home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XIII. Сладка как мёд, горька как желчь

Змей и Радуга

Официальная стоимость крови на Гаити – двадцать долларов за литр, если крестьянин купил её в Красном Кресте.

Марсель Пьер, Рашель и я, мы втроём наблюдали, как содержимое очередного мешочка с красной жидкостью входит через игру в костлявую руку жены Марселя. Тут же обагрилась кровью хлопковая простыня между её ног. Гаитянская больница напоминает тюрьму – забота о пациенте зависит не от его состояния, а от платёжеспособности родных. Еда, бельё, лекарства, даже само место на матрасе (тоже услуга для избранных) – всё это стоит денег.

Марсель распродал большую часть имущества, но пока что ни у кого не получилось вылечить его жену, которую приходится гонять по больницам в кузове грузовичка, теснившегося на рынках между местным бабьём и домашней птицей. Так и сегодня, Марсель на последние гроши привёз её сюда – в столицу, памятуя, что если не раздобудет новую порцию крови, к вечеру несчастная умрёт.

При таких обстоятельствах он не счёл унижением обратиться за помощью к нам. Ведь мне уже случалось выдавать ему небольшие «авансы» в период работы над новой порцией препарата. А он знал, что, во-первых, деньги у меня есть, а во-вторых, – я уже заплатил ему больше, чем стоит любой им изготовленный препарат. Но я не стал об этом напоминать, когда он заявился в Перистиль де Мариани. Увидав, в каком он состоянии, Рашель поцеловала гостя в обе щеки и тут же вынесла поднос с едой. Мы с Марселем обнялись и присели на диван. Теперь мы уже вполне представляли себе, какое место он занимает в тамошней иерархии, и как неважно идут сейчас его дела, тоже. Да, Марсель был хунганом, но мелкой сошкой, одним из тех, кто сам ищет клиентуру. Он был в глазах местных отщепенцем, сутенёром, шарлатаном и изготовителем непритязательных отрав. Сейчас так бросалось в глаза, что у него не было никакой поддержки. Гаитянин не плачет, но слёзы текли у Марселя из глаз. Я взял его за руку, не зная, что ещё сделать. Передо мной сидел человек, с которым меня связывало гораздо больше, чем я ожидал.

Репутация Марселя была прекрасно известна Бовуару, однако войдя в комнату, он поздоровался с ним на равных. Марсель был явно тронут этим жестом хозяина. Перед ночной церемонией Макс позвал Марселя за собой, и они оба чем-то занимались во внутреннем святилище храма. Позднее, после вступительной молитвы Бовуар торжественно назначил Марселя ведущим церемонии. Марсель воодушевился и запел, его стало не узнать. Как только в него снизошёл Огун, он заметался по периметру двора, срывая скатерти вместе с напитками к ужасу рассаженных за столами зрителей. А огненный дух, овладевший Марселем, бушевал, не унимаясь. Час назад можно было подумать, что смерть сомкнула над этим человеком свои объятия. Но она бессильна перед божеством внутри человека, пока оно внутри.


Большую часть следующего дня мы с Рашелью мотались по Порт-о-Пренсу в поисках крови и больницы для жены Марселя и съёмного жилья для дочери. Но это лишь одна из причин, по которой мы опоздали на церемонию Бизанго в Сен-Марке. Были и другие. Бульвар Трумана снова затопило дождём, на объезде возникла пробка, а потом правительственный кортеж заблокировал дорогу на северном выезде из столицы. А тут же Инар с предложением побывать на ещё одном съезде, который пройдёт чуть ранее в Аршайе. В общем, пока мы томились в пробках и гоняли Инара с поручениями в столице, вконец потемнело. Проливной дождь в темени, так что ни зги было не видать, мешал ехать на север, да и в Аршайе мы заехали неудачно. Нас ждали головёшки догоревшего костра. Желанный обряд в тамошнем унфоре, где уже было темно, завершился. Женщина в чёрно-красной робе рассказала, что во время церемонии кто-то умер, и люд разбежался. Наш джип летел по ночному шоссе на всех парах, но было ясно, что на рандеву с президентом Жаном-Батистом мы безбожно опоздали.

Из дома Жан-Батист уже ушёл, а старший сын не знал, по какому адресу назначено собрание. Следуя тому, что знал со слов отца, парень вывел нас на перекрёсток сразу за городом. Ветер растрепал тучи в клочья, и окрестность озарилась светом множества звёзд. Так и не дождавшись того, кто проводил бы нас на собрание общества (непонятно, где оно сейчас проходит?), мы с огорчением поплелись обратно в ночной Сен-Марк. Как только шум прибоя остался позади, Инар расслышал бой барабанов Бизанго. Высадив его на обочине, мы отвезли Батиста-младшего до дома и быстро вернулись туда, где остался Инар, который уже успел определить, откуда доносятся звуки. Он повёл нас к открытому полю за живой изгородью каучука. Посреди пустыря громоздились приземистые строения.

Откуда ни возьмись, прореху в ограде заслонил громадный тип, опоясанный канатами на манер пулемётных лент – страж. Его напарник блокировал путь к отступлению.

– Кто? – хрипло спросил незнакомец.

– Бет серен. Зверьё ночное, – невозмутимо ответил ему Инар. Часовой потеснился, уступая дорогу третьему шанпвелю, который приветствовал Инара хлопком по плечу.

– Ты откуда?

– Я с холмов.

– Где идёшь?

– Меж пальцев ног.

– Ты который?

– Я – мизинчик. Пятый я.

– Сколько звёзд идёт с тобой?

– Трое, – Инар протянул руку, но ему не ответили рукопожатием. Сумрачная фигура не двинулась с места. Тогда смело шагнула вперёд Рашель.

– Мы явились к вам по приглашению нашего друга Жана Батиста, – учтиво пояснила она. Мужчина зыркнул подозрительно.

– Он и белого пригласил?

– Так точно, но мы опоздали из-за сильного дождя.

Разобравшись с Инаром, старшой послал охранника сообщить о нашем прибытии собранию. Несколько минут пролетело в молчании, пока мы слушали бой барабанов. Хотя до храма было не более сотни метров, они были слышны не так громко, как с дороги. Всё, как сказал Эрар, «когда Бизанго бьёт в барабаны у тебя под дверью, кажется, что они где-то далеко, а когда далеко – кажется, что бьют у тебя в голове».

Появление посланника с ответом от Жана Батиста существенно снизило напряжённость. После тёплых слов приветствия охрана растворилась в ночи, а мы направились к храму по узкой тропинке. По мере приближения слова песни становились разборчивей:

Оркестр играет, народ гуляет,

Берегись родная мать!

Оркестр играет, народ гуляет,

Мамаши, подвяжите животы.

Много народу было снаружи – процессия растянулась до отдалённых перекрёстков, но и в храме по-прежнему было яблоку негде упасть. В гримасах и жестах плотно стоявших людей сквозило смутное недружелюбие, когда они смотрели на чужаков, хотя нам и давали пройти. С одной стороны на крохотном пятачке двигались всем телом под безжалостный ритм танцоры обоего пола, а за ними в темноте, оседлав барабаны, трудились музыканты, словно дёргая пляшущих марионеток-танцоров за невидимую нить. При виде нас они не прекратили играть, комментируя наше появление гортанными выкриками из непонятных слов.

Во дворе за пределами храма толпились сотни людей. Царило праздничное настроение, над столами струился аромат жареного мяса с бататом. Казалось, близится ночной пикник. Но было и немного не по себе – шипели фонари «летучая мышь», расставленные по периметру двора. Их огни бросали тревожные блики на лица моих спутников. Лавируя между столами, мы подошли к тому, во главе которого заседал Жан Батист. Нас усадили и поприветствовали, не представив, правда, другим гостям. Извинения Рашели за опоздание шестеро особ, сидевших напротив нас, выслушали молча, как истуканы. Яркий свет у них за спиной не давал разглядеть выражение лиц. В воздухе, после нашего прибытия с задержкой, повисла гнетущая тишина. Я начал было травить бородатые анекдоты (раньше бывало, выручало), но моё шутовство не разрядило напряжённость. Инар тоже чувствовал себя неловко. Чтобы показать, что мы пришли не с пустыми руками, он извлёк из кармана брюк чекушку рома и торжественно встал из-за стола, держа её наперевес, намереваясь произнести пышный тост. Чекушка нежданно оказалась пустой, усугубив тем самым идиотизм нашего положения.

– Товарищи по ночи, – в словах, которые Инар выдал, сквозила неуместная лирико-задушевная интонация. – Все мы тут братья…

– «Все» – это как? – прервал его глухой голос напротив.

– Я хотел сказать, – запнулся Инар, – мы гаитяне, мы все… – Он имел в виду, что тоже из Бизанго.

– Что верно, то верно, – так же бесстрастно вымолвил темноликий. – Все мы тут дети Африки. Ну, или некоторые.

К счастью для Инара, чьи задушевные речи ещё неизвестно, чем могли для нас закончиться, люди вокруг закричали, что процессия возвращается. Все во дворе нетерпеливо ждали. Жан незаметно увёл нас внутрь храма, где тоже было полно народу. Сквозь ветви бамбука мы наблюдали за тем, как шествие змеится между холмов, то и дело выныривая из тьмы, подобно змее, хорошо изучившей свой маршрут. В руках паломников качались фонари, высвечивая меловую пыль, которая клубилась по обе стороны людского потока.

Доносился гомон голосов, свистки и отрывистые команды конвоиров. Щёлканье кнута задавало ритм гробу, который раскачивался на плечах носильщиков, подобно маятнику. В красно-чёрном серпантине струилось монотонное пение:

Где мы были, где мы были,

Мы на кладбище ходили.

Чтобы выкрасть нашу мать,

Здравствуй мама, здравствуй Дева…

Мы плоды – мы твоё чрево.

Детям надо помогать,

Храбрости не занимать.

Народ валом валил в храмину, гроздья фонарей у входа высвечивали суровые лица разодетых участников ночного парада. Первым внутрь ворвался часовой; изображая пантомиму озабоченного сторожа, он скачками прошёлся вокруг ритуального столба. Следом пожаловал некто с верёвкой в руках, за ним гробоносцы. В помещении стало так тесно, что вид сверху напоминал купол красно-чёрного парашюта. Человеческие тела мерно дрожали в едином ритме. Центральное место заняла ослепительная дама в сверкающем блёстками шёлковом платье начала века. На голове этой леди красовалась пиратская треуголка с плюмажем из перьев страуса. Плавными жестами изящных рук она дирижировала толпой паломников, а её лицо, полускрытое головным убором, излучало полнейшую безмятежность, во взгляде читались пресыщенность и невозмутимость.

Происходящее напоминало неотвязный сон. Установленный поверх чёрно-красного флага, гроб купается в цветах. Каждый адепт задувает свою свечу и кладёт огарок в одну из бархатных шляп у подножия гроба. Царственная дама плывёт перед шеренгой, кивая каждому из гостей. Звон раковин и завывания свистулек тонут в нарастающем рёве людского восторга.

– Двадцать один залп во славу действующего президента!

Во дворе снаружи снова щелкает бич. Дама с головой в огромной шляпе, похожей на глобус, медленно поворачивается к постаменту столба.

Она – императрица, доходит до меня. Нас пригласили отпраздновать день основания её «державы».

Мужчина в роли герольда оказывается рядом с ней.

– Тишина! Вот сейчас мы… – обращается он, но слова тонут в криках гостей.

– Потише, народ, вы не у себя дома! Потише!

Жестом руки императрица приводит подданных в чувство.

– Сейчас, совсем скоро… – продолжает конферансье. – И мы представим вам присутствующих сегодня здесь президентов.

Далее звучат имена и фамилии высоких гостей. Их пятеро, включая Жана Батиста. Услышав своё имя, он выходит на авансцену. Императрица, подняв скуластое лицо, разрисованное под череп, объявляет церемонию открытой:

– 31-е марта 1984-го года, очередная сессия. Всею силой великого бога Иеговы, хозяина планеты Земля!

Внимание зала приковал к себе какой-то невысокий мужчина. Он окинул присутствующих мутным взглядом, и гул постепенно затих.

– Дорогие друзья! – начал коротышка. – Мы часто видимся к взаимной радости, делясь идеями и замыслами, так много значащими для всех нас. К несчастью, сегодня ночью мысли мои разбежались, воображение рассеяно, препятствуя чёткому изложению того, чем я так хотел с вами поделиться. Но всё равно всем спасибо, кто откликнулся на утреннее приглашение.

Сказав это, он какое-то время хранил молчание, словно тщательно выбирая слова.

– Братья и сестры! – продолжил он. – Сегодня мы собрались поделиться мыслями и чувствами по-братски. Единое чувство укрепляет наше братство, в этом смысл нашего ночного пиршества.

Да, мы имеем в виду организацию Бизанго, или, как её ещё называют в народе, Биссаго. Это национальная культура, неотделимая от нашего общего исторического прошлого. Такая же важная, как литература и наука для городской элиты. У народов и стран есть история, которую они хранят, а Бизанго сохраняет образ минувшей эпохи. Важнейший аспект нашего с вами национального духа!

Оратор сделал паузу. Над месивом потных тел повисла мёртвая тишина. Прогретый светильниками воздух клубился. Казалось, он стал тяжелее и дрожал, как налитый нетленными мыслями плод.

– Бизанго приносит радость, Бизанго приносит мир. Для народа Гаити это религия масс, потому что она гонит прочь наши утраты, тревоги, проблемы и горести.

Чрезвычайно важен для нас величественный обряд в Бва Кайман[189]. То, что происходило там – часть империи нашего духа. Наша история, бесценные минуты, эти события… Такие личности, как Макандаль, Пророчица-Ромэн, Букман и Педро[190]

Как же жертвенны были эти люди! «Живые и только, до конца», они свято верили в своё дело! Не помянуть ли Гиацинта, который бесстрашно встретил грудью пушечное ядро, и оно разлетелось брызгами воды[191].

А каков наш Макандаль! Привязали его крепко к столбу перед казнью, на него наставлены ружья солдат. Вот-вот выстрелят. А умудрился бежать с эшафота, потому что вовремя и по правилам совершал жертвоприношения… Тут мы снова видим, что…

Внезапно речь оратора прервал хриплый и грубый голос. Я узнал толстяка, которого мне представили ранее, он тоже был одним из президентов.

– Вы уж простите, товарищи, великодушно. В сё-таки Дессалин нам кое о чём толковал[192]… Я мужик прямой. Хоть и не у себя дома, но и тут вставить слово право имею. С какого ляда наши разговоры слушает белый?

Мы с Рашелью стали мишенью для взглядов всех присутствующих. Народ, стоявший поблизости от нас, заволновался. Жан Батист лично разрешил мне вести запись мероприятия, но теперь все уставились на мой диктофон.

– Разве то, что говорится здесь, может попасть в любые руки?

В храме стало удушливо тихо. Капли дождя шипели, падая на пламя свечей.

– Живо дай мне, – шепнула Рашель. Я не возражал. Подойдя к персонажу, которому я стоял костью в горле, она извинилась и вручила ему кассету с записью.

– Белый присутствует здесь в качестве моего гостя, – пояснила она. – А я здесь, потому что я – такая же дочь праматери нашей Гвинеи, как и вы. Не заметно?

Кассету приняли с такой же учтивостью, как Рашель её отдала. Инцидент, казалось бы, исчерпан, но тут к бдительному товарищу, другому президенту, вплотную подступил сам Жан Батист.

– Кассета, между прочим, моя. И белый – мой гость тоже. Мой дом – его дом. А девушка – дочь старого друга.

После небольшой неразберихи кассету мне вернули. В зале снова стало спокойно, на какое-то время. Оратор вернулся к началу прерванной речи, завершив её призывом хранить верность идеалам гаитянской революции:

– Помните, что мы родились не сегодня, а в 1804-м. Все мы родились в этот год – год рождения нации! Благодарю за внимание.

Императрица, мудрая женщина, дабы вернуть празднеству его традиционный ход, объявила, что настал черёд возложить дары перед священной гробницей. Она повела молебен, пропев несколько строк из гимна, пока люди подходили по одному и клали свою денежку на алтарь.

– В моём коллективе вас примут совсем иначе, – прошептала протёршаяся к нам незнакомая шустрая карлица, усаживаясь возле меня. – Это чёрт знает что – приставать к человеку на мероприятии, открытом для всех.

Звали её Жозефиной.

– Добро пожаловать каждую вторую среду, мы собираемся в две недели раз.

Бойкая беседа между ней и Рашелью длилась до тех пор, пока грозный голос в другом конце зала не прокричал:

– Минуточку, братья и сестры! Обряд в Бва Кайман – дело африканцев и только их. И сегодняшний праздник тоже не для белых. Им нельзя видеть наши ночные таинства.

В безликой толпе снова пронёсся ропот недовольства. Стороны разбились на два лагеря – моё присутствие осуждало голосистое меньшинство, но тех, кто считали, что на празднике места хватит всем, было больше. Жан Батист зорко следил за нашей безопасностью, его люди встали вокруг нас полукругом. Убрав руки за спину, я ощупывал стену из глины и соломы – выдержит ли? Тогда убежим, чтоб не затоптали. Рядом дрожала Рашель.

– Не беспокойтесь, – нашёптывала Рашель. – Они же не полные идиоты. Мероприятие публичное. Кто бы вас сюда позвал, будь оно секретным?

Вдруг возникли перебои с электричеством. Свет замигал. Жозефине стало не по себе. Пламя очага засияло ярче, пляшущие тени танцоров запрыгали по прохудившимся стенам храма. Синхронные движения их танца выглядели всё более угрожающе, земля дрожала от топота и музыки. Люди пыхтели от напряжения, то и дело прорезывался припадочный крик.

– Что за дурость! Шанпвели, расслабьтесь! – вопила Жозефина. Свет снова погас. Цепь наших защитников стала плотнее.

– Берегись! – крикнул нам Инар. – Дышать через рубашку!

Долю секунды мы смотрели на облако пыли в янтарном свете фонарей. Высыпают порошок, показалось Инару. Я вцепился в Рашель. В душе всё замерло. Прошлое и будущее слились в нескончаемую точку.

Но ничего не случилось. Подача электричества была возобновлена под радостные крики гостей. Наш страх сменился манерным недовольством.

– Слушай, если мы им так противны, давай уйдём? – предложила Рашель.

– Дорогуша, ты не сделаешь ни шагу! – возразила Жозефина.

– Но это же курам на смех!

– Не переживай, малыш. Остаётся недолго.

Жозефина была права. Отходчивый народец сменил гнев на милость, всячески подчёркивая своё дружелюбие.

Первым пожелал перемирия тот самый толстый президент:

– Братья и сестры! – обратился он к залу, как только по мановению его руки смолкли барабаны. – Я вам сейчас кое-что объясню.

– Кончай шуметь! – прикрикнул кто-то из его свиты.

– Цвет кожи человека, даже то, ведёт ли он себя по-людски или как не пойми что, никак не влияет на то, дело он говорит или не дело. Подходит нам или не подходит, вот в чём вопрос!

Мысль толстяка-коротышки вызвала бурную овацию.

– По себе знаю, – продолжил он. – Захочешь, значит сможешь. Я вам прямо скажу, почему такой фортель выкинул. Были у меня причины изъять кассету. Но когда Жан Батист сказал, мол, моя кассета, я сразу её белому вернул, это понятно. Если белый придёт в моё учреждение, я охотно ему дам записать наш ритуал. Он сможет даже разучить песни сообщества «Каннибал», пусть поёт себе на здоровье – мне не жалко. Но о чём поётся – только наше. Мотив – для всех, но смысл слов – только нам. Вот и всё. Девушка, мои извинения, – кивнул он Рашель. – Надеюсь, мы столковались.

Рашель поблагодарила, обещая непременно воспользоваться приглашением, но конец её учтивой тирады снова потонул в гомоне танцоров, жаждавших продолжить свой кордебалет под барабаны.

Все тотчас ринулись в пляс, позабыв про измышления и упрёки в наш адрес, и весь притвор храма преобразился в быстроногую карусель огней. На территории, как казалось недавно забитой до отказа, внезапно каждому из гостей нашлось место для танца. Кто-то вертелся как дервиш, кто-то дёргался, воздев обе руки, чтобы не задеть ими экспрессивного соседа, множество ног топтало землю, утопая в пыли по колено.

Будучи неважным танцором, я, тем не менее, проникся ритмом, копируя ловкие движения Рашель. К восторгу окружающих, мы влились в шеренгу танцующих синхронно, ничуть не исказив замысловатый танец. Дробный бой барабанов подбрасывал нас в воздух, втыкая на прежнее место в ряду. В таком трансе ты ощущаешь, как токи проносятся вверх по спине, врезаясь электрическим разрядом в мозг. Мы провели в плену у барабанов несколько часов, отравляясь благовонием, запахом рома и дешёвых духов вперемежку с дразнящим эротизмом близости тел, соприкасающихся в танце на миг. Мой разум за ночь выветрился, затерявшись где-то в прошлом. Он подчинялся лишь ритму танца, как колеблющаяся исполинская прядь морской капусты, которую, каким бы сильным не было течение, не выдернуть со дна.

Не знаю, в каком часу мы закончили. Помню только прохладный ветерок снаружи храма и проблески зари на жемчужно-сером горизонте. Ещё запомнились неподвижные пальмы и цоканье копыт мулов, везущих на городской рынок первых торговок. И огни в заведении Марселя Пьера, где можно было выбрать женщину себе по вкусу. Откинувшись на перила у входа, клиенты смаковали послевкусие ночи, проведённой в обществе нежных и безотказных красавиц. Сам я уже почти от них отвык.

В полной мере оценить важность записи, сделанной прошлой ночью, записи, которой мы едва не лишились, мне удалось лишь глубоко за полдень. Среди сумбурных песен и танцев было обнаружено два источника полезной информации. Во-первых – доклад, где прямо подчёркивалось, что общество Бизанго уходит корнями в Гаитянскую революцию. Во-вторых, что, пожалуй, ещё важнее, на плёнку попали имена полудюжины нынешних региональных лидеров этой организации в одном только округе Сен-Марк.

При неоценимом содействии Робера Эрье – дяди Рашели, нам удалось установить контакт не только с президентами, но и с императорами. Самым влиятельным и полезным человеком среди пяти этих лиц дядя назвал Жана-Жака Леофена.

Наше первое посещение Леофена было визитом вежливости, и приняли нас тоже, как гостей со стороны. Пожилой мужчина явно был неравнодушен к изделиям из золота, судя по унизанным перстнями пальцам, браслетам и цепочкам на обеих руках, на груди и на шее. Ходил, слегка прихрамывая.

Хозяин дома щёлкнул пальцами, и были поданы стулья, столик, виски и лёд. Мы выпивали в прихожей, где все стены небесного цвета были увешаны лихими картинами с Дьябом, висевшими рядом с пронзительным образом Чёрной Девы[193]. Во дворе дома был водружён на кирпичи в качестве иконы и экспоната в музее местного преуспеяния поломанный Мерседес-Бенц.

За показной атрибутикой, вроде мундштука и чёрной шляпы «федора», скрывалась поэтическая душа матерого оккультиста, в чём я очень скоро смог убедиться. Он говорил, пристально глядя на собеседника, и каждая фраза отзывалась эхом в глубине души внимавшего его словам визави. При более близком знакомстве меня поразила умение Леофена создавать из мириад источников, с которыми он познакомился, своё оригинальное видение мира, и целиком посвящать жизнь его воплощению. Он изъяснялся притчами, перемежая африканскую мифологию обильными ссылками на «Малый Альбер»[194] – средневековое пособие по колдовству, домашнюю книгу каждого мага, занимающегося вызыванием духов, несмотря на её официальный запрет.

– Бизанго – слово, производное от «Каннибал», – объяснял мне, витийствуя, месье Леофен. – Вы найдёте это слово в «Красном Драконе»[195] и в книгах о кудеснике Эммануиле[196]. Бизанго существует, чтобы доказать – мир можно изменить. Вот почему мы говорим «учитесь менять и меняться». Мир это мы, и мы можем менять его облик так же, как меняем свой собственный. Про нас из Бизанго говорят, будто мы превращаем человека в свинью, но для нас такие слова служат просто аллегорией на тему: «всё относительно». Вы и я можем считать себя равными, людьми с одним цветом кожи и фигурой, но для кого-то, смотрящего на нас со стороны, мы можем быть кем угодно: парой «свиней», «ослов» или даже «невидимок». Вот что такое превращение в понимании Бизанго. Это мы и имеем в виду, говоря «измениться». В глубокой древности шанпвелей ещё не было. Четыре народности великой Макала[197] объединились в Бизанго с четырёх сторон света во имя порядка и взаимоуважения среди соплеменников.

– Это случилось до появления белых?

– Началось до, а продолжилось после. Была у нас одна девушка с юга, глашатай наших вождей. Она стала вносить в наши ряды смуту, и вожди решили казнить провокаторшу публично. За казнью последовал всенародный пир, на котором было официально запрещено разглашение наших тайн, того, что делается внутри сообщества четырёх племён Макала. Казалось бы, что такое болтовня – пустяк, но задачей Бизанго как раз и была ликвидация чересчур языкатых. Вот мы и объединились.

– В форме суда?

– Нет, совета. Кто-то накрывает стол – выпивка, рис, бобы. Собрались, посидели и разбрелись по своим участкам. Верховный совет – это президент, министерия, королевы наши. Кандидатов отсеиваем мы. Если мы решили, что такой-то должен умереть 15-го января, мы подаём бумагу императору, если он не против, мы ставим пометку, и человек готов. Но если кто-то против, тогда дело тянется долго. В этом случае заседания происходят ежеквартально – зимою, летом, осенью, весной. Зайдя в тупик, мы набираем тринадцать человек, и тогда судьба ослушника зависит от большинства голосов. Так работает Шанпвель. Но мы караем только того, кто обидел одного из наших. Бизанго не может наказывать кого попало.

– Это и есть «продать кого-то сообществу»?

– Чисто юридически. Во имя правосудия. Но инициатива такой продажи исходит снизу – от народа, а никак не от руководства орденом. Продажа гарантирует каждому рядовому члену право на справедливость. В случае мелкого спора вы излагаете его суть в письме на имя императора, и если вашу проблему сочтут достойной внимания, последует её разбирательство в суде.

– Но обвиняемый присутствует во плоти?

– Дурацкий вопрос. Твержу тебе и твержу, а ты не слушаешь. Какой суд без обвиняемого? Император посылает «охотника», который просто обязан доставить кого следует куда следует. Мы ведь не можем осудить пустое место! – Леофен стал нетерпеливо ёрзать в кресле. – Естественно, возникают сложности. Ответчик, которого продали на суд по обвинению, может хворать целых три года, пока ему не вынесут справедливый приговор. Семья имеет право привлечь к расследованию ясновидящих и предсказателей. Всё это вопрос денег.

– То есть, от наказания можно и откупиться?

– При определённых обстоятельствах.

– Каких?

– Таких, какие могут открыться при длительном судебном разбирательстве.

– Но если тебе просто надо от кого-нибудь избавиться?

– Тогда и тебя осудят, поскольку в этом случае нарушением кодекса уже являются твои действия.

– А что это за кодекс?

– В нём семь пунктов, – уточнил Жан-Жак Леофен, и, не дожидаясь просьбы с нашей стороны, торжественно перечислил все семь повинностей, за которые кого-то могут продать:

1. Неуёмное накопительство средств в ущерб членам семьи у тебя на иждивении.

2. Неуважительное отношение к соседям.

3. Очернительство деятельности Бизанго.

4. Посягательство на жену своего ближнего.

5. Распространение измышлений, способных нанести вред чьей-либо репутации.

6. Рукоприкладство в отношении членов семьи.

7. Земельные споры, незаконно препятствующие обработке участка его законным владельцем.


По мере зачтения, перечень становился словесным портретом моего старого знакомого – Клервиуса Нарцисса.

Нарцисс постоянно распускал руки в кругу семьи. Не заботился о детях, которых наплодил на стороне. Пренебрежение интересами общины помогло ему скопить средства на замену соломенной крыши жестяной, единственной во всём посёлке. Но не это рвачество и скопидомство подвело Нарцисса под трибунал Бизанго. Последней каплей стал его земельный конфликт с собственным братом. По словам Эрара, дядя Нарцисса первым обратился в судебные органы с жалобой на племянника. Все подробности нам, конечно, неизвестны, но кое-что мы можем предположить и реконструировать. На момент подачи жалобы отец обоих братьев был ещё жив, а законных детей за Нарциссом не числилось. Дело в том, что делёж имущества наследниками при живом владельце – с точки зрения гаитянской морали поступок вопиюще аморальный. А долг главы семьи – в первую очередь, забота о благополучии потомства и сохранении наследства в неприкосновенности.

Бездетный и, стало быть, никчёмный бобыль Нарцисс никак не мог быть фаворитом в данной истории, учитывая большое семейство, которое приходилось кормить его брату. Даже имея формальное право на землю по старшинству, даже если братец превратил его в зомби незаконно, трудно представить, чтобы после такого поступка его, в свою очередь, не беспокоили около двадцати лет. Учитывая прохладные отношения «воскресшего» Нарцисса с его нынешними родственниками, он был виновен. Неожиданное заявление, сделанное Леофеном, как только я упомянул в нашем разговоре имя Нарцисса, только укрепило мою уверенность в том, что несчастный был наказан за дело.

– Нарцисса продал его брат. Продал его Обществу Бизанго Као. По седьмому пункту. Земля-то была отцова. А он хотел отобрать её силой.

Леофен сделал паузу, а потом добавил решительно и категорично:

– Но это никак не указывает на жестокость организации. Нет! Если в твоём доме завёлся предатель, он заслуживает расправы, но это не означает, что все остальные обитатели такие же.

– Значит, Нарцисса умыкнули не местные?

еги из Аршайе не могут кого-либо ловить на моей территории, предварительно не поставив меня в известность. Если они объяснят мне, в чём проблема, я созову заседание, где мы обсудим вопрос выдачи обвиняемого. Если мои люди будут возражать, сочтя число улик недостаточным, я дам человеку защиту, и он не пострадает. Императоры постоянно держат связь друг с другом, либо путём личных контактов, либо через посланников.

– Бизанго достанет везде! – искренне изумилась Рашель.

– Не «достанет», – поправил её Леофен, – а «держит в руках». Ты убегаешь куда-то, а мы уже там. Мы – звёзды, нас видно только ночью, но на своих местах мы всегда. Если беден, подумаем, чем тебе помочь. Если голоден – накормим. Хочешь заняться ремеслом, на первых порах поможем деньгами. Вот что такое Бизанго – опора и сплочённость, а не трюки с превращением человека в свинью, как утверждают некоторые. Существует лишь одно дело, в которое организация не любит вмешиваться. Делай, что хочешь, только не лезь в политику. Мы чтим табель о рангах. Власть не даётся сходу, право на руководство надо заслужить. Попробуй избираться вначале на самые мелкие посты, узнай мнение народа, а потом уже…

– А как быть, если одного из ваших обижает полицейский?

– Теперешняя власть тебе по душе? Тогда не забывай, что царёв пёс – он тоже от царя, даже если больно кусает… С другой стороны, и служителю закона надо помнить, что мы можем добиться его перевода, скажем так, в другое место. Мы не помним зла, но и терпение наше имеет предел.

– Значит, верхушка Бизанго активно сотрудничает с официальной властью! И что же происходит, когда…

– Правительству без нас не обойтись! – прервал меня Леофен, как мне показалось, с обидой в голосе. – Представь себе высадку захватчиков на северном побережье острова. Их перережут прямо на пляже. А почему? Да потому что мы повсюду. Порт-о-Пренс обязан с нами считаться, потому что мы были, когда его ещё не было, а они оказались там, где есть, благодаря нам. Остров вооружён, но наши ружья – в наших руках.

Последние слова старика не были пустым бахвальством, я заметил, как лебезит перед структурами Бизанго гаитянский истеблишмент, включая Франсуа Дювалье. Ведь осуществлённая Папой Доком революция, чью жестокость акцентирует западная пресса, началась с выступлений чёрного большинства против мулатской финансовой элиты, которая доминировала в политике и экономике острова с незапамятных времён.

Придя к власти в 1957-м году, Дювалье не доверял военным с самого начала, а двенадцать заговоров и попыток государственного переворота за время его правления убедили Папу Дока в необходимости создать личную службу безопасности в лице тон-тон макутов. Название имеет фольклорные корни. Оно взято из детской страшилки про Дядю (Тон Тон), который сажает непослушных малышей в заплечный мешок – макут, и уносит к чёрту на кулички.

Достоверной истории появления этих добровольных помощников Папы Дока не написано до сих пор. Примечательна быстрота их проникновения во все сферы гаитянского общества. Возможное объяснение этого факта кроется в активном участии в этих событиях подпольной сети обществ Бизанго, о которой нам любезно сообщил в беседе месье Леофен.

Имея медицинское образование, Франсуа Дювалье с юных лет проявлял пристальный интерес к гаитянскому фольклору. Его статьи по этнологии печатал «Ле Грио» – влиятельный журнал, вокруг которого группировались будущие реформаторы[198].

Образованная золотая молодёжь, даже если они были людьми городскими и получившими западное образование интеллектуалами, видела в этом издании рупор сопротивления американской оккупации и критику буржуазного конформизма. Читателям «Грио» импонировал новый национализм, открыто признающий африканские корни современных гаитян. В ту эпоху, когда народные инструменты, включая барабаны, конфисковывали и сжигали, насильно загоняя крестьянина в католичество, авторы и идеологи «Грио» провозглашали культ вуду законной религией своего народа.

Столь мужественная позиция заслужила Дювалье безоговорочное одобрение простых людей, от сохи. В период избирательной компании 1957-го года он настойчиво добивался поддержки хунганов, используя для предвыборной агитации святилища вуду в сельских районах страны. Это помогло, и Франсуа Дювалье стал первым за сто лет главой государства, признающим право этой религии на существование вкупе с правами её практикующих граждан. Многие высокие посты в его правительстве достались хунганам. Поговаривали, что этого сана удостоился и сам президент. С его приходом власти сожжение барабанов продолжалось ещё год или два, а потом, откуда ни возьмись, министром образования назначают матерого вудуиста.

Дювалье здраво оценивал своё критическое положение, рассчитывая на поддержку простых людей одного с ним цвета кожи, объединяемых общим африканским прошлым, а не космополитической современностью. И неудивительно, что силы безопасности страны при нём возглавил такой набожный патриот, типа Эрара Симона. До Папы Дока на острове царила негласная сегрегация. Оставались места, куда чёрных не пускали, и должности, на которые их не полагалось брать. Люди вроде Эрара видели в Дювалье спасителя их родины. Вот почему однажды, когда я спросил Эрара, не приходилось ли ему раньше, когда власть менялась, убивать, он с полным правом заявил меня: «Я убивал не людей. Я убивал врагов».

Результатом тесного общения Дювалье со жрецами-хунганами стали его прямые контакты с руководством тайного общества Бизанго. Знаменательно, что он стал первым президентом, принявшим личное участие в процедуре назначения региональных лидеров, «председателей», о которых мы сказали выше.

В глазах простонародья Дювалье был воплощением Барона Субботы – духа из верований вуду, которого ассоциировали с подпольной сетью общества Бизанго. Это родство с «духом тьмы» Дювалье всячески подчёркивал своим поведением и манерой одеваться. Чёрные очки в роговой оправе, тёмный костюм и узкий чёрный галстучек – таким изображали Барона Субботу народные умельцы на старых литографиях.

Каковы бы ни были мотивы диктатора, ему удалось закрепить своё присутствие в структуре Бизанго на самых разных уровнях. Значительная часть командного состава тон-тон макутов состояла из членов общества. В этом свете мысль о том, что единым главой всех тайных обществ является не кто иной, как сам месье Франсуа Дювалье, уже не казалась невероятной.

Найти старушку Жозефину, с которой мы подружились «средь шумного бала» в ту ночь, оказалось несложно – она торговала бобами на местном рынке. Теперь, когда многие члены организации знали нас в лицо, мы ловили на себе пристальные взгляды, петляя между торговых рядов. Неуютно быть объектом наблюдения со стороны тех, кому известен каждый твой шаг. А тебе о них известно далеко не всё.

Бизнес нашей знакомой представлял собой фургончик с тряпичным навесом, под которым стояла ржавая жестянка и высилось несколько холмиков веснушчатой фасоли. Хозяйки на месте не было, но она быстро вернулась с восторженным видом восьмиклассницы, гордящейся новым знакомым. Препоручив торговлю соседке, она устроила нам экскурсию по рынку, то и дело останавливаясь поболтать с коллегами, так что к своей машине мы вернулись нескоро. Прежде чем отправиться прямо к президенту её филиала, что, собственно, и было целью нашего приезда в Сен-Марк, нам пришлось дважды объехать базарную площадь по кругу.

В конце концов, Жозефина вывела нас на грунтовую дорогу в восточной части через поля, тронутые ирригацией. Долина, привычная деталь ландшафта на центральном побережье Гаити, являла натуральный оазис посреди рукотворной пустыни. Мы остановились как раз там, где обильная растительность переставала быть обильной.

Унылое место – горстка хилых деревьев, а за ними хибара, буквально втиснутая в пористую почву на склоне холма. Точнее, это были две постройки, соединённые тоннелем и окружённые соломенным плетнем. Фасад культового сооружения пестрел тысячью трещин. На длинном шесте болтался государственный флаг.

й на празднике, а до того на центральной площади Сен-М арка, где указал его нам дядя Рашели, Робер Эрье. Тогда, в мундире тон-тон макута, он смотрелся эффектнее. Сейчас перед нами на лежанке валялся бедняга, которого здорово избили. Лицо распухло от побоев, полученных во время массовой ночной драки, возникшей во время праздника Papa. В таком состоянии не до гостей, но хозяин попробовал встретить нас стоя. Рашель тут же уложила его обратно. С сотрясением не шутят, а в необработанные раны могла попасть инфекция. Пообещав вернуться на другой день, мы оставили немного денег на продукты и рванули в город за медикаментами, которые поручили доставить по назначению Жозефине.

Мы продолжали навещать Селестена день за днём, пока он не пошёл на поправку. Примерно через неделю он уже был в состоянии с нами общаться, уже хорошо понимая, что нас интересует больше всего.

В отличие от Леофена и Жана Батиста, чей солидный вид сразу бросался в глаза, Андре был новичком на руководящем посту, полным инициатив реформатором. Юношей он прибыл в Сен-Марк специально, чтобы вступить в ряды Бизанго, и неудивительно, что вскоре ему стало тесно в одном отделе с месье Леофеном. Уволенный за неповиновение, он быстро организовал собственную ячейку, которая на данном этапе успешно консолидируется.

Амбиции его были чрезмерно велики, зато его ещё не коснулась коррупция. А главное – он был шокирующе откровенен. Будучи равным среди первых, он, соблюдая верность своим богам, уповал на их содействие в реализации прогрессивных замыслов. Наше случайное знакомство сулило Андре открытия, не уступающие по значимости нашим.

– Предлагаю нормальное сотрудничество, – оживился Андре. – У меня есть то, что вы ищете. Я могу вам предоставить нужные сведения. А у вас есть то, что нужно мне.

Было ясно, что его интересуют не только наши деньги, но и связи, полезные для развития вверенной ему территории. Он подытожил свои нужды без обиняков, с искренностью, достойной уважения. Стайка ребятишек у него за спиной толпилась вокруг очага с дымящейся снедью. Усталая женщина драила песком кастрюлю, рядом лежали жалкие дровишки, стояли банки с водой, слишком драгоценной, чтобы тратить её на купание. Мы оказались у него в гостях неслучайно. От этого факта не отвертишься. Мы взглянули друг другу в глаза. Селестен привстал на лежанке. Его хриплый смех означал – «по рукам».

Была среда – день сбора членов общества. И с наступлением темноты мы снова очутились в хоромах месье Андре по его приглашению. Мы как всегда опоздали, увидев массу людей, с нетерпением ожидавших, чтобы зажёгся фонарь, что знаменовало начало церемонии. Под соломенной крышей в притворе храма три женщины вытанцовывали под небольшой ансамбль ударных инструментов. Завидев нас, они остановились. Помещение было слишком тесно, и людей немного: все свои. Наш нежданный приход стал для них неожиданностью. Знакомые приветствовали нас как родных, остальные беспардонно разглядывали, с наигранным изумлением, типа: «Смотри-ка, белого привезли!»

Хозяина дома, Андре, нисколько не смутило наше опоздание, и после обмена любезностями он собрался представить нас своему духу-наставнику. Нырнув следом за ним во внешнюю темноту, мы на ощупь пробрались к пристройке, ютившейся буквально на краю обрыва. Оповестив духов тремя ударами в дверь, Андре отодвинул ржавый засов и проводил нас к занавешенному алтарю, посреди которого в чаше с горячим воском тлел одинокий фитиль. Прямо над ним с потолка свисал целый планетарий колокольчиков и зеркальных осколков. Нас усадили в плетёные кресла, придвинутые друг к другу. Когда Андре склонился над нами, чтоб о чём-то предупредить, я впервые заметил у него чёрную повязку на подбитом глазу.

– Понимаете ли, вы ведь его ни разу не видели, а для вас это очень важно. Есть вещи, для меня недосягаемые ни во времени, ни в пространстве. Только он может открыть вам тайну по-настоящему.

За спиной раздался чей-то кашель, и я понял, что мы не одни. Отдёрнув занавес, Андре велел кому-то принести бутылку рома. «И скажи там – пусть танцуют!», – скомандовал он, поворачиваясь к нам.

– Итак, друзья, приступим к урокам. Вам предстоит увидеть грандиозные вещи. Поскольку белый среди нас только ты, Уэйд, твоей наставницей будет Рашель. Она и покажет тебе то, что я ей покажу. Все всё поняли? Точно? Тогда – приступим.

Андре поднял колокольчик и зазвонил в него, проведя свободной рукой по зеркальному занавесу, вызвавший волну янтарной «цветомузыки». Его помощник бесшумно ретировался, поставив бутылку у наших ног. Звякнув ещё разок, Андре уселся и приступил к заунывной, чарующе-снотворной литургии. Он вызывал духов. Перечислив поимённо примерно две сотни, он внезапно запнулся и сменил тональность, утратив контроль над речью.

Это откликнулся «Гектор Виктор» или пвин – источник магической силы сообщества материализовался.

– Э-Э-Э-ТО ЧТО? САМ-ТО КАК? И-И-И-НОСТРАНЦЫ ТУТ ДВОЕ? ВЫ О-О-ОТКУДА, ИЗ ПОРТ-О-ПРЕНСА? РА-РА-РАД ЗА ВАС. А Я БУДУ ГЕКТОР ВИКТОР. МОГУ ЧТО УГОДНО И ГДЕ УГО-ГОДНО. СЛУШАЙТЕ, ДАМОЧКА, Я ВАМ, ПОХОЖЕ, НУЖЕН? ИЛИ ВАМ ИНФОРМАЦИЯ ПОТРЕБНА? НЕТ? ТОГДА ЧТО? ОЙ, ЙОЙ, ЙО! ЗНАЧИТ, НАШ ПАРЕНЬ С ВАМИ УЖЕ ПОТОЛКОВАЛ? И ЧТО РАССКАЗАТЬ УСПЕЛ?

– Он сказал, что говорить надо с тем, кто знает, то есть, с вами, – тихо ответила Рашель.

– О-О, И ЭТО ПРАВДА! НО ПРАВДА СТОИТ ДЕНЕГ. ОБРАЗОВАНИЕ У НАС ТУТ, ВИДИТЕ ЛИ, ПЛАТНОЕ. И СКОЛЬКО ВЫ ГОТОВЫ ЗАПЛАТИТЬ?

– Не мы, а вы знаете цену, Гектор Виктор. Назовите её.

– УХ ТЫ, ЭТО ЧТО У ВАС ТАМ – РОМ?

Я протянул ему бутылку. Только на Гаити можно вести торг с божеством, параллельно угощая его выпивкой.

– ЗУБ ДАЮ, МНЕ НЕ ЗАРАБОТАТЬ, СКОЛЬКО ВЫ, ДАМОЧКА, ПОЛУЧАЕТЕ. В ОБЩЕМ – ШЕСТЬДЕСЯТ БАКОВ СОЙДЁТ? ВЫ ЕЩЁ УВИДИТЕ, ОНО ТОГО СТОИТ. ВЕДЬ ВАШ ПАПА – ХУНГАН, ВОТ ОН ОБРАДУЕТСЯ.

– Ну, так что? – спросила Рашель, словно дело касалось покупки овощей.

– Годится, – тихо произнёс я. – Берём.

– Сразу можем дать сорок. Остальное – потом.

– О-О ДА, ВАМ ВЕРИТЬ МОЖНО. НО СОГЛАСИТЕСЬ, ЧТО СТОИТ ОНО ДОРОЖЕ. Я СМАТЫВАЮ УДОЧКИ, ОСТАЛЬНЫМ ЗАЙМЁТСЯ МОЙ ВЕРНЫЙ «КОНЬ»[199]. НО ИМЕЙТЕ В ВИДУ, ГЕКТОР ВИКТОР В ЛЮБОЙ ХРАМ ВХОДИТ БЕЗ КЛЮЧА.

Поманив слугу, который приносил ром, наставник вручил ему одну из моих купюр.

– ПО-ПО-ЙДИ РАЗМЕНЯЙ И РАСПРЕДЕЛИ СРЕДИ НАШИХ. СКАЖИ, ЧТО ДАДУТ ЕЩЁ БОЛЬШЕ.

Призрачный слуга пропал как тень.

Наставник высморкался в кусок газеты и рухнул на стул как усталая марионетка. С горестным вздохом он вымолвил:

– ДЕ-ДЕ-ДЕНЬГИ ТАЮТ НА ГЛАЗАХ.

Явился ещё один слуга.

– КТО ТУ-ТУ-ТУТ? А, ЭТО ТЫ, ДОРОГУША! НАМ НУЖНО КОЕ-ЧТО СДЕЛАТЬ. И СДЕЛАТЬ КАК СЛЕДУЕТ. НАМ НУЖНЫ ЭТИ ЛЮДИ. МЫ ДОЛЖНЫ ПРОСЛЕДИТЬ, ЧТОБЫ ВСЁ БЫЛО СДЕЛАНО ПРАВИЛЬНО. СКАЖИ МОЕЙ ЛОШАДИ, ЧТО С ИХ ПОМОЩЬЮ МЫ ПОСЕТИМ МЕСТА, КУДА НАМ ИНАЧЕ ВОВЕК НЕ ПОПАСТЬ.

Ассистент морочил нам голову, требуя, чтобы записали, как его зовут, чтобы передавать ему сообщения через государственное радио.

Наставник следил здоровым глазом, чтобы всё было записано правильно. Удостоверившись в этом, он испарился, оставив перед нами снова только ослабевшее тело очухавшегося окружного президента Андре Селестена.

Андре был обессилен, после того как его «оседлали». Хлебнув рома пару-тройку раз, он пришёл в себя. Прислушался к бою барабанов и трубному зову раковин, оповещающих о начале сессии.

– Итак, – прервал он молчание, – теперь мы можем приступить к работе. Как вёл себя Гектор Виктор – прилично? Тогда порядок. Старик бывает слишком груб. Есть у кого из вас коробка спичек? Ну-ка, встаньте вы оба!

Андре задул свечу, но какое-то время фитиль светился во мраке рубиновым цветом.

– Грядёт миг, придёт время. Трудное время, когда вас сильно испачкают. В чём пришли, оно гроша ломаного не будет стоит. Сурово, да. Жестоко. Но по-другому никак.

Он замолчал, но я слышал его неспокойное дыхание, пока он шёл к алтарю.

– Зажигай!

Зажжённую спичку поднесли к свечам.

– Эти свечи – звёзды. Всё сливается в единый поток, и день становится ночью, а конец началом. Это новая жизнь. Отойдите от света.

Мы осторожно отступили в сумрак за покрывалом. Андре поочерёдно, сперва Рашель, затем и мне, показал тайное рукопожатие и приветствие членов Бизанго. Удостоверившись, что мы всё усвоили правильно, он вывел нас из святилища в притвор храма. К этому времени ворота были заперты наглухо, адепты сменили кожу и выстроились единой цепью по периметру ограды. Призвав гостей к вниманию, Андре обратился к собравшимся с речью.

Чуть ли не каждую его фразу прерывали бурные аплодисменты. Оратор поведал, как его возмутило то, как грубо с нами обошлись на торжестве в честь императрицы Адель.

– Глупцам невдомёк, – настаивал Андре, – насколько важны для нас свои люди среди белых, какую пользу они смогут принести, когда наступит подходящее время! Мы нужны белым, а белые нужны нам, – закончил он свой доклад, предлагая нам персонально поздороваться с каждым членом организации так, как нам только что было показано в сумрачном храме.

Кто-то из членов ячейки при этом хихикал, кто-то улыбался, некоторые с каменными лицами жали наши руки. Снова, в который раз, грянули барабаны, и одна из королев павлиньим голоском затянула жалостный гимн поклонения духам. Тем временем её товарки распахнули дверцы небольшой землянки и вынули оттуда священный гробик – мадуле.

Образовалась процессия верующих. Андре поставил нас в хвосте, и мы начали ходить, сужая круг, так медленно, что от напряжения у меня заныли лодыжки. Когда эта карусель с гробом прекратилась, каждый гость приветствовал святыню подношением и жестом. Кто-то рухнул на колени, тут же возникло большое число желающих последовать его примеру.

После того как гробик был поднят и помещён обратно в хранилище, Андре снова проводил нас через притвор туда, где горели свечи и висели осколки зеркал.

– Это лишь начало, – успокоил он нас, – бледная тень того, что вам ещё предстоит узнать. Придётся задержаться до начала трапезы, где будут разыграны другие мистерии.

После них присутствие на собраниях станет для нас обязательным. Даже находясь за океаном, я буду обязан посылать на заседание общества своего духа-эмиссара. Субсидии нуждающимся братьям также приветствуются. Покончив с инструктажем, Андре сообщил нам ещё два пароля. Затем, не оборачиваясь, он достал из-за спины четыре стакана.

– Выпьем, – сказал он, вручая каждому свой. Зелёная влага обожгла мне горло.

– А теперь – вот это. – Вторая порция напитка показалась густой и вязкой. – Теперь вы знаете, что идёт за чем. Сначала горечь, а за нею?..

– Сладость! – выпалил я, как на уроке.

– Верно. Таков и Шанпвель. На одном краю горечь, на другом краю – сладость. Там, где горько – оттуда мать родную не узнаешь.

Сказав это, Андре скрылся за тюлевым пологом. Мы видели его силуэт. Он опрокинул стаканы, и жидкость, подобно шарикам ртути, поглотил земляной пол святилища.

После этого мы ступили в тёмный коридор, по которому неспешно прошли в молчании целый месяц. Почти чужие тому миру, где светит солнце.


XII.  Танец на челюсти льва | Змей и Радуга | Эпилог