home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XII. Танец на челюсти льва

Змей и Радуга

Я спокойно осмысливал полученные данные в Нью-Йорке и Кембридже, но Гаити опять влекло меня к своим берегам, мерцая путеводной звездой. Давнее желание понять связь оккультного подполья с производством зомби к исходу осени 1982-го года возросло настолько, что я захотел сам внедриться в одну из таких организаций. Только совершив этот последний шаг, я смогу выяснить, кого и за что превращают в зомби.

Такой замысел был бы сильным ходом, но, по мнению моих консультантов, небезопасным. Ведь я, по сути, порывался узнать, кто управляет островом на самом деле. Натан Клайн, хотя он никак не мог расстаться с проблемой, как собственно поднять зомби из могилы, узнал кое-что о Гаити и сразу оценил мою идею, подержав мою авантюру, и за несколько наших встреч ранней зимой выразил ей полную поддержку. Хайнц Леман и Дэвид Меррик, как оказалось, спонсор всего проекта, опасались, что меня там попросту убьют. Ссылаясь на опыт прежних визитов, я доказывал, что их опасения несколько преувеличены. В конце концов, мы договорились о том, что они оказывают полную финансовую поддержку проекту при условии, что я первым делом озабочусь медицинскими доказательствами того, что живые мертвецы существуют на самом деле. Однако дальнейшим планам воспрепятствовали непредвиденные обстоятельства. В середине февраля 1983-го года в ходе плановой хирургической операции скончался доктор Клайн. А паралич, разбивший мистера Меррика двумя днями позже, свёл его участие в проекте к нулю. Словом, зима в новом году обернулась чередой нежданных трагедий, и на время я лишился возможности изучить тайные общества изнутри.

Пройдёт целый год, прежде чем я снова окажусь на Гаити, на сей раз за свой счёт, и многое будет по-новому, за исключением самой страны. Проезжая по улицам Порт-о-Пренса, мимо пряничных домиков под сенью пальм, устремлённых в небо, минуя болотца стоячих нечистот на бульваре имени Трумэна с копошащимися в них сантехниками, я снова вспоминал слова загадочного незнакомца из отеля «Олоффсон»: «Гаити останется Гаити, пока жив дух человеческий, всегда новый и всегда один и тот же». И всё-таки лёгкость общения с этой страной искупалась новым, не очень приятным для меня чувством – ты узнаешь этот край, но ты точно никогда не станешь для них своим. Тебе здесь многое близко, но ты – чужак.

Общение со старыми знакомыми открыло их для меня с новой стороны и вскоре обнажило ранее скрытые противоречия. Как бы то ни было, а внешне мало что изменилось. После репортажей Би-би-си Марсель Пьер стал звездой у себя в Сен-Марке. Недавно в коридорах местной клиники видели, как он, повторяя реплики британских дикторов, делал упор на том, что служит не силам зла, а врачебному прогрессу. Его ликование вскоре будет омрачено жестокой болезнью жены, у которой открылось кровотечение из-за опухоли в матке. Удары судьбы не повлияли на бодрость его духа, но сильно ударили по карману – поток туристов, напуганных ВИЧ, практически иссяк[181]. Да и мои финансовые возможности заметно сократились после кончины спонсора, а остаток средств был истрачен на переливание крови для несчастной мадам Бовуар. На все эти новшества гаитяне реагировали весьма неожиданно. Пока мой карман был полон субсидиями, они из кожи вон лезли, помогая мне его облегчить, а сейчас, когда мне приходилось экономить, они, даже в беде, не просили ни о чём.

Заметнее прочих персонажей нашей истории изменилась Рашель. Осенью 1982-го года она стала изучать антропологию в университете Тафтса, но знакомство с Америкой только помогло ей глубже чувствовать себя гаитянкой. Теперь она вполне знала, где её дом. Её свободолюбие, которому открыты все пути, столкнулось с жизнью и обрело нужные рамки. Узнав о моих планах, она твёрдо решила принять участие в моих изысканиях. Она связалась со своим научным руководителем, и тема, которой мы стали заниматься, вошла в её учебную программу.

Мы знали, что первой будет беседа с Эраром Симоном.

Пополудни было душно, но как часто бывает летом, ближе к вечеру пошёл дождь. Ливень сменился беспросветной туманною моросью. Он прекратился так же внезапно, как начинался, и в наступившей тишине на улицах Гонаива, по которым гулял ночной ветер, сделалось тревожно. Снова вырубили электричество, и окна целых кварталов озарили сполохи керосиновых ламп. Фонари не погасли только на пирсе, под навесом кинотеатра теснилась толпа. В кинотеатре нас должен был ждать Эрар. Он любил смотреть фильмы. Кинематограф, «театр для бедных», оставался для него одним из каналов связи с внешним миром. Картины он смотрел урывками, пропуская начало и конец. Манера странная, но очень уместная для Гонаива, где американские боевики крутят в переводе на ломаный французский, едва понятный креолам.

Безногий старик на тележке с улыбкой вручил нам записку. Рашель обошла кинотеатр, и я пошёл за ней. Пройдя по близлежащей улице, возле дома бывшего шефа полиции мы получили дальнейшие указания, где искать Эрара, после чего, ещё раз побывав на набережной, мы оказались в ночном клубе «Клермезина», расположенном, как вы помните, на окраине города. Элен, жена Эрара, встретила нас тепло, скрашивая ожидание мужа отчётом о своих дневных похождениях на рынке. Мы слушали в темноте, пропитанной ароматом её духов, рассказывала она о пустяковых вещах, но красочно и живо. Её болтовню прервало появление супруга. Мы не виделись больше года, но поздоровались как двое друзей, которые общаются регулярно. Отклонив моё излишне тёплое приветствие, Эрар дал понять, когда запас новостей от меня иссяк, что в нашей дружбе молчание будет важнее слов. Мы, европейцы, крепко привязываемся к прошлому, а жизнь гаитянина – постоянный сегодняшний день. Здесь, как в Африке, прошлое и будущее – не более чем условные границы настоящего, а воспоминания о минувшем, как и обещания, не имеют смысла.

И всё-таки было заметно, что Эрар взволнован моим возвращением, и что-то я для него значу, хотя при мутном освещении лунный лик этого человека казался ещё более непроницаемым, чем при свете дня. На меня смотрел тот, кто умеет смешивать звезды с песком и носит в кармане молнию. Возможно, шаровую. Откуда-то с запада доносились глухие раскаты грома. Ветер шелестел сухой листвой миндальных деревьев во дворе. Вскоре к шелесту листвы прибавился скрипучий смех хозяина. Таким способом Эрар выразил восхищение привезёнными мною подарками. В прошлый раз я спросил, что ему привезти, и он ответил «Что-нибудь таинственное», – серьёзная заявка от человека с таким богатым опытом. Но я надеялся, что его порадуют и шкурка оцелота, и фрагменты хребта гигантского удава.

– Ты пробовал его мясо? – поинтересовался он невзначай, пока мы с Рашелью раскладывали экспонаты.

– Я слышал, что это запрещено?

– От кого – от белых?

– Нет, от индейцев.

– Славно… Вот видишь, – обратился он к Рашель. – Всё, как я говорил твоему отцу. Человек настолько дикий как Уэйд, учится не у старейшин, он уходит в лес, чтобы слушать листву. А потом возвращается к своим, чтобы узнать то, о чём не сказала листва.

Из этого мудрёного объяснения я понял только, что он нашёл для меня подходящий образ, неверный, но для него исполненный глубокого смысла. Раз уж я не вписывался в его картотеку иностранцев, он придумал новую, составленную на основе дюжины голливудских второсортных фильмов. Там были джунгли, экзотические звери, знакомые ему по моим рассказам и фотоснимкам. Я был дикарём, а не белым для него. Вот и всё.

– Да не за этим он сюда приехал, – втолковывала ему Рашель. – Он вернулся, потому что мы тогда вместе…

Эрар закрыл лицо руками, и мучительно со стоном встал со стула, пробурчав несколько невнятных фраз.

– Твой отец мне рассказал, Рашель, – промолвил он наконец. – Это игрушки, по-твоему? Бизанго – сатанисты, а не то, что ты себе думаешь.

– Но есть и те, кто говорят: обряд Бизанго – это и есть жизнь.

Неожиданно быстрый и дерзкий ответ озадачил хозяина.

– Пусть болтают, что хотят, а обряд там нехитрый. Песни их послушай. Ни в одной ни слова про жизнь. Что они поют, бросая деньги в гроб? Кто такой «дьяб»? Дьявол. «Эти деньги тебе», – поют они. А как вам такое:

Баба, баба, куда тебе двое?

Одного малыша заберу.

Не ори, а то мигом сожру.

Пасть тебе быстро прикрою.

– Все их песни об одном: Убивать! Убивать! Убивать!

Рашель хотела возразить, но Эрар был непреклонен.

– Чтобы правильно отслужить церемонию Бизанго, нужен человеческий череп. Но не из могилы, а тот, который дадут они. Кубок в виде черепа. Тебе ни о чём это не говорит, девочка?

– Такие уж у них законы, – парировала Рашель без тени страха в голосе.

– Тогда позвольте рассказать, что вас ждёт. Чужака, пытающегося протереться в Бизанго, могут припудрить известным вам порошком. Захотелось невидальщины, вблизи поглядеть, как драконы летают? Смотрю, захотелось. В лучшем случае вас как следует припугнут. Привяжут к столбу храмовому, и двадцать молодцов исполнят танец с саблями, свистящими у вас перед носом. Шанпвели своё дело знают. Спляшут как надо. Жаркое готовят на славу, не беда, что в нём плавает палец твоей матери, ты ведь не знаешь, чьё это мясо. А если попадёте под подозрение, молитесь, чтобы верховный вас помиловал.

– Нас помилуют.

Эрар схватил мою руку, поднёс к лицу вплотную, так, что я чувствовал его дыхание.

– Только не этого парня, – хмыкнул он.

– Гаитяне не судят о человеке по цвету кожи.

– Да не мели ты вздор, девочка. Кто, как не американцы украли у нас нашу землю однажды? А потом, при Папе Доке пытались снова. Иностранцам по ночам здесь гулять не надо, можно и костей не собрать. Из разных мешков.

– С тобой будет не так опасно.

– Ни за какие коврижки. Рашель, тебе ещё жить да жить, Уэйду тоже есть, чем заняться, пусть служит лоа. Да поймите же вы, наконец, Бизанго – это зло, это «дьяб». Не связывайтесь с ними.

– Мы просто хотим глянуть, как они это делают.

Эрар молчал. Он давно отвык спорить. Обычно, когда другие высказались, он парой кратких фраз излагал свою волю и просто ждал, когда будет «по его».

Но в тот вечер последнее слово осталось за Рашелью.


Нас, конечно, огорчило нежелание Симона стать нашим «Вергилием» в аду Бизанго, но очень скоро мы убедились в том, с какой охотою гаитяне обсуждают таинства этих сект, Шанпвель или Бизанго (в устах многих эти два названия были синонимичны). Не знаю, как Рашель, а я не ожидал такой откровенности. В ближайшие дни после нашей встречи с Эраром мы узнали массу интересных вещей про то, как едят детей и превращают в свиней ни в чём не повинных граждан. Судя по всему, клеймо сатанизма приросло к репутации Бизанго всерьёз и надолго. Вот почему рассказ молодого жителя прибрежной деревни Аршайе мы выслушали с особым вниманием. Мужчину звали Инар, ему было двадцать пять, когда он стал членом Бизанго в 1980-м.

Инару с детства твердили, что ночью гулять опасно, обостряя любопытство ребёнка. Поэтому однажды ночью он прикинулся спящим, а затем тайком от матери улизнул из хижины и направился туда, где гремели барабаны. У ворот его встретил часовой, с которым он оказался знаком. Пока они дружески болтали, к ним подошёл не кто иной, как сам «президент» с предложением выпить. Он тоже оказался знакомым, и пригласил Инара в ряды сообщества, тут же распорядившись инсценировать его «поимку». Посвящённые выстроились в ряд по команде. Инар кое-как повторял их действия, не зная ни жестов, ни слов песен. На фоне красно-синих балахонов с блёстками он выглядел белой вороной. По его словам, ему предстояло «поменять кожу».

Грянули барабаны, зазвучали песни. Страсти вокруг новичка накалялись, жуткий тип, размазывая по роже слёзы и кровь, орал про «козлика в центре дома», которого ему не терпится «словить». Инар понимал, что речь идёт о нём. Он слушал песню, затаив дыхание. Тогда-то и снизошёл на него добрый дух, прибавив сил и мистической прыти перед решающим испытанием. Инар успел броситься в сторону за мгновение до того, как метнули первый аркан. Свет погас, и в сетях оказался тот, кто стоял рядом. Попытку повторяли неоднократно, и каждый раз пойманным оказывался кто-то из своих. Смекнув, что молодого человека поймать не просто, для его «ареста» главари послали сразу трёх «королев». И таки схватили. Завязав пленнику глаза, Инара поставили перед крестом Барона Субботы для разбирательства его дела. Как только милосердный Барон признал его невиновность, из уст подсудимого вырвалось:

Крест победный, праздничный крест,

Я пред тобой невинен…

Впечатлённые столь высоким благоволением, руководители ускорили процесс приёма, завершив необходимые процедуры за одну ночь. Отныне Инар обладал правом доступа в любое собрание на этой территории.

Имея допуск, неофит Инар вскоре убедился, что Бизанго отнюдь не является сборищем нечестивцев, которым его пугали в детстве. В рядах организации царили взаимовыручка, своим там было безопасно. Ночные вылазки, которых так боялась его мать, на самом деле оказались операциями по задержанию действительно опасных для общества личностей. «У нас в деревне убивает не односельчанин, а то, как ты себя ведёшь», – так сформулировал моральное кредо своей организации гаитянин Инар. Чтобы избежать неприятностей в ночи, прохожему, случайно столкнувшемуся с Бизанго, следует почтительно преклонить колена и закрыть ладонями глаза. Можете сами убедиться, в такой позе вас никто не обидит.

Инару дали понять, что при случае он может обращаться за помощью. Если заболеют члены его семьи, общество с удовольствием одолжит на лекарства. Проблемы с полицией также найдётся кому решить, если, конечно, ты невиновен. Но всего важнее – защита от врагов. Например, тебя оклеветали и ты вылетел с работы – имеешь полное право получить контрибуцию с того, кто распускает сплетни. «Если чей-то язык мешает тебе жить, ты можешь лишить жизни его обладателя», – рассуждает бизангист Инар. Достаточно спросить разрешения у «императора» с дальнейшей выдачей клеветника на нужды сообщества. Рассмотрев дело, император выдаёт ордер, повелевая доставить истца и ответчика под стражей. Стоп! С этого места рутина становится фантастикой. Дело в том, что оба предстают перед судом не во плоти, а так сказать виртуально, в воображении. И всё происходящее кажется сном. На суд препровождают не стражники, а некая магическая сущность, состоящая в обществе наравне с простыми смертными. Она чародействует. Теперь оба, истец и ответчик, заболевают, и на пороге смерти душу каждого из двух – ти бон анж, изымают для допроса. Если она у тебя чиста, ты не умрёшь. А душа обидчика останется там, куда её забрали, и на другой день в постели найдут кор кадавр, то есть труп. Выдача или «продажа» своего врага сообществу – дело щекотливое. Ведь если на суде его признают невиновным, виновным в клевете окажешься ты.

Откровения Инара, особенно на тему «скупки» орденом должников и обидчиков, помогли нам состыковать два ранее непонятных конца главной загадки. На одном было дело Нарцисса, с его упоминанием «хозяев этой земли», тайных трибуналов и порошка, который вывел его из могилы. На другом – структура Бизанго, связанная с оккультным подпольем Западной Африки, с развитой токсикологией, судебно-карательной системой – влиятельный орган общественной жизни. На основе разговоров с Инаром вырисовывался образ, прямо противоположный страшилкам, которыми нас потчевал Эрар. Насколько являлось правдой то, что рассказывает Инар – определить самостоятельно было нам не по силам, а посему мы снова прибегли к помощи Бовуара. Молодой человек воспитывался в семье у Макса, значит, ему можно доверять. Мы регулярно общались с ним десять дней кряду, и в доме Макса и храме в Мариани. Мы сблизились с Инаром, который обещал нам организовать посещение ближайшего собрания Бизанго, когда нас вызвал к себе Эрар Симон.

В обычном месте – на углу у кинотеатра – в этот раз Эрара не оказалось, зато мы застали финал «Индианы Джонса: В поисках утраченного ковчега»[182]. Звуковая дорожка была ни к чёрту, но зрение возмещало зрителям слух: вспыхивавшие на экране яркие картинки вызывали у местной публики мгновенную реакцию. Финальная сцена, где духи, вылетая из скинии, превращают нацистов в желе, повергла публику в шок. Крики: «Шухер, оборотень!» сопровождались ором в адрес присутствовавшей в кинозале девушки «в положении», которой надо беречься. Всем надо повязать запястье левой руки ленточкой, а то… Происходящее в зале затмило спецэффекты Джорджа Лукаса. Безумие толпы выплеснулось на улицу, где нас окликнул едва слышный сиплый посвист Эрара. Оказывается, он тоже сидел в зале и фильм ему понравился, особенно сцена со змеями в египетской гробнице.

– Такое выдержит только тот, в ком от рождения есть змеиная кровь, – сказал он нам со знанием дела. – Иначе, это какая-то тайна.

Далее он пояснил, что, освободив разум от тревог, его можно предоставить сущностям, которые помогут творить чудеса, показанные в фильме.

– Только дурак, – добавил он, сделав нарочитое ударение на этом слове и изобразив подобие улыбки, – рискнёт плясать на челюсти живого льва.

Ему, разумеется, уже донесли про нашу поездку в Аршайе, про Инара и приглашение на шабаш Бизанго. Обдумывая его изящную аллегорию, которой он ласково припечатал нас с Рашелью, я отошёл к свежевымытой стене, на которую дружно мочились возбуждённые кинозрители.

– Ну что за белый? Отливает в переулках – а я и не знал! – поддел он меня, когда я вернулся к его побитому джипу. – Итак, друзья мои, вижу, что дом старика Эрара снова становится приютом для злодеев и проказников!

Продолжая хохотать, Эрар нырнул во тьму, выйдя из-под света фонаря. Мы последовали за ним. Он шагал, опираясь на деревянный меч как на посох, прекрасно ориентируясь в лабиринте глинобитных избушек. Несмотря на поздний час и безлюдье, отовсюду долетали звуки – шёпот, детский плач, скрип несмазанных ворот. Чем живут эти люди под соломенной крышей, думал я, неужели хватает скудных плодов их чахлых огородов? В верхушках пальм шелестел ветер с океана, а от земли шибало людскими нечистотами, помоями, гнилыми фруктами. Остов дохлого мула дрожал. Кишел крысами, прибежавшими на пиршество.

– Наше почтение!

Эрар подошёл к высоким воротам и три раза ударил в них своей клюкой. Ответа не последовало. Тогда он постучал снова, повторив традиционное приветствие. Послышался шорох, но ему снова не ответили. Затем женский голос спросил, кто нужен. Эрар велел позвать соседа, живущего на другом краю жилищного комплекса. Он подробно объяснил, где и как его найти, но тётка за воротами отказалась. Тогда наш вожатый распустил язык, и оба принялись собачиться на всю улицу. Среди угроз фигурировало и coup l’aire – порча.

– Да заткни ты хайло, баба! – разошёлся Эрар. – Подуть кое-чем, чтоб отвяла и откинула копыта? Или зайти и дать в зубы, чтобы на сторону мордоворот?

Внезапно вмешался третий голос, щёлкнул стальной засов, и высунулась косматая голова старика. Когда женщина увидела, кому нахамила, её словно бы укусила змея. Эрар благородно её простил, и мы вошли на территорию жилмассива. Жилища были окутаны тьмой, но банановая аллея вела к храму, где горели лампы, а перед входом толпился какой-то народ. На отдельном стуле восседал мужчина с жестянкой в руках. Наше появление совпало с пронзительным свистом, к нам приблизились «дружинники». Почтительно поприветствовав Эрара, они удалились так же внезапно, как возникли.

Нас окружало человек двадцать пять с отстранённым видом. Прямо возле столба было три свободных места. Эрар велел нам сесть, а сам снова скрылся в банановой аллее. Вскоре вышла грузная женщина, от неё исходил аромат гаитянской кухни – перцовых зёрнышек, орехового масла и базилика. Она разносила крохотные, не более наперстка, чашечки с кофе, крепким и густым как сироп. Двое юнцов напротив нас сидели за барабанами. Рашель извлекла бутылку рома, и трижды прыснув на столб пото митан, сделала глоток. По рядам собравшихся прокатился ропот одобрения.

Дворик не отличался от тех, в каких я бывал ранее. Возвышение по центру, три расписных стены, жестяная крыша в гирляндах флажков и портретиках Клода Дювалье. Три двери, ведущие в святилище храма, два выхода – в один мы входили, и открытый коридор с другой стороны, куда удалился Эрар. Все скамейки были заполнены, а люд всё подтягивался – хмурые мужчины, собранные женщины. Опрятно одетые. Хлопковое бельё здесь стирают вручную на речных камнях, просушивают на ветвях, гладят утюгом на углях и посыпают тальком. Как обычно, женщин было больше, чем мужчин. Многие приносили кастрюли с едой и быстро ставили их на печку в дальнем углу двора.

Но были там и аксессуары, ранее мною невиданные: скатерть, которой покрыто подножие столба, обилие тканей чёрно-красной расцветки, чей символизм я начинал понимать. Красное и чёрное – цвета революции. Белую полосу французского триколора оторвали, а синяя почернела при Франсуа Дювалье и стала цвета ночи, и рядом с ней красный – цвет крови, цвет новой жизни, цвет мятежа. Со стен смотрели портреты дьяба, то есть, дьявола. Он высовывал язык, пронзаемый кинжалами и стрелами молний. «Язык твой – враг твой», – поясняла размашистая надпись красным по белому. В другом месте теперь уже аккуратным готическим шрифтом красовалось: «Уважаешь ночь – соблюдай порядок». Внутреннее убранство места, куда мы попали, дополняли статуэтки Чёрной Девы – Эрзули Дантор и, само собой, Барона Субботы. В подножие столба пото митан был вмонтирован человеческий череп в парике из оплывшего воска, коронованный горящей свечой.

Короче говоря, читатель уже догадался, куда нас привёл неистовый противник подобных экскурсий Эрар Симон – на собрание актива Бизанго.

Рашель коснулась моей руки. Взглядом она указала мне на внушительную фигуру у выхода, которая поманила нас жестом. Мы подошли. На краю колодца сидели двое – Эрар и незнакомец.

– Итак, – объявил Эрар. – Вы находитесь там, куда так стремились попасть. Поприветствуйте президента и спрашивайте о чём хотите.

Всё произошло неожиданно. Ошеломлённые быстротой, мы не знали, что сказать. Эрар безмолвствовал, сжимая рукоять мачете.

– Что с вами, друзья мои? – тихо спросил президент. – Дьяб лишил вас дара речи?

Голос у него оказался неожиданно добрый.

– Вы месье?.. – начала было Рашель.

– С вашего позволения, мадемуазель, Жан Батист.

– Нас направил к вам мой отец – Макс Бовуар. Он служит в Мариани. Вы могли его слышать по радио.

– Мне знакома ваша семья, Рашель, ведь я тоже родом из Сен-Марка, и твой дядя может много обо мне рассказать. Но что привело вас сюда в такую темень? С отцом твоим мы сиживали за одним столом, а теперь Шанпвель принимает дочь в роли посла. Зачем пожаловали?

– Есть вещи, которые я обязана понимать как дитя Гвинеи, – сказала Рашель. Её отчёт о том, что нам удалось узнать о Бизанго, был резко прерван Эраром.

– Здесь в курсе. У человека нет целой ночи, чтобы вас выслушивать.

– В таком случае, – спросила Рашель, – какова функция женщины в рядах Бизанго?

Жан Батист не ответил, он со скучающим видом глядел по сторонам.

– Рашель, – нарочито взбеленился Эрар. – Тебе ли с таким отцом не знать, что женщины в каждой сходке пригодятся. Нашла о чём спрашивать!

– Организация, так у нас в народе говорят, может быть слаще мёда, но и горше желчи.

Президент сверкнул улыбкой.

– Полюбуйся, мой друг! Перед нами готовая королева! Ни дать ни взять, так и есть. Сладость Бизанго – это когда все за одного, а горечь – это горечь расплаты. Пока ты одна из нас, мы тебя любим. Это – сладкое. Ненависть протестантов не в счёт.

– А горькое?

– А «горькое» может оказаться горше, чем кто-то думает, – при этих словах президента Эрар многозначительно кивнул в знак согласия. – Бизанго – религия ночи. Порядок и почтение! – гласит наш девиз. Так и есть, потому что Бизанго следит за порядком. Что до почтения к ночи, ты помнишь, чему тебя учил отец, Рашель? Что ночь не твоё время суток, и ночная встреча со шанпевелем не сулит ничего хорошего. Ночь принадлежит дьябу, и глазам людей без греха в ней смотреть не на что. В кромешной тьме шныряют разве что воры и злодеи, а детишкам по ночам на улице не место. А вот взрослых в это время суток наказывают за проступки.

Президент поднял взгляд на стоявшую перед ним девушку.

– Однако мне пора, – извинился он. – А ты оставайся, потанцуй с нами. А завтра жду вас в гости к себе, в Сен-Марк.

Грянули барабаны, и группки танцоров пустились в пляс, соперничая друг перед другом в мастерстве и экспрессии. Появление Жана Батиста привело их в чувство, и они образовали стройный хоровод. Синхронным изгибам и наклонам танцующих отвечал хор, славивший Легба – покровителя перекрёстков. Далее последовали славословия по адресу других божеств. Прозвучали имена Карфура, Айзана[183], Гран Бва и Собо[184].

Бросалось в глаза сходство этой церемонии с любой другой. Женщины суетились, а старики в плетёных креслах пускали по кругу бутылку рома, приправленного кореньями и зерном. Песни и пляски не смолкают уже час, а духи всё не сходят. В районе одиннадцати президент издал крик, на которые ответили все до одного.

– Кто с нами…

– Остаются!

– Кто не с нами…

– Те – на выход!

– Шанпвель захватывает улицы! Чужим на них не место! Бесшумные твари, ночное зверьё, шкуры меняем!

Мужик с верёвочной опояской, похожей на патронташ, выскочил из тоннельчика, размахивая кнутом, и встал на страже у выхода. Дверь захлопнулась, и народ сгрудился во дворике.

– Пушка стреляет семь раз!

Снаружи истошно задудели в морскую раковину. Затем послышалось семь ударов хлыстом фвет каш. Вокруг столба снова засновали танцоры, выстраиваясь в шеренгу по сигналу железного свистка. В одной шеренге стояли мужчины, облачённые в одинаковые тёмно-красные одежды, а напротив женщины в красной робе до пят.

Женщина с высоким и жалобным голосом пропела торжественное приветствие всем высшим чинам организации. По мере перечисления каждый из них выходил и становился в отдельную шеренгу: секретарь, казначей, бригадир, исполнитель, суперинтендант, королева номер один, номер два, номер три – в большинстве своём титулы мне неизвестные. Напряжение снял внезапный пронзительный свисток. Послышался смех. Пока начальство раскланивалось, рядовые члены разразились песней. На сей раз обошлось без барабанов:

Служу я добру, служу я и злу,

Мы все служим этим и тем.

Вай-оу!

А если тронут меня,

Я духов, смотри, напущу.

Затем грянула песенка – предостережение под щёлканье кнута и свистульку:

И ты молчи, как я молчу!

Проболтаюсь – ей-богу, язык проглочу.

Не успели её допеть, а из боковой двери пожаловали трое гостей. Один из них – секретарь, держал свечу и мачете. На нём была чёрная шляпа с накомарником в блёстках. Рядом шагала женщина, одетая в зелёное с красным, видимо, одна из королев. Третья шла позади, на её голове покачивался миниатюрный гробик. Остальные гости образовали процессию и двинулись по кругу вокруг столба, повторяя назойливые фразы псалма. Когда шествие остановилось, женщина возложила гробик на лоскут красной материи. Прозвучал приказ выстроиться в линию. Президент, секретарь и королева парадным шагом прошли весь притвор храма. Обернувшись по-военному «кругом», таким же чеканным шагом приблизились к гробику.

Жан Батист-президент, в сопровождении двух адъютантов, торжественно объявил открытие ассамблеи:

– Во имя Отца и Сына и Святого духа, объявляю начало заседания. Секретарь, вам слово!

Не выпуская мачете, секретарь достал свободной рукой потрёпанный блокнотик:

– Гонаив, 24-го марта 1984 года, – выкрикнул он без микрофона. – Очередная сессия! Всею силою великого Иеговы и земных богов, дьявольской властью духа-наставника Саразена, и по воле всех незримых войск, мы повелеваем развернуть наши флаги! А сейчас мы имеем честь вручить молоточек нашему президенту, чтобы его удар ознаменовал праздник на славу. Зажечь свечи!

Один за другим члены собрания, покинув строй, само смирение, выкладывали у гробика свои скромные пожертвования, чтобы взять себе свечку. Вскоре матовым светом этих свечей озарился весь двор, и снова послышалось пение. Каждая из песен, а их было три, красноречиво призывала к сплочённости. Первая ставила важный вопрос:

Президент, говорят, ты могуч!

Здесь, с тобою волшебная сила!

Ну а если вдруг выползут гады,

Заграбастают в лапы добро…

Кто же вытащит, если ко дну мы пойдём,

Не тонка ли та ветвь, где сидим мы рядком?

Следующая песня была ответом на жалобные ноты, прозвучавшие в первой:

При нашем президенте ничего нам не грозит,

При нашем президенте нас никто не поразит,

Когда мы голодаем – мы голодаем все,

Одежды не хватает – едины мы в беде.

Нам не страшны лишения, у нас есть президент.

Третья песня отличалась особой дерзостью, прибавив жару, солисты затопали ногами, вздымая облако пыли:

Нет, не желаю умирать я за такой народ,

А деньги дьяволу отдам – пускай берёт.

Чем за такой погибнуть люд,

Пусть лучше Дьяб меня сожрёт!

За Дьяба – да, но нет, не за народ!

Напряжённость в толпе снова возросла, и президенту пришлось для порядка стукнуть мачете по бетонному основанию столба. По его команде тот, кого представили казначеем, пересчитал взносы и торжественно объявил общую сумму: шестнадцать монет, шестнадцать гурдов[185]!

Порядка пяти долларов.

Президент католической молитвой благословил пожертвование, рассчитывая на божью поддержку его организации. Едва он смолк, сразу грянула новая песня под замысловатый ритм барабанов, один из которых лежал на земле горизонтально. Барабаны затихли, и внимание гостей вновь сосредоточилось на президенте, который, стоя у волшебного столба, утешал напуганного младенца. Вскоре к его увещеваниям, почтительно и нежно, чтобы не мешать лидеру, присоединились рядовые члены:

Бросают сеть на рыбу-фиш,

А в ней запутался малыш –

Ну разве не обидно!

Мамаша стояла рядом, по её щекам ручьём текли слёзы умиления. Жан Батист обошёл с нею пото митан по кругу, затем, подняв ребёнка над головой, благословил им четыре стороны света.

Пока он так делал, гости дружно умоляли его:

Ребёнка пощади, мы молим, президент!

Дитя спаси, мы молим, президент!

Жизнь сохрани, мы молим, президент!

Верные шанпвелевцы окружили президента сомкнутым кольцом. Каждый поочерёдно окунул ребёнка в тёплую ванну из целебных трав. Закончив лечебную процедуру, активисты Бизанго до зари плясали под барабаны.

При свете дня всё потаённое теряет очарование и выглядит проще. Жара и полчища мух – вот всё, о чём мы думали в ожидании Жана Батиста на набережной Сен-Марка. Страшную истории Бизанго заслонили смолёные сети на берегу моря, запах рыбы, смешанный с городской пылью.

Никто не приносил детей в жертву. Никого не превратили в свинью. Не говоря уже о радушном приёме неожиданных гостей, то есть нас. Наше впечатление от собрания? Дисциплинированные, ответственные, даже набожные люди состоят в организации, чьё устройство на сельском уровне пародирует военно-административную систему французов. Либо иерархия Бизанго носила чисто символический характер, либо нам показали не всё.

Первую половину дня мы планировали наводить справки про Жана Батиста у дяди Рашель, бывшего префекта в городе Сен-Марк. Дядю звали Робер Эрье – добродушный и щедрый человек, ныне крупный землевладелец, лидер местной буржуазии, уважаемый всеми слоями населения. Будучи не в курсе положения, занимаемого Батистом в иерархии Бизанго, дядя хорошо знал его лично. Робер устроил Жана на работу к себе в префектуру, шофёром. Будучи опытным водителем, Жан Батист вёл себя тихо и скромно, среди местных крестьян большим авторитетом не сказать, чтобы пользовался. Я промолчал, но меня поразила такая двойная жизнь руководителя могущественной организации. А между тем, в колониальную эпоху многие народные вожди оставались на должности кучеров, чтобы шпионить за господами.

Беседа с бывшим префектом помогла разобраться в сложных отношениях государственного чиновника с традиционной общиной. Пусть ему не было известно, какой пост занимает Жан Батист, но о деятельности Бизанго он был осведомлён подробно. Как префект, он был обязан быть в курсе того, что творится во вверенном ему округе. Но как официальное лицо, он не осуждал и даже не оценивал действия местных общественных активистов. Они вместе выпивали и без проблем общались. Префект на многое закрывал глаза, а за это регулярно снабжался полезной информацией, которую было бы сложнее получить иным путём. Ни одно мероприятие не проводилось без ведома префекта. Эрье считал такое сотрудничество знаком взаимной вежливости, а не доказательством того, что он якобы подчинялся Бизанго, подчёркивая, что на своём посту он никогда не вмешивался в деятельность организации. Более того, он не видит в этом необходимости. Столь гладкие взаимоотношения представителя городских властей с традиционными лидерами местной общественности – не его личная инициатива. В этом мне ещё предстояло убедиться. Они продиктованы самим устройством системы управления Гаити.

Гражданское правительство подразделяется на пять департаментов, каждый из которых, в свою очередь, делится на пять округов, каждым из которых руководит префект, назначаемый непосредственно президентом страны. Каждый округ, их всего двадцать семь, состоит из коммун, имеющих своего мэра, которому помогает сельсовет. Земля, прилегающая к деревне, разбита на определённое число участков.

У военных также имеется сходное устройство управления землями, отвечающее их задачам. Важно отметить, что военная и гражданская система сходятся на низовом уровне местного управления, в селе. В сельской местности сосредоточено не менее 80 % гаитянского населения.

Парадокс такой системы управления связан с ролью чиновника в иерархии её обеих ветвей. Видный антрополог Джерри Мюррей[186] подчёркивает, что «участки» обладают автономией от «райцентра». Крестьянин куда более зависит от соседей и многочисленной родни, нежели от вышестоящей администрации, представляющей его интересы. Иными словами, ни военная, ни гражданская власть не могут влиять на то, что происходит в тех глинобитных хижинах, где рождается, живёт и умирает большая часть островитян. Степень их влияния зависит от человека, избираемого внутри общины, и все контакты с метрополией осуществляются через него. Он – единственный источник информации – глаза и уши государства. Разумеется, он информирует, но весьма своеобразно.

Несмотря на полномочия, полученные свыше, основой его власти служит не официальный статус, а взаимопонимание с ним односельчан. Он принимает решения, но с учётом интересов подчинённой ему народной массы, без чьей поддержки он бессилен. История показывает, что все попытки властей предержащих заменить на этом посту вудуиста, с трудом разбирающего буквы, грамотным протестантом[187] – неизменно терпели неудачу.

По закону, председателю местной общины полагаются помощники, но как подчёркивает тот же Мюррей, «соприкасаясь с реальной жизнью, контроль за исполнением государственных решений меняется от одной местной общины к другой, поскольку тем, кому поручено его осуществлять, реалии народных обычаев знакомы досконально». Поэтому нездешняя законность неминуемо подчиняется местной традиции. То есть, любое решение городской власти доходит до крестьян только через их человека, председателя.

Кто же он – этот «участковый» председатель? Прежде всего, он – свой, крестьянин из местных. Земледелец, многоженец и язычник, чьи жизненные интересы и принципы предельно далеки от таковых городского бюрократа. Получая символическое жалование от властей, он полностью зависит экономически от своей земли, полагая себя вправе, чисто по-африкански, использовать в своём хозяйстве бесплатную рабочую силу.

Которой его охотно снабжают земляки, в благодарность за то, что он для них делает на казённом посту. Ведь его обязанность – разрешение конфликтов и вынесение негласных судебных решений, которые, тем не менее, не остаются без последствий для истца и ответчика.

Столичные власти могут меняться, а участковый остаётся единственным авторитетом на доверенной ему территории рекордное количество лет. Подлинной угрозой его положению исходит не из дворца в Порт-о-Пренсе. Она – в утрате доверия простых людей вокруг него.

Короче говоря, в фигуре председателя сходятся два мира, образующих гаитянскую действительность. Сам он – член патриархальной общины, и в ней его люди. А посему, немаловажно было узнать от дяди Рашель, что в большинстве случаев президентом тайного общества Бизанго и есть не кто иной, как участковый, председатель местной общины.

Мы изумились, увидев Жана Батиста в мундире капрала. За рулём военного джипа его было трудно отличить от тех солдат, что проверяют паспорта на дорогах, пока их напарники дрыхнут, положив голову на стол. Впрочем, стоило нам войти в дом, к нему вернулась невозмутимая степенность прошлой ночи. Беседа текла свободно, и с каждым ответом на вопрос устрашающий фасад Бизанго осыпался на глазах.

– Тот ребёнок? Случайно не повезло ему. Дети – сущие ангелы. Они в принципе не способны на дурной поступок, и мы их не трогаем. А малышке просто не повезло, её заколдовали по ошибке. Нашим коллегам из соседней группировки была нужна не она.

– А кто же?

– А вот это уже сугубо личное дело наших коллег.

– Значит, выбор может пасть на кого угодно?

– Ни в коем случае. Во-первых, надо понять, что Бизанго не терпит анархии. Все работают на своём месте. В том числе и правосудие.

Жан Батист перечислил степени каждого члена. Руководство это: император, президенты, три королевы, вице-президент. Верхушку можно назвать своего рода «генштабом». Существуют ещё и королевы воздуха, некая «ведущая королева», она же обычно супруга императора. Список менее важных должностей походил на французский: премьер, советник, адвокат, секретарь, казначей, суперинтендант… Военные звания: генерал, принц, бригадир, майор, снова какой-то шеф-детант и солдат.

В конце списка притаились самые интересные должности – палач, который обязан обеспечивать большинство голосов по принятию решений, ловец или охотник, чья задача доставка виновных на суд, и часовой или страж, пресекающий проникновение нежелательных элементов на закрытые мероприятия.

По словам Жана Батиста, здешнее отделение одно из дюжины в регионе Сен-Марк. Каждым из них руководит президент-основатель, он же император. Иногда другим представителям иерархии позволяется создавать автономные ячейки под эгидой верховного правителя. Важнейшим принципом является незыблемость границ, и в случае необходимости серьёзные споры решает императорский совет, которым в свою очередь руководит избранный император всего региона.

Целью деятельности Бизанго, как неоднократно подчёркивал Жан Батист, были поддержание ночного порядка и уважения к этому времени суток. Кроме того, оно гарантирует защиту семьям участников, а по мере посвящения в рядах организации оказывается всё население региона.

– Для больных и неимущих это сущая благодать, поскольку мы таким помогаем бесплатно, – пояснил Батист. – Но и кнута без пряника не бывает. Если что нарушишь, и обществу не по нраву – пожалеешь.

– Вы имеете в виду нарушителей спокойствия, или кого попало?

– Кого попало? – Ни в коем случае! Всё делается по справедливости. Допустим, кто-то находился на улице в неурочное время и его заколдовали. Почему? Потому что ему там нечего делать в такой час. Заколдовали, но не сильно, в виде предупреждения на будущее. Он, конечно, приболеет, но это станет хорошим уроком.

Жак пожал плечами – мол, не понимаю, как люди не понимают очевидного.

– Но если кто побеспокоит одного из наших без повода, и его вину докажут, то ему мы укажем на место, чтобы не рыпался. У нас тоже имеются свои рычаги воздействия.

– В этом арсенале, – пояснил он, – есть как заклинания, так и порошки, украдкой наносимые на спящую жертву. С этой целью палачи подстраивают ловушку в местах, где жертва бывает часто. Порошок, рассыпанный в форме креста, как вам известно, опасный капкан для малого ангела-хранителя ти бон анж, а без него гаитянину не спастись. Помиловать виновного может только президент, и лечение обойдётся недёшево.

– Говорят, будто мы едим людей, – сменил тему Жан-Батист. – Да, едим, но не в кулинарном смысле. Мы пожираем дыхание жизни.

– Эрар говорил, что вы и не такое можете.

– Комендант может говорить, что хочет.

– Он сам себе тайное общество, – пошутил я, припомнив разговор на Петит Ривьер в Арбоните. Ответной улыбки не последовало.

На наших глазах происходило что-то непонятное, не был ли в этом замешан Эрар? То, как он живописал нам Бизанго, шло вразрез с тем, что мы видели на собрании, куда он же нас и привёл, представил Жану Батисту и всю ночь наслаждался происходившим.

– А когда обычно ваши кого-то похищают? – спросила Рашель.

– По ночам, – быстро ответил Батист, затем, подумав, добавил. – Хотя заклятье может настигнуть и днём. Как только станет известно, что кто-то болтает лишнее. Если это тот, кто общается с белыми или докладывает шишкам в верхах о том, чем мы тут занимаемся. Он, конечно, попробует скрыться, но его всё равно найдут. И кое-кому придётся дважды пройти сквозь землю – провалиться и выскочить обратно.

– В виде зомби? – спросил я напрямик.

Жан смерил меня взглядом.

– Каждого злодея ждёт наказание. Недаром поётся… – Его высокий голос снова перенёс нас в ночной Гонаив:

Человека пришибли

И зомби забрали[188]

Припахали – и пашет.

Не кричи, Шанпвель!

Я молю, не кричи!

Человека пришибли

И в зомби забрали…

Работай, зомбуля…

Зомбуля, трудись!

Последние слова Жан пропел, едва сдерживая смех.

– А как поступают с ворами? – спросила Рашель.

– Факт воровства необходимо доказать. Всегда. Получив жалобу, мы приступаем к расследованию. Если факт подтвердился, мы ставим капкан. Проворовавшийся Шанпвель вылетает из организации пробкой.

– Но он может бежать? – спросил я, вспомнив рассказ Инара про то, как ему удалось улизнуть.

– Тому, кто виновен, бежать некуда. Мы отыщем его на краю земли, или на горной вершине.

– А за океаном?

– Да хоть на улице Нью-Йорка.

– Но здесь, на вашей земле, этим занимается участковый?

– Здесь да, впрочем, как и везде. Большинство преступлений совершается ночью, а это наше время. Участковому положено быть в курсе, и мы его информируем. Он в любом случае узнает, что и как. Если изобличённый преступник скрывается на чужой территории, а мы пришли за ним, тамошний участковый не станет вмешиваться в наши дела. Тем более, участковый, как правило, и хунган и президент Шанпвеля. Днём он носит мундир, а ночью меняет кожу.

– Тарелке нужна ложка, а ложке тарелка, – произнесла Рашель. И в её словах послышалось эхо слов, некогда произнесённых Марселем Пьером.

Жан снова засмеялся в ответ.

– Друзья мои, то, что вам показали – верхушка айсберга. Действо прошлой ночи не более, чем тренировка отдельной ячейки. Такие встречи проводятся раз в два месяца. А вот на будущей неделе состоится областной съезд всех секций Сен-Марка в честь открытия нового филиала. Сочту за честь, если вы составите мне компанию.


Змей и Радуга


XI.  Зора, зомби и маруновщина | Змей и Радуга | XIII.  Сладка как мёд, горька как желчь