заверена местной магистратурой. На сей раз всё подстроил ревнивый муж. В деле Франсины были две примечательных детали – три года спустя её узнала мать по шраму на виске, полученному в детстве, а откопанный впоследствии гроб оказался до отказа наполнен камнями.

Затем, в конце 1980-го года гаитянское радио объявило, что в северной части острова обнаружена группа лиц, явно бродивших бесцельно в неадекватном состоянии. Крестьяне, решив, что это зомби, сообщили о них местным властям, после чего несчастные были отправлены в большой город Кап-Аиттьен и отданы под опеку военного коменданта. С помощью военных медиков большую часть предполагаемых зомби удалось вернуть в родные деревни, подчас расположенные довольно далеко от мест, где их нашли.

– Эти три примера, при всей их несуразности, выглядят наиболее убедительно в потоке других сообщений гаитянской прессы на аналогичную тему, – отметил Леман.

– В деле Нарцисса есть одно важное обстоятельство, – продолжил Клайн. – Он умер в американской гуманитарной миссии, где принято тщательно фиксировать происходящее.

Сказав это, Клайн перешёл к подробному описанию невероятной истории, в центре которой оказался простой гаитянин Клервиус Нарцисс.

Весной 1962 года в неотложку клиники Альберта Швейцера в Дешапеле[19], долина реки Арбитон, обратился сорокалетний крестьянин. Его записали под именем Клервиус Нарцисс 30-го апреля в 09:45, с жалобами на лихорадку, боль в теле и общее недомогание. Кроме того, Нарцисс харкал кровью. Состояние больного стремительно ухудшалось, и 2-го мая 13:15 он скончался в присутствии двух дежурных врачей, один из которых был американец. Там же, в клинике, находилась его сестра Анжелина, немедленно оповестившая о случившемся родных и близких покойного. Вскоре после кончины Нарцисса появилась и старшая сестра Мари-Клер, приложив вместо подписи большой палец. Тело убрали в холодильник, где оно пролежало двадцать часов, а затем, 3-го мая в 10 утра Клна.

Прошло восемнадцать лет, когда на сельском рынке к Анжелине Нарцисс подошёл человек, назвавшийся детским прозвищем её покойного брата, известным только ближайшим членам семьи. Мужчина настаивал, будто он и есть тот самый Клервиус, утверждая, что его превратили в зомби из-за спора вокруг земельного участка с ещё одним братом.

Согласно действующему на острове кодексу Наполеона[20], землю следует делить между потомками мужского пола. По словам Нарцисса, он отказался продавать свою часть наследства, и тогда его братец в припадке гнева подрядил колдунов, чтобы те сделали из него зомби. Непосредственно после оживления он был избит, связан и отконвоирован на север страны, где провёл два года с другими зомби-р абами, пока, наконец, прикончив хозяина, они не разбрелись кто куда.

Дальнейшие шестнадцать лет Нарцисс скитался по острову, опасаясь мести злопамятного брата, и осмелился вернуться в родные края, лишь получив известие о смерти своего мучителя.

Эта история получила значительную огласку как на Гаити, так и за его пределами. Корпорация Би-би-си даже направила туда съёмочную группу, чтобы сделать по рассказу Нарцисса документальную короткометражку. А тем временем доктор Дуйон рассматривал разные способы, как проверить, были ли «измышления» Нарцисса правдой. Вскрытие могилы едва ли могло служить доказательством. Если этот человек врёт, при помощи сообщников он давно избавился от настоящих костей. С другой стороны, если Нарцисса действительно достали оттуда в виде зомби, устроители этой аферы могли подложить на его место другой, уже не пригодный для опознания труп.

Вместо этого, работая непосредственно с членами семьи, Дуйон продумал несколько вопросов о детских годах Нарцисса, на которые не мог ответить даже самый близкий его детский товарищ, только домочадцы.

И Дуйон настаивал, что Нарцисс ответил на них правильно.

Более двухсот односельчан также были убеждены, что их земляк вернулся с того света. К моменту приезда англичан Дуйон успел убедить в этом даже самого себя. В довершении всего этого телевизионщики передали копию свидетельства о смерти в Скотланд-Ярд, чьи эксперты подтвердили, что большой палец, след от которого остался на документе, действительно принадлежит Мари-Клер.

Чтобы проникнуться тем, сколь серьёзна эта вереница умозаключений, мне понадобилась небольшая пауза. Я встал и вышел из сигаретного дыма, в котором клубилась добрая дюжина мыслей и вопросов без ответа.

– Как проверить, что это не искусный подлог?

– Чей подлог и чего ради? – парировал Клайн. – Зомби на Гаити – отбросы общества. С какой стати прокажённому щеголять своим уродством в Гайд-парке?

– Выходит, по-вашему, Нарцисса закопали живым?

– Выходит, что так, если только вы не верите в колдовство.

– Откуда в гробу кислород?

– Стоит отметить, – вмешался Леман, – что вред, вызванный кислородным голоданием, должен прогрессировать.

– В каком смысле?

– Без кислорода отдельные клетки головного мозга отмирают за несколько секунд. И не восстанавливаются, поскольку, да будет вам известно, мозговая ткань не подлежит регенерации. Однако более примитивные части мозга, регулирующие жизненно важные функции, могут выдержать и более пагубную нагрузку. При определённых обстоятельствах человек может, утратив личность и часть мозга, ответственную за управление его телом и мыслями, продолжить жить в состоянии «овоща», потому что жизненные центры в мозгу уцелели.

– Точнейшее описание зомби с гаитянской точки зрения, – отметил Клайн. – Лишённый личности и воли кретин.

По-прежнему сомневаясь, я посмотрел на Клайна.

– Вы хотите сказать, что их такими делает мозговая травма?

– Вовсе нет. По крайней мере, не в прямом смысле слова. В конце концов, смерть Нарцисса констатировали официально. Должно быть материальное объяснение, и мы считаем, что это некий препарат.

Теперь-то я понял, чего от меня хотят.

– Лет тридцать назад я впервые столкнулся со слухами об особых ядах, обращающих в зомби, – сказал Клайн. – Попав на Гаити, я тщетно пытался раздобыть образец такого вещества за первые несколько лет. Знакомый жрец вуду сообщил мне, что ядом опрыскивают порог намеченной жертвы, и она проникает в организм через ступни босых ног. Он также утверждал, что для процедуры воскрешения требуется противоядие с другой формулой. Это совпадает с недавними отчётами как Дуйона, так и материалам Би-би-си.

– Дуйон привозил нам пробу этого предполагаемого «зомби-яда» несколько месяцев назад, – продолжил Леман. – Испытания на крысах не дали никаких результатов. Зато бурый порошок, полученный нами от корреспондента Би-би-си, показался куда более интересным. Сделав из него эмульсию, мы смазали ею брюхо подопытным обезьянам, что заметно снизило активность этих животных. Но состав порошка нам совершенно неизвестен.

Мрачная физиономия Лемана преобразилась; глаза его сверкали. Он заразил меня своим энтузиазмом. Почему бы и нет – препарат, замедляющий обмен веществ и делающий жертву похожей на мертвеца. Само собой, если его применять в нужных дозах. А правильная доза противоядия оживит ложно умершего в подходящее время. Медицинский потенциал такого лекарства грандиозен, и Клайну это явно известно.

– Возьмём хирургию, – не унимался он. – Кому-то предстоит операция. Что надо знать наверняка?

Я не успел ответить.

– Квалификацию хирурга? Допустим, но большая часть операций делается по шаблону. Никто не в курсе главной опасности, которая уносит жизни сотен пациентов ежегодно.

Леману не терпелось закончить мысль своего коллеги, но Клайн лишил его удовольствия сделать это.

– Анестезия. Каждый случай – отдельный эксперимент по прикладной фармакологии. В распоряжении анестезиолога есть формулы химических соединений и его излюбленные препараты, но комбинирует он их здесь и сейчас, в зависимости от вида операции и состояния пациента. Каждый случай – уникальный эксперимент.

– Уникальный и рискованный, – добавил Леман.

Держа пустой стакан для бренди, Клайн смотрел через него на свет лампы.

– Любую неудобную истину мы прячем от самих себя подальше, превращая её в иносказание, – вымолвил он, возвращаясь к столу. – Общая анестезия – вещь немаловажная, часто неизбежная и всегда опасная. Неловко иметь с ней дело всякому, а врачам тем паче. Отсюда наши шутки на тему: «вырубить» кого-то. Как будто это так просто. Дело, допустим, и в самом деле нехитрое. А вот вернуть человека в прежнее состояние в целости и сохранности, увы, не так-то просто.

Клайн помолчал.

– Открытие нового лекарственного средства для анестезии, которое делает пациента полностью нечувствительным к боли и неподвижным, вкупе с таким же безвредным препаратом, возвращающим его в обычное состояние, совершит революцию в современной хирургии.

– А кое-кому принесёт кучу денег, – теперь перебил его я.

– Только ради врачебной науки, – настаивал Леман. – Вот почему нам нужно проверять все сообщения о перспективных средствах анестезии. И яд зомби, если он, конечно, существует, так же требует тщательного изучения.

Клайн расхаживал по комнате с видом человека, который уже вне себя от неведомых, обуревающих его мыслей.

– Анестезия это только начало. Однажды люди из Космического Агентства спросили меня о возможностях применения психоактивных препаратов в своей программе. Ничего не сказав конкретно, они дали понять, что их интересуют успокоительные средства для астронавтов во время длительных межпланетных перелётов. Яд зомби в экспериментах по введению в сон мог бы оказаться весьма кстати.

Леман с нетерпением глянул на Клайна.

– Формула этой отравы – вот что нам нужно от вас, мистер Дэвис.

Я ждал этих слов, но то, что они были прямо произнесены, заставило меня резко встать из-за стола. Я подался было к стеклянным дверям, чувствуя себя мухой в паутине их цепких перекрёстных взглядов. Я обернулся:

– А со мной кто будет на связи?

– С вами будет контактировать Дуйон. И, может, вам попробовать позвонить в Би-би-си и поговорить с их корреспондентом.

– И больше у вас никого?

– Это все, кого мы знаем.

– А финансовые расходы?

– У нас кое-что отложено. Присылайте нам счета.

Вопросов больше не было. Эти двое напоминали два струящихся потока. Клайн – шумный и бурный. Леман – извилистый, журчащий. Их объединила решимость действовать сообща. В кратком изложении Клайна моё задание было таково: попасть на Гаити, наладить контакт с настоящими колдунами вуду, раздобыть яд и противоядие, пронаблюдав процесс приготовления и зафиксировав в письменном виде применение этих веществ на практике.

На выходе Клайн вручил мне запечатанный конверт из плотной бумаги, и я понял, что они были с самого начала уверены, что я приму предложение. Я уходил, а они как ни в чём не бывало продолжали болтать у меня за спиной.

Мы с дочерью Клайна Марной одновременно оказались в прихожей его квартиры. Было поздно, и мне пришлось проводить её до квартиры-студии на 68-й улице, где она жила. Снаружи моросил мелкий дождь, превращая тротуар в лужицы жёлтого цвета. Шторм миновал, и снова стали слышны шумы большого города. Не сказав ни слова во время нашей встречи, Марна и теперь шагала молча. Я поинтересовался, что за человек изображён на фото у них в квартире – седовласый джентльмен хрупкой наружности, а перед ним на столе два револьвера с рукоятками из слоновой кости…

– А, это Франсуа Дювалье. Юджин Смит[21] снял его в бытность с моим отцом на Гаити.

– Ваш отец знавал Папу Дока?[22]

Она кивнула в ответ.

– Какими судьбами?

– Они познакомились на открытии института, где Дуйон пасёт своих зомби. Института, который носит его имя.

– Имя Дювалье?

– Нет, – сказала она, засмеявшись, – моего отца. Он посещает Гаити вот уже двадцать пять лет.

– Это мне известно. А вы бывали там вместе с ним?

– Да, и не раз за все эти годы, только…

– Хорошо там?

– Там чудесно. Только знаете что, вам надо обязательно понять – отец действительно верит в существование зомби.

– А вы не верите.

– Не в том дело.

У порога её дома мимо проезжало свободное такси, и я помахал ему рукой. Мы пожелали друг другу доброй ночи. Последний авиарейс вылетел несколько часов назад, поэтому я велел таксисту отвезти меня на вокзал Гранд-Сентрал, где стал дожидаться ночного поезда в Бостон. Устроившись в вагоне, я сразу вскрыл переданный Клайном конверт. Помимо денег и авиабилета в нём оказался полароидный снимок, тусклое фото чернокожего крестьянина непритязательного вида. Короткая запись на снимке указывала, что имя его – Клервиус Нарцисс. Я поймал себя на мысли, что бережно держу в руках лицо этого бедняги с фото, поражённый тем, как благодаря обычному фотоснимку становятся близкими и вхожими тебе в душу вещи самые странные и несусветные. Дата на билете напоминала, что у меня есть ровно неделя для того, чтобы попробовать «слепить» из подручных средств хоть какое-то приемлемое естественнонаучное объяснение для скудных фактов, из которых надо было исходить.


Змей и Радуга


I.  Ягуар | Змей и Радуга | III.  Калабарская гипотеза