home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XI. Зора, зомби и маруновщина

Змей и Радуга

Дело происходило на плантации возле Лимбе[155] в 1740-м году. Пострадавший и сам вначале не заметил, как ролики тростникового пресса обагрила его собственная кровь. К моменту, когда истошный вопль, похожий на детский крик, вынудил возницу перерезать кожаные поводья, связующие лошадь с мельничным воротом, рука уже была раздавлена по плечо, и кровь успела смешаться со сладким соком тростника. Рабам к боли не привыкать, но ту, что он чувствовал сейчас, заглушала невыносимая ярость бессилия. Здоровой рукой он колотил по прессу, и отпрянув назад, всею силой жилистого тела вырвал из механизма кровоточащий обрубок. Начавшийся бред уносил его к родным берегам Африки. Он увидел королевские земли племён Мандинго[156] и Фула, громадные города и крепости Гвинеи, просторные рынки, кишащие торговцами со всей земли, и святилища, на фоне которых жалкие молельни французов выглядели смехотворно. Он не замечал, как верёвочным жгутом остановили кровотечение, не расслышал, как мачете со свистом завершил ампутацию руки. Он ощущал только монотонный звук, возникавший где-то глубоко. Поднимавшийся по окровавленным ногам, глухо отзывавшийся в пустом желудке, чтобы вырваться странным криком из его собственных уст, казавшихся чужими. Гневный вопль через стиснутые от накопившейся ярости зубы, призыв к мести, не за себя, а за всех отнятых у Африки людей, брошенных в Америку обрабатывать земли, украденные белыми у индейцев.

Франсуа Макандаль мог бы просто умереть, но раб из племени Мандинго был незаурядной личностью. Ещё до того как стать калекой, он был вожаком невольников на северной окраине Лимбе. Днём он терпеливо сносил зверства надсмотрщиков, брезгливо испепеляя взглядом налитых кровью глаз орудия пыток – узловатый верёвочный кнут или жгут из бычьего пениса. А по ночам блистал красноречием перед собратьями по несчастью, ободряя сказками о Гвинее самых отчаявшихся. Завороженно слушавшие рабы норовили сесть ближе, а женщины боролись за право провести с ним ночь. Такова была сила проповедей Макандаля, позволявших ему и соратникам заглянуть в будущее. Хладнокровие во время несчастного случая на мельнице лишь подтвердило то, о чём многие и так давно догадывались – Макандаль бессмертен. Только белые не видят, что перед ними непобедимый посланец богов.

Увечье даровало невольнику свободу передвижения. Непригодный для работы в поле, он был назначен пастухом, каждое утро выгоняющим скот на горные пастбища. Никто не знал, чем он занимается вдали от плантаций. Одни говорили, что он собирает волшебные растения, сродни тем, какие произрастают в Африке. Другим мерещилось, что он ищет прежних хозяев здешних мест из сказаний. Исполинов, от чьих подземных шагов дрожит земля. Одно было ясно: Макандаль бродит там не один, потому что горная местность давно служит убежищем для тысяч беглых рабов, за чьи головы назначена премия. Для тех, кого окаянные французы прозвали «марунами»[157].

С первых дней порабощения жестокость колонизаторов не уступала их богатству. Для экономии тростника раб трудился в наморднике. Пойманным беглецам подрезали сухожилия. Клеймение калёным железом, порка до смерти, изнасилования и убийства были нормой, и за малейшую провинность человека могли повесить на воткнутом в ухо гвозде. Мельничные жернова рабовладельцев крошили людей вместе с тростником, унося до 18-ти тысяч человеческих жизней в год. Современному человеку порой трудно поверить в исторические факты жестокости белых. Один африканец провёл в кандалах четверть века. Какой-то помещик славился тем, что постоянно ходил с молотком и гвоздями, прибивая к деревьям оторванные уши своих жертв. Другие виды пыток включали: спрыскивание кипящим тростниковым сиропом, зашивание ртов медной проволокой, кастрацию и уродование мужских и женских гениталий, закапывание в землю живьём, оставление смазанных патокой жертв на съедение муравьям, спуск под гору в бочке, усеянной гвоздями изнутри. Рабам в задний проход напихивали порох, и потом поджигали – занятие столь тогда популярное, что от него осталась присказка: «[разобраться на славу], чтоб у негра искры из задницы летели». Истязание рабов происходило столь систематически, что возник целый «профсоюз» палачей, получавших за свои услуги законное жалование. Сжечь человека живьём стоило всего шестьдесят французских фунтов. Вешали за тридцатку, а заклеймить и отрезать уши стоило всего пятерик.

Такое варварство было не исключением, а нормой, и присутствие в этом аду индейцев и неимущих из числа белых, попавших в рабство по контракту, едва ли могло заметно охладить ярость этой чисто африканской «обиды». Принудительный труд был основой экономической системы, не знавшей расовых ограничений. Плантации расползались подобно гангрене. Индейцы вымирали, а приток белого отребья не покрывал недостаток рабочей силы. И тогда её закупали в Африке, не из-за цвета кожи, а потому что там она была дешёвой, её было много, и люд доставался работящий. Европу, которая без раздумий вешала ребёнка за кражу яблока, беспокоила работоспособность, а не происхождение чёрных и белых рабов, которыми были набиты зловонные трюмы плавучих тюрем. Рабство возникло не из расизма, скорее расизм стал последствием рабовладения. На заре колониализма, когда европейский купчина только осваивал заморские края, цвет кожи производителя имел для него не большее значение, чем для коренных африканских тиранов, в чьём распоряжении находились тысячи невольников, которыми они были готовы поделиться за приемлемую цену. Всё это, конечно, не имело значения для мужчин и женщин, чьи цепи гремели в порту Сан-Доминго. Они-то знали, какого цвета лицо их врага.

Постоянные унижения и пытки не оставляли рабам шансов на перемену участи. Кто-то искал облегчения в членовредительстве, женщины шли в наложницы к рабовладельцам и вытравливали детей, зачатых от «коллег» по цвету кожи и несчастью, спасая не родившихся чад от неминуемого рабства. Другие мгновенно обретали свободу, лишая себя жизни. Но были и те, кто бежал на волю под покровом ночи. Одних подкармливала родня, и они скрывались неподалёку. Другие, особенно квалифицированные работники с хорошим креольским, уходили в города, где, выдавая себя за вольных людей, мулатов, терялись в безликом столпотворении базаров и доков. Единицы, дойдя до испанской границы, минуя саванну и горы, скрывались во всё ещё густых лесах. Их, как заплутавшую скотину, разыскивали и отлавливали охотники с собаками, получавшие за это плату[158]. В случае поимки беглецов ожидала порка и покаяние за «неподчинение божьему промыслу». Раб, оказавший сопротивление, мог быть убит и растерзан собаками. В этом случае с его плеча срезали клеймо для предъявления хозяину.

Но были среди марунов и люди другого типа, такие как Макандаль, они не желали скрываться в тени как дикий зверь, или пропадать в известняковых катакомбах, которыми испещрена доминиканская земля. Африканцы, готовые взять на себя ответственность за свою судьбу, готовые не только выжить любой ценой, но и покарать угнетателей за неправедное обращение, терзавшее их соплеменников. Покидая плантации, они забирали с собой всё, что могло пригодиться на воле – мула, мачете, нож, сельхозтехнику, одежду. С таким трофеями они примыкали к шайкам в дремучих лесах центральной части острова. Опорными пунктами служили настоящие крепости со рвом и частоколом. Повстанцы пополняли запасы продовольствия сбором плодов и периодическими налётами на плантации. Если беглецы-одиночки были для французов всего лишь головной болью, то целые неподконтрольные лагеря боевиков представляли реальную угрозу стабильности на всей территории.

Ответом колониального режима был беспощадный террор. В горные районы регулярно посылали карательные отряды, чьё снаряжение требовало немалых затрат. Захваченных в этих рейдах пленников четвертовали. Однако далеко не все белые возвращались с добычей, многие угнетатели нашли в горах свою смерть, безуспешно пытаясь разрушить питательную основу подполья, недосягаемую для французов, но досконально освоенную вездесущими марунами.

В результате, к концу XVIII-го века целые регионы оказались полностью изолированы от белых. В одном из горных районов повстанческое движение просуществовало целое столетие, а марунская община в горах Баоруко[159] процветала 85 лет, пока французы не предложили перемирие, по условиям которого маруны могли жить обособленным кланом. Атаман, прибывший на переговоры, оказался маруном с сорокапятилетним стажем.

В связи с провалом карательных операций в горах, колониальное руководство переключилось на ликвидацию каналов, по которым осуществлялось снабжение повстанцев продовольствием и разведданными. Страх перед ними подталкивал власти к ужесточению законов относительно передвижения и общения крепостных. Отныне рабам было запрещено ходить по ночам, посещать соседние плантации, пользоваться лодками, и даже разговаривать промеж собой без хозяйского разрешения. Участились ночные обыски, уличённых в хранении оружия или помощи беглецам подвергали жестокому публичному наказанию. Но что могли сделать французы при статистике сто рабов к одному белому? И пусть пуще хозяйского кнута рабы боялись гнева «братских» марунов – то, что разбойники борются за свободу, не вызывало ни у кого сомнений, повышая их авторитет в глазах молодёжи. Слава марунов крепчала, а с нею росла их безнаказанность. Партизаны стали спускаться с гор, совмещая революционную пропаганду с набегами на плантации и грабежом магазинов. Согласно данным современника за 1770-й год, численность марунов выросла настолько, что жизнь на острове стала «окончательно небезопасной», и прогулка по холмам в одиночку стала как минимум неразумной.

Что и кого толкало на отчаянную разбойничью стезю, – сказать сложно, частичный ответ можно найти разве что в тогдашних метриках. Так, с 1764-го по 1793-й год было зафиксировано около 84-х тысяч новых потенциальных «маруновцев» – судя по числу объявлений о бегстве рабов в местной печати. Процент тех, кто добрался до своих, неизвестен. Как бы то ни было, само число даёт почувствовать масштабы конфликта.

В значительном количестве те, кто всё-таки сбежал, стремились покинуть проклятый остров морским путём, особенно те, кто пробыл на Гаити менее года. В колониальном отчёте упомянуто сорок три беглеца, задержанных в порту за январь 1786-го года из числа новоприбывших рабов. А уже в 1788-м году из десяти с половиной тысяч африканцев, доставленных на Кап Френсис из Африки за десять месяцев, «от рук отбилось» две тысячи. Важная деталь – примкнувшему к марунам креолу ничего не стоило раствориться в городской среде, в то время как новоприбывшим рабам, не знакомым с колониальным бытом, оставалась только одна дорога – в горы. Таким образом, большей частью партизанские отряды пополнялись людьми, максимально далёкими от цивилизации белых европейцев. Такие и в подполье на чужбине продолжали жить по обычаям родной Африки.

Тайно, иначе они бы не выжили, маруны наладили собственную систему управления, хозяйствования и веры. Разработкой этих систем занимались представители «нового класса рабов», выдвинутые невольничьей массой на передний план в течении XVIII-го столетия. В жилах этих людей текла кровь африканских племенных вождей. Они знали устные предания своего народа, часто обучались также у арабских мудрецов, были умны и порядочны от природы, знали военное дело. Каждый боец пополнял ряды повстанцев после жесточайшей проверки, по возрасту это были мужчины от семнадцати до тридцати пяти лет. Жизненный путь тех, кто входил в ряды повстанцев, был мучительным и долгим – ужасы транспортировки из Африки, каторжный труд на плантациях, который ещё надо выдержать, ищейки наёмников, которых надо перехитрить, недоедание, риск поимки и постоянная тревога. Приём в организацию был строго регламентирован. Принимали только добровольцев, тщательно проверенных, не могут ли они быть шпионами. Чёрных, захваченных во время налётов рабовладельцев, легко было вернуть в рабство, и марунов при малейшем намёке на измену ожидала смерть от рук своих. Попавший в отряд беглец вначале должен был избавиться от рабского прошлого, искромсав клеймо ножом, смоченным ядовитым соком растения акажу, вызывающим безобразные волдыри. Подвергаясь жестоким обрядам посвящения, маруны узнавали особые рукопожатия и пароли, по которым в суматохе налётов можно отличить соратника среди врагов. Далее следовала присяга на верность при свидетелях, и детальное описание того, что ожидает новичка в случае отступничества. Если внешняя секретность оберегала общину от распада, моделью внутреннего устройства служили тайные общества, в которых беглые рабы успели побывать ещё в Африке.

В колониальную эпоху роль таких организаций на западе Африки была не менее велика, чем в наше время. Особенно в прибрежных тропических лесах, чьи обитатели пополняли ряды рабов в колонии Сан-Доминго. Поразительно сходство этих сообществ с аналогичными структурами марунов. Членство строго по инициации, долгий цикл испытаний на выдержку и выносливость, и лишь потом – допуск к конфиденциальной информации: тайным символам, паролям и рукопожатиям. В Сан-Доминго эти условия были непреложны, чтобы узнавать членов своей ячейки, в остальном же организация марунов была открытой для новоприбывших беглецов. Более того, открытость служила необходимым условием её успешного функционирования. Ведь сообщества данного типа не были маргинальной прослойкой африканской культуры, напротив, они-то и являлись ревнителями и хранителями традиционного образа жизни до и после колонизации. К примеру, в Сьерра-Леоне вся ответственность за образование, этику интимных отношений, экономику, политику и здравоохранение лежит на обществе Поро. Тайные организации западной Африки сильны тем, что их деятельность определяют общественные интересы и нужды, а отнюдь не гарантия передачи власти по наследству членами родственного клана. Подобное устройство обеспечивало марунам реальную сплочённость разношёрстной публики, группировавшейся под знамёнами борьбы за свободу.

Будучи решающим арбитром по вопросам культуры, тайное общество следило за соблюдением правосудия. В описанном нами выше племени эфик этим занималось общество Леопарда, чьи трибуналы выносили приговор на основе испытания ядовитыми препаратами. Судебная экспертиза касалась всех видов одиночных и групповых преступлений, особенно, когда в деле замешано колдовство. Отсюда доскональное знание системы производства токсичных препаратов, от опытов с представителями фауны и флоры, вплоть до точной дозировки, способов применения и психологической диагностики испытуемого.

Однако эти вещества использовались не только при судебной экспертизе. Обращение со смертельными ядами – такая же общая черта панафриканской культуры, как песни и танцы. Например, в ряде регионов смертный приговор преступнику приводили в исполнение, нанося уколы копьём, чей наконечник смочен соком ядовитого растения.

В случае кончины монарха, наследник подвергался двойной проверке своих «сверхчеловеческих» качеств с помощью ядов. Если умрёт, на нём прервётся династия, и тогда трон объявлялся вакантным. Помимо колдунов-одиночек, к ядам прибегали законные правители, тщетно пытаясь очистить общество от носителей «скверны». Вожди народности казаманс в Сенегале использовали смесь на основе коры дерева тали, которое называют «деревом испытания». Среди остальных ингредиентов фигурировали молотые сердца предыдущих жертв, плюс множество добавочных, напоминающих те, что и сейчас идут в ход на Гаити: толчёное стекло, ящерицы, жабы, раздавленные змеи и останки трупов. Чан, где это месиво отстаивалось и бродило на протяжении целого года, выкатывали по праздникам на площадь, бесплатно угощая граждан его содержимым. После такого «угощения» ежегодно умирало примерно две тысячи человек[160]. Хотя с развитием работорговли власти нашли более эффективный способ избавления от ведовства. Если верить Моро де Сен-Мери[161], видному колониалисту, несколько африканских князьков заключили с купцами договор о депортации местных колдунов-отравителей именно в Сан-Доминго.

Вырвавшись на волю, Макандаль глубоко в душе затаил замысел отомстить белым. Он боялся не того, что его поймают – никто не станет гонять дорогих ищеек ради однорукого раба-калеки, а тем более него, одного из мандинго – само имя этого племени в устах рабовладельцев и так олицетворяло мятеж. Беглеца волновало лишь одно – когда и как предъявить счёт за былые обиды прежним хозяевам. Перестрелять их было бы несложно. Порох и мушкеты за условленную цену можно достать у городских вольноотпущенников. Даже с одними палками и мачете его орлы могли выжигать и разорять конюшни и мельницы, успевая позабавиться с супругой помещика до прихода войск. Но разорённые усадьбы и разграбленное добро уже не волновали Макандаля, а для воплощения в жизнь его замыслов не хватило бы ружей со всего острова. Однажды, когда Макандаля попросили растолковать приснившийся ему сон, он велел принести глиняный сосуд и опустить в него три платка. Первым был вынут жёлтый – цвет тех, кто родился на острове[162]. Второй оказался белым – цвет кожи тех, кто пока что правит на этой земле, А сейчас вы увидите цвет тех, кто должен ею владеть, сказал Макандаль, и вынул чёрный платок.

Шесть долгих лет он налаживал подпольную сеть под носом у белых властей, не чуявших беды. Заручаясь поддержкой народа, он перемещался по земле с безнаказанностью божества, сошедшего с небес, чтобы воодушевить своих преданных адептов. По всему Сан-Доминго Макандаль внедрял проверенных агентов, извещавших «центр» о тех, кто мог стать «своими», вроде ямщика, чью жену изнасиловал белый барин, или поварёнка, исполосованного кнутом за одну корочку хлеба, съеденную без разрешения хозяина со светлой кожей. На пергаменте и коре Макандаль рисовал угольком ему одному понятные фигуры, зашифровывая имена и названия плантаций, где на беспощадном солнцепёке вкалывали его потенциальные соратники любого пола. Любой человек был полезен, покуда в его глазах читался страх перед расплатой за предательство своих. Не важно, кого боится такой человек – Бога или людей. Главное, чтобы из страха он умел хранить тайны марунов. Но важнее всего были контакты с теми, кто служил в логове врага – кучера, повара, лакеи, те, кому господа доверяют. Макандаль добивался максимальной мимикрии – чтобы при самом пристальном взгляде на раба хозяин не видел ничего, кроме подобострастной улыбки. До поры до времени…

Совершая по ночам обходы, в дневные часы Макандаль вёл занятия по африканской магии. Сидя в густых зарослях, слушатели его курсов вслед за наставником ковыряли душистую плесень, возились с грибами и мхом, вскрывали ядовитые железы. Благоговея перед вожаком, они прочёсывали остров в поисках семян и трав, безобразных водных тварей, змей и жаб. Коллективные погружения в родовую память помогали им припомнить формулы и рецепты, усвоенные в далёкой юности, делая более лёгким поиск аналогов африканских растений и животных среди местной фауны и флоры. Обучая этих людей, Макандаль в свою очередь черпал сведения у древних стариков и старух, живших в глухих пещерах острова и спавших на помёте летучих мышей. Они были хранителями не только африканской древности, но и тайных знаний аборигенов-араваков, правивших островом до нашествия бледнолицых. Там, под сводами сталактитов, последние потомки замученных белыми касиков[163] намётанным глазом проверяли находки Макандаля, щупали фрукты, чей алый сок темнел на воздухе, скорченных ящериц и ядовитых насекомых. То, что одобряли старейшины, Макандаль после тщательной проверки пересыпал на дно старинной щербатой ступы. Затем, на глазах у обитателей пещерной богадельни, он истолок в ступе бесшумную смерть. Ту, что однажды, пройдя по полям, сможет беспрепятственно заглянуть в любую поварню на острове Гаити.

Настал час, когда жизнь белых пропиталась отравой, как лист промокашки чернилами. Началось всё с массового падежа скота. Животноводы тщетно искали ядовитый сорняк на усеянных трупами пастбищах на севере острова.

На каком-то этапе им показалось, что ядовитый сорняк обнаружен, и они уже велели рабам приступить к его прополке, но тут как раз начали подыхать собаки, намекая, что смерть хозяев – дело времени.

К вящему ужасу угнетателей, они попали в капкан, который поставили сами, ведь они зависели от труда тех самых людей, в чьих руках теперь оказались их драгоценные жизни. Яд подстерегал повсюду: в булке хлеба, в пузырьке с лекарством, в бочонках привозного эля, которым утоляли жажду, потому что колодезную воду пить стало опасно. Вымирали целыми банкетами, кто от супа, кто от чая и напитков покрепче, а иногда и от свежих фруктов. Перепуганные белые живьём сдирали кожу с невинных людей – страх порождает бессильную ярость. Малейшее подозрение в пособничестве отравителям обрекало на мучительную смерть. Но невидимый мститель оставался неуязвим, с одинаковой последовательностью истребляя господ и карая рабов, уличённых в измене. Колониальная администрация объявила осадное положение, столичные улицы патрулировали солдаты с ружьями наперевес, бесполезными, когда сражаешься с врагом-невидимкой. Суды выносили огульные приговоры, каторжников казнили показательно в тщетной надежде узнать имена главных заговорщиков. Местные химики-фармацевты тщетно пытались определить источник эпидемии, возможно, завезённый рабами из Африки. Королевский указ запрещал чернокожим изготовление каких-либо лекарств, допуская самолечение только при укусе змеи. Но ни одна из принятых правительством мер так и не смогла остановить заразу. Число смертей среди чёрных и белых было примерно одинаково – около шести тысяч трупов. Макандаль тоже оказался не вечен.

Его выдал ребёнок, девочка, схваченная вместе с тремя отравителями, которых должны были сжечь на костре. Её вынудили наблюдать, в каких муках один за другим гибнут её сообщники, как извиваются они в лохмотьях, пропитанных горючим креозотом, как вспухают и лопаются от жара животы, вываливая клубок дымящихся внутренностей. Когда пришёл её черед, палач стал размахивать сосновым факелом перед самым лицом несчастной, едва не касаясь её кожи. Услыхав команду «поджигай!», та раскололась, назвав имена пятидесяти товарищей, каждое из которых зафиксировал писарь, после чего, несмотря на крики о пощаде, палач всё-таки бросил в костёр горящий факел.

Паутина предательства расползалась, пока в неё не угодил сам Макандаль. Но когда его, раздев до пояса, вывели под барабанную дробь на всеобщее обозрение, произошла странная вещь. Европейские обыватели, съехавшиеся поглядеть на громкую расправу в столицу, повязанные шёлковыми поясами, беззаботно держали зонтики, защищавшие от солнца. Побледнели, казалось, ошарашенные темнокожие рабы. Караул чеканил шаг с опаской, в темпе грядущей казни. Макандаль не выказывал испуга и не вёл себя вызывающе, даже когда его привязали к столбу и поднесли пылающий факел. Всем своим видом он демонстрировал равнодушие к постановке с его участием, столь тщательно срежиссированной губернатором. Казалось, он просто ждал, когда закончится этот спектакль, будто впереди были дела поважней.

Они увидели, как ведёт себя их поверженный идол. Непроницаемые обычно лица рабов озарились какой-то лучезарной надеждой, и по толпе пронёсся ропот, лишивший покоя стоявших рядом людей с белой кожей, которые не могли его не слышать. Когда языки пламени коснулись его ног, Макандаль испустил вопль, адресованный солнцу, и забился в конвульсиях, размахивая в воздухе свободным обрубком руки. Он делал это, пока одним рывком не разорвал путы и не выпрыгнул из огня. В толпе началось столпотворение. Белые разбегались под крики «Макандаль жив!», стража ринулась к костру. Позднее было официально объявлено, что страже удалось приговорённого схватить, связать и бросить в огонь обратно. Но ни один чёрный свидетель не пожелал подтвердить, что так оно и было. Предъявленная губернатором для успокоения белого населения кучка какого-то пепла не развеяла слухи о чудесном спасении вождя. Весь север Гаити, «умиротворённый» арестом Макандаля, стал бузить. Европейцы снова забаррикадировалась в уцелевших усадьбах. Среди чёрных не было двух мнений относительно происшествия на площади. Разве не твердил им всегда Макандаль, что если его поймают, он превратит себя в муху? А что превращаться он умеет, не вызывало сомнений. Тем более, что и после якобы успешной казни яд продолжал действовать так же безотказно, как и до неё.

Восстание Макандаля было не первой и не последней попыткой подрыва основ колониального режима. В 1681-м году, ещё при испанцах, когда число белых и чёрных работников было примерно одинаково, а население острова не превышало шести тысяч, угроза бунта была неоспорима. Двумя годами ранее некий раб по имени Падржан прикончил своего хозяина и сколотил банду из двадцати человек, поставив целью передушить на острове всех белых. Восстание подавили[164], но узнав о нём, король в 1685-м выпустил эдикт о мерах против подобных явлений, среди которых надлежало изловленному разбойнику отрезать уши и выжечь на плече клеймо в виде королевской лилии. А если он попадётся вторично, ему перережут сухожилия и заклеймят ещё раз. По мере прироста темнокожего населения, озабоченность белых опасным соседством становилась наваждением.

К началу XVIII-го века заговоры, нераскрытые убийства и слухи, что «скоро каюк», прочно вошли в колониальную жизнь. Яды стали таким обыденным явлением, что за два года до побега Макандаля они также были запрещены к применению особым королевским указом. Чего, собственно, пытались рабы добиться этим оружием, и как мало хорошего плантаторов ждёт впереди, стало ясно из признаний одного из лидеров марунов по имени Медор.

«Чёрные травят белых, – заявил он при аресте. – Чтобы добиться свободы».

За последние годы французского владычества гибельный курс колониальной системы стал очевиден для всех. Голос совести и здравого смысла заглушали слепая жадность и ненасытная корысть белых оккупантов. Из-за того, что спрос на кофе в Европе рос, плантации всё ширились и уходили всё выше в горы, по иронии судьбы вытесняя оттуда скрывавшиеся банды марунов, всё больше промышлявшие налётами на эти самые плантации. А рабочей силы, которая у плантаторов «истрачивалась» быстро, всё время не хватало, и из Африки везли новых… Численность темнокожих выросла вдвое за какие-то пятнадцать лет. И сколь же долго белое меньшинство надеялось удержать в повиновении полмиллиона африканцев, которые уже успели прикоснуться к славным воинским традициям своей родины ещё на чёрном континенте?

Эти рабы готовились к выступлению не менее тщательно, чем Макандаль. Надёжные каналы пополняли контингент будущих боевиков благодаря непрерывному притоку беглецов. В ночном небе мелькали зарницы мятежа. По донесениям соглядатаев, подпольные собрания на плантациях собирали до двухсот человек. «Много говорят о предосторожности и соблюдении конспирации, – сообщает рапорт того времени. – А так же о прецедентах, способных спровоцировать беспорядки, таких как массовое отравление или гибель детей… Белых на такие сборища не приглашают, а стенограмму выступлений либо уничтожают, либо прячут в надёжных местах».

В угаре ритуалов вуду искры свободы разлетались по всему острову. Маруновщина ширилась, а вместе с нею плодились её вожаки – Гиацинт[165], Макайя[166], Пророчица Ромэн[167]. Искра полыхнула пламенем летом 1791 года, когда на вудуистский обряд собрались делегаты со всех плантаций севера.

Этот исторический съезд созвал Букман Дютти[168], а местом его проведения стала уединённая сопка в Кайманском лесу у Красного холма (Morne-rouge). Именно там, 14-го августа 1791 года, под колючими сучьями ветхой акации тряслась старая жрица под разрядами молний, пронизавших ночное небо. Голос Витяза Огуна – повелителя огня и покровителя кузнечного дела, потребовал саблю, и вот одним махом обезглавили чёрную свинью, налитую пенистой африканской кровью. Тут же были обнародованы имена вождей: Букман, Жан-Франсуа[169], Биассу[170] и Селестен[171]. Им поочерёдно присягнули на верность сотни рабов. Затем встал Букман и завопил, заглушая шум ветра:

«Бог, сотворивший палящее солнце, бурное море и громовые раскаты, в эту минуту смотрит на всех нас с небесного престола. И он видит поступки белых. Их бог требует злодеяний, а нашему угодны благие дела! В таком случае отмщение тоже благое дело! Он не позволит нам промахнуться и поможет нам в нашей борьбе! Отринем же белого идола, пьющего наши слезы, и внемлем голосу свободы наших сердец!»

Так, под божественной сенью лоа, в мерцании жертвенной крови было принято решение о вой не до победного конца.

Через два дня сгорела дотла первая плантация, а в ночь на 21-е августа рабы сразу пяти хозяйств той же местности, где трудился Макандаль, сообща выдвинулись к центру Лимбе. К утру Акуль утопал в дыму, Лимбе лежал в руинах, а уже на завтра повстанцы оттяпали ещё четыре населённых пункта под нестройный хор ракушечных труб. Плен Дю Нор, Дондон, Мармелад и Плезанс – все они пали в один день. За одну ночь задушили тысячу белых и вывели из строя две тысячи кофейных и сахарных цехов. Стена из дыма и огня стояла вокруг северной части колонии целую неделю. Воспламеняя всё на своём пути, катились шары из подожжённой соломы. Поверхность моря затянуло пеплом, а зарево гаитянских пожарищ видели даже на Багамах.

Мало-помалу погромные страсти уступили место столкновениям, а затем и крупным боям с колониальными войсками. Рабы сплотились, возлагая надежду на вождей, принимающих приказы непосредственно от богов. Где-то на западе Пророчица Ромэн устраивал(а) шествия под рожки и барабаны. Хунган уверял, что может превратить вражеские пушки и мушкеты в бамбук, а порох – в обыкновенную пыль. Что касается вражеской пули, её, по словам этого хунгана, можно отогнать коровьим хвостом, если тот заколдован как положено[172]. При штабе Биассу крутилась тьма колдунов и кудесников, а его палатка была буквально забита мощами и амулетами. Костры в лагере горели ночь напролёт, и нагие красавицы при зареве пламени вызывали духов словами, известными только африканской пустыне. В одном из рапортов сообщалось, что по ночным улицам столицы гуляют африканки, распевая песни на непонятном для белых языке. Биассу одерживал победу за победой, обещая тем, кто погибнет смертью героя в бою, праведное воскресение на африканской земле. А кликуши наряжались по особой моде, опоясывая бедра кушаком цвета крови. Король Вуду объявил вой ну, и его Королева несла змею в шкатулке с колокольчиками. Триумфальным маршем они шли на захват новых городов колонии Сан-Доминго.

Вуду вдохновило восстание гаитян, но тактика и организация повстанческих формирований оставалась прежней, как и в эпоху маруновщины. Всё более дерзкие, шайки мятежников атаковали обозы с продовольствием и почтовые экипажи, разоряли поля и огороды. На рассвете они прятались в ущельях и оврагах, оставляя за спиной пепелища, трупы и яд. Система безопасных укреплений надёжно оберегала жизни головорезов, но в куда большей степени их неуязвимость зависела от магических операций колдунов. Карательный полк французов, командированный на захват повстанческой базы, был озадачен видом мёртвых птиц, посаженных на колья вдоль дороги, которую то и дело преграждали каменные круги. По центру каждой такой окружности также были разложены птичьи трупики вперемежку с битым яйцом. Около двухсот мужчин и женщин плясали и пели, не выказывая ни малейшего страха. Жрица вуду также не пыталась бежать. По-креольски она не понимала. Дикари были уверены, что человек перед ними бессилен.

Командира экспедиции поразил уровень конспирации. Одна из женщин категорически отказывалась назвать известный ей пароль. Она изобразила только тайный знак сродни масонскому, предупредив офицера, что при попытке проникнуть в таинства секты его непременно убьют или отравят.

К счастью или несчастью чёрных рабов, но те были не одиноки в своём «запросе на свободу». С некоторых пор отношения между белыми хозяевами плантаций и мулатами, уже успевшими приобщиться к французской культуре, становились всё более напряжёнными. Хотя мулатов численно было столько же, сколько французов, и им гарантировались все права, даруемые французским гражданами, в колониях европейцы относились к ним как к людям второго сорта. Недовольство мулатов дискриминацией росло вместе с ростом их благосостояния и влияния, обеспечиваемого правами и свободами «не рабов». Для французов это была весьма опасная комбинация, подогреваемая революционными идеями, занесёнными на остров из Америки и Европы. Ещё до восстания невольников мулаты открыто требовали от правительства соблюдения соглашений, принятых парижским Конвентом. Зачинщики беспорядков были подвергнуты пыткам, но они послужили прологом многостороннего противостояния: мулатов и белых, белых в союзе с мулатами против чёрных, и мулатов на стороне тех или других поочерёдно. В результате этих метаний мулаты оказались зажаты в тисках между белым городом и чёрной деревней.

В феврале 1793-го года большое влияние на Гаитянскую Революцию оказала разразившая вой на республиканской Франции против англичан и испанцев. К проблемам колониальной администрации, озабоченной восстанием рабов и борьбой за власть между белыми плантаторами и мулатами, добавился риск прямой интервенции со стороны испанской колонии Санто-Доминго[173]. Маруны без колебаний заняли сторону агрессора. Видные лидеры Биассу и Жан-Франсуа вступили в испанскую армию. Букман не смог этого сделать, будучи к тому времени уже мёртвым. Но примеру товарищей по оружию охотно последовал Туссен, недавний раб, сбежавший от хозяев уже после начала восстания, но готовый к стремительному взлёту на вершину власти.

Затруднительное положение подтолкнуло французов к переговорам с марунами, и уже летом 1793-го года под нажимом чернокожих вождей колониальная администрация острова официально упразднила рабство. Правда, мятежники вскоре разглядели за этим шагом властей попытку лишить восстание идейного стимула, оставив нетронутой рабовладельческую экономику. Биассу и Жан-Франсуа отвергли предложенный союз и остались верны испанцам, сулившим безоговорочное равноправие. Однако Туссен, по мотивам в ту пору не ясным, переметнулся на сторону французов, нещадно эксплуатировавших рабов. Верные ему люди, численно уступая силам Биассу и Жана-Франсуа, всё-таки умудрились перебить многих сторонников этих двоих, устроив засаду, а пленных передали французским властям.

Туссен, не мешкая, укреплял своё положение. К 1797-му году, разгромив две иноземные армии и прищучив мулатов, этот бывший крепостной, отныне именуемый Туссен-Лувертюром[174], сделался полновластным правителем всего Сан-Доминго. Придя к власти, он тут же приступил к наведению порядка и восстановлению процветания. Причём, что порядок и процветание придут как миленькие, было ясно заранее. Декреты чернокожего диктатора запрещали крестьянам переходить с плантации на плантацию, а безработный горожанин был обязан трудиться в поле под присмотром военных. Туссен положил конец колониальному зверству, но как было сказано выше, сама система рабского труда осталась прежней. Что касается народной религии, будучи ревностным католиком, Туссен гнушался языческих суеверий.

Если и были какие-то иллюзии относительно политики нового республиканского режима во Франции, то все сомнения развеялись после вторжения на остров армии Леклерка в 1801-м году, когда Туссен был предан Наполеоном и позорно депортирован во Францию. Конечно же, французы не желали видеть остров под властью вчерашних рабов, несмотря на поддержку Туссеном вчерашних рабовладельцев. Наполеон лично приказал своему шурину Леклерку покончить с остатками мятежных отрядов марунов после депортации Туссена. В Париже рассчитывали, что выполнение этой задачи Леклерк мог доверить недавним соратникам Туссена. Прогноз оправдался – генералы Туссена в недавнем прошлом – Жан-Жак Дессалин и Анри Кристоф – охотно вырезали бывших соратников в борьбе за свободу, угрожавших их власти.

Однако маруны не сложили оружия, под гнетом обстоятельств они стали принимать в свои ряды мулатов наряду с чёрными, в прошлом рабами. Целью такого альянса была полномасштабная вой на за независимость до победного конца. Шли ожесточённые бои, и маруны были близки к победе, но их проверенная тактика – поджоги, отравления, засады и грабежи – устаревала на глазах. Их роль в окончательном разгроме французов забылась так же быстро, как после войн Туссена, когда маруны оказались на обочине истории. Диктаторы, оказавшиеся у власти после обретения независимости в условиях неразберихи, не тратили время на показные разглагольствования о свободе и равенстве. Бывший раб Кристоф в союзе с французской армией Леклерка вероломно ударил по корпусам Биассу и Жана-Франсуа, став правителем северной части острова. Провозгласивший сам себя королём, он, как и подобает королям, угробил двадцать тысяч своих соплеменников при постройке роскошного дворца и бесполезной, как оказалось, крепости.

После измены Кристофа, казалось бы, предательство маруновщины самими маруновцами стало делом времени, но борьба продолжалась. Уцелевшим вожакам-ветеранам было не привыкать к обману и отступничеству. В каком-то смысле, такие неприятности лишь укрепляли их стойкость. Столкнувшись с новым типом угнетателей уже на первых порах годы независимости, они тоже искали и находили любопытные способы защитить свою свободу.


Лет пятьдесят тому назад молодой археолог, афроамериканка Зора Нил Хёрстон[175], ученица великого этнографа Боаса[176], собралась впервые посетить Гаити. Собирая материалы для экспедиции, она обнаружила одну странную вещь. В единственном на тот момент надёжном источнике по теме вуду она прочла о тайных сообществах, свирепствовавших в долине Мирбале. Автор монографии, видный африканист Мелвилл Херсковиц[177], описывал, как члены этих подпольных группировок созывают друг друга перестуком камней по системе, схожей с той, что ей доводилось наблюдать среди адептов общества Зангбето в Дагомее. Страх гаитян перед этими ячейками был так силён, что исследователю с большим трудом удалось разузнать названия только двух.

Одной была Биссаго, и люди из неё «носили рога и держали в руках свечи», а члены второй группировки называли себя «Голыми свиньями» (Les cochons sans poils). Члены обеих якобы умели превращаться в животных, бесчинствуя в этом виде по ночам.

Существование подобных сообществ на Гаити стало новостью для молодого учёного, но её не смутила живучесть этого феномена, присущего самым разным африканским культурам. Детство Зоры Хёрстон прошло в деревушке, населённой одними чернокожими, и она с малых лет ощущала африканские корни окружавших её людей. В пламенных богослужениях и евангельских песнопениях её отца, баптистского проповедника, одержимого христианским «духом», девочке слышались отголоски африканских ритуалов. После смерти матери, в девятилетнем возрасте Хёрстон увлекло на север страны в составе театральной труппы, с которой она добралась до Балтимора, где и закончила школу. Удача сопутствовала ей и далее. Интерес к литературе и фольклору привёл девушку в университет Говарда, а оттуда к стипендии Гуггенхайма в Колумбийском университете, где её наставником стал поддерживавший Хёрстон «Папа Франц».

Переворот в антропологии, инициированный Боасом, шёл полным ходом. Эта наука всё ещё была орудием колониализма, когда отважный учёный отбросил голословную идею прогресса и эволюции, в рамках которой впереди планеты всей неизменно оказывалась цивилизация западного типа. Пропагандистским догмам эксплуататоров Боас противопоставил изучение культур, согласно их внутренней ценности[178]. Как никто другой до него, Боас использовал антропологию в качестве наглядного пособия, показывающего, как удивительно разнообразна человеческая культура. Нити разных культур, согласно Боасу, в конечном итоге, сложнейшим образом сплетаются в единое целое. Вдохновлённая примером своего учителя, Боаса, Зора Нил Хёрстон одной из первых приступила к научному исследованию афроамериканского фольклора.

«Ритуалы знахарей худу американского юга по строгости соблюдения ритуальных норм не уступают католической мессе», – заявляла она вопреки обывательской моде на расизм.

Боас подчёркивал важность экспедиций. Зора Нил Хёрстон колесила по пыльным дорогам южной глубинки США на разбитом шевроле, записывая сказки и блюзы, расспрашивая знахарей худу. Ей доводилось бывать в шкуре людей, чьи истории она собирала. Револьвер с перламутровой рукояткой был её неизменным спутником в этих командировках.

Её принимали то за лихую подружку торговца бормотухой, то за вдовицу, занятую поиском жениха. А когда она отъезжала, напевая похабную песенку, все думали, что это актриса водевиля собирает материал для очередной роли. Эта удивительная женщина с побитым чемоданчиком, в беретике и дешёвом сарафане, обшарила все закоулки болотистых дебрей Луизианы, стараясь как можно ближе сходиться с людьми, которых изучала, реализуя до конца то, что антропологи называют «включённым наблюдением». Однажды, чтобы понравиться колдуну, она собственноручно изловила чёрную кошку, убила её и варила в кипятке до тех пор, пока не остался один скелет. Каждую косточку было велено проверить на вкус, пока не попадётся та, что горчит. Проходя посвящение в Новом Орлеане, ей пришлось шестьдесят девять часов лежать в голом виде, прикрывая пупок кожей змеи. Когда пробил семидесятый час, её впятером подняли с пола, приступив к долгой церемонии, в конце которой спину неофитки украсил зигзаг символической молнии. Затем верховный жрец пустил по кругу чашу с вином и кровью всех присутствующих. Причастившись ею, Зора Нил стала полноправной участницей культа.

Жажда новых открытий и обострённое желание сделать вуду понятным всем, наделив его правами «законной» религии – вот что влекло эту искательницу приключений на Гаити. Подогретая слухами о тайных обществах, Зора Нил отправилась в одиночный крестовый поход. Что касается слухов и фантазий, ими давно и обильно потчевали читателей корреспонденты газет и Старого и Нового света. В своих репортажах из Чёрной Республики те и другие не скупились на самые экзотические подробности. Для американцев Гаити был карликовым заповедником африканских нравов и пороков, включая самые бесчеловечные и богомерзкие. «Наши братья-людоеды», «Чёрный Багдад» – типичные названия «документальных» опусов тех лет. На страницах газет и сам остров и его обитатели представали карикатурным сборищем пляшущих под бой барабанов голодранцев, которыми правят скоморохи с безмерными амбициями. Среди персонажей преобладали знахари-шарлатаны, блудницы, и дети, откармливаемые на убой.

Большая часть этого чтива могла уйти в макулатуру, если бы не стечение исторических обстоятельств. До появления «Чёрной республики» (1884) Спенсера Сент-Джона[179], содержащей омерзительное описание «жаркого из человечины с конголезскими бобами», большинство работ темы вудуизма касались лишь в той мере, в какой этот культ сыграл свою роль в восстании рабов в ходе Гаитянской революции. Неслучайно, в период американской оккупации (1915–1934) их появилось немало, измышления про куклы вуду стали орудием политической пропаганды, внушая каждому уважающему себя морскому офицеру, что спасти дикий край с его эксцессами может только военное вмешательство цивилизованного соседа.

Будучи в курсе клеветнической кампании, Зора Нил Хёрстон хорошо представляла, что случится, если собранный ею материал попадёт не в те руки. Взгляд, устремлённый в потаённую сторону Гаити, исходил не просто от своего, это был взгляд сочувствующий и понимающий.

Уже на первых прогулках по улицам Порт-о-Пренса она слышала, как люди шушукались о чём-то ночью, у неё за спиной. То и дело происходило что-то странное. Вдруг вокруг деревни послышался неумолимый ожесточённый бой барабанов, но совсем не такой, как бывает в вудуистском унфоре. Дело было в четверг. Зора разбудила деревенскую служанку, охотно выполнявшую роль экскурсовода. Но на сей раз на глазах Зора та превратилась в трясущуюся от испуга девчушку, которой страшно ступить за порог. Через пару недель ночью со двора пахнуло едкой вонью горелой резины. Мужчина, который её поджигал, объяснил своё поведение защитой своего ребёнка от неких «Серых свиней» (Cochons Gris), якобы практикующих людоедство. Он уже видел, как они вышагивали вокруг дома в красных балаклавах с капюшоном. А третий инцидент случился во время поездки на остров Ля Гонав, когда Хёрстон повстречала целое подразделение жандармерии, отправленных усмирять какое-то сообщество, укрывшееся в труднодоступном районе острова. Вместо подробностей Хёрстон услышала несколько невнятных, шёпотом произнесённых слов о чём-то страшном. Лишь по возвращении в столицу связной повёл её в трущобы квартала Бель Эйр, где она очутилась в самом необычном святилище изо всех, в каких ей довелось побывать. В центре помещения находился гигантских размеров чёрный камень на цепи, которую, в свою очередь удерживала скоба, чьи оба конца были замурованы в стену. Пока гостья любовалась святыней, хунган вручил ей листок, испещрённый таинственными знаками, среди которых было и mot de passage – пароль, необходимый для контакта с тайным обществом Серых Свиней.

Эта зацепка, наряду с другими, помогла исследовательнице за несколько месяцев составить поразительный портрет гаитянского «масонства». Адепты собираются по ночам, реагируя на звонкий бой барабанов. А узнают друг друга по особым жестам и «партбилетам», подтверждающим членство каждого из них. Хёрстон живописно изображает ночную сходку с участием «императора», «президента», «министров», «королев», «офицеров» и «лакеев», совместно исполняющих безумный танец грешников в аду. Вместе сей сброд устраивал парадные шествия, отдавая духам честь на перекрёстках по дороге на сельское кладбище, где их ждала встреча с Бароном Субботой-Самди – хранителем мертвецов, у которого вымаливали «безрогого козлика» для жертвоприношения. С позволения духов, гонцы, вооружённые вервием из кишок предыдущих жертв, пускаются на поиск незадачливого странника, пренебрёгшего ночлегом. В случае отсутствия у него документа, дающего право на ночные прогулки, несчастного ожидает суровая кара.

К сожалению, как явствует из её записок, Хёрстон так и не удалось самой стать очевидцем подобных манифестаций. Видимо, по этой причине не смогла она преодолеть и расхожее представление о его участниках, как о «сборище колдунов и отъявленных бандитов». Вот что сообщил ей один представитель мулатского бомонда:

«На острове существует организация, ненавистная буквально всем гаитянам. У неё есть три названия, но все они означают одно и то же: Красная секта, Винбриндинг и Серые Свиньи. Члены этой банды собираются, чтобы поесть человечины. Строгости рабовладельческого строя не давали им возможности собираться вместе на почве этой гнусной страсти. Но когда тогдашний строй начал рушиться, они успели сойтись, прежде чем на них обратили внимание. Нетрудно догадаться, почему Гаити до сих пор не может избавиться от этой мерзости. Строжайшая конспирация и страх – таковы главные причины неуязвимости каннибалов. Местом реализации своих грязных наклонностей Серым Свиньям служат кладбища. Не дай Бог кому скоропостижно скончаться от внезапного недомогания – они тут как тут. А наутро ограда сломана, могила осквернена, и труп испарился».

Кто в тайных обществах состоял? На этот вопрос Зора Нил Хёрстон так по-настоящему и не ответила. Дескать, членство засекречено, и сама жизнь адепта зависит от соблюдения тайны. Зато она даёт красочное описание процедуры, в которой она не разглядела первичную стадию зомбификации.

«Если кто проболтался, – пишет Хёрстон, – его ожидает скорая расправа. За подозреваемым устанавливают тщательную, но незаметную слежку, которая продолжается вплоть до предъявления или снятия обвинений. Если он виновен, к нему посылают исполнителей приговора. Всеми правдами и неправдами жертву заманивают в лодку, чтобы отойти в море на расстояние, откуда её крики не расслышат на берегу. Огласив приговор, один из палачей выкручивает ей руки, а другой сжимает голову. Сильный удар оглушает приговорённого и рассекает кожу за ухом. В открытую рану втирается яд быстрого действия. Жертве известно, что от него нет противоядия».

Почти сорок лет спустя молодой гаитянский антрополог по имени Мишель Лягерр[180] сумел найти ответы, которых не хватало в книге Хёрстон. Летом 1976-го года Лягерру довелось пообщаться с группой крестьян, вовлечённых в какую-то тайную секту, пока они не приняли протестантизм. По словам отступников, сеть тайных сообществ покрывает всю территорию острова, негласно разбитую на сферы влияния. Названия группировок зависят от региона, и среди них значились: Зобоп, Бизанго, Винбиндинг, Сан Поэль Мандинг и, представьте себе, Макандаль. Вступали в эти общества по приглашению или через посвящение и, несмотря на строгую иерархию, общество было открыто для мужчин и женщин. Лягерр убедился в наличии паролей, знамён, транспарантов, чёрно-красной униформы в блёстках, целой программы песен, танцев и барабанных соло. Он также отметил циклический график ритуалов, способствовавших пущей сплочённости членов общества, что играло для организации немаловажную роль. Собрания происходят только ночью и начинаются с вызова духов, а завершаются торжественным шествием с выносом священного символа секты – гроба, именуемого «секей мадуле» (от искаж. фр. cercueuil – гроб).

Однако, по мнению Лягерра, функции данных организаций далеки от того, что им приписывала Хёрстон. В деятельности этих людей нет ничего криминального. Это скорее инструмент поддержания порядка, управляемый элитой вудуистского культа, сознательные честные крестьяне. Подобно своим собратьям в Западной Африке, они также являются ответственными хранителями канонов фольклора. Каждая ячейка тесно связана с унфором, чей настоятель-хунган служит посредником между подпольем и внешним миром. Филиалы сообщества разбросаны столь повсеместно на острове, что Лягерр рассматривает их как звенья подпольной администрации, готовой к прямому соперничеству со столичным, официальным режимом Гаити. А исторические корни этого явления не вызывают никаких сомнений.

По его мнению, вследствие войны за независимость и в свете предательства военных лидеров, сопротивление марунов продолжилось на ином уровне. В отдельных регионах их банды свирепствовали до середины XIX-го столетия. Но по мере захвата земель бывшими рабами и становлением водунизма, миссией марунов стала защита крестьянства от дальнейшего закабаления городской финансовой элитой, которая притесняла людей уже не из-за цвета их кожи. Если вой ну с французами можно выиграть или проиграть, то новое противостояние марунов чуждому миру обещало быть нескончаемо долгим. В новых условиях маруны больше не могли быть открытой военной силой. Они ушли в подполье и сделались силой политической, представляющей интересы своих единоверцев на гаитянской земле. Нынешние последователи марунов продолжают дело основателей движения, но лишь в пределах своего района, где они теперь «смотрящие».

Что ж, если Лягерр прав, а его доводы казались мне убедительными, картина более-менее ясна. Ведущие светила столичной медицины уверяли меня, что зомби – результат преступной деятельности, подлежащей искоренению и разоблачению во благо всего народа. Но теперь я смотрел на это явление с несколько иной точки зрения. Для городских снобов, зомби – очевидный криминал, но многое говорит о том, что не было преступных намерений у водунистов, возложивших на себя поддержание законности и «очистивших» общество от Нарцисса и Ти Фамм. Обращение в зомби – незавидный удел, тут я согласен. Но до меня начинало доходить, что без него в этом обществе не обойтись. В конце концов, чем оно хуже смертной казни?

На основе собственных изысканий я убедился, что некоторые необходимые для этой процедуры вещества находятся под контролем тайных сообществ, наследников марунов, чьё тайное знание теряется в гностических глубинах Чёрного континента. Судебная логика африканских племён предписывает те же наказания для виновных, что и «теневые» законы на Гаити, сходство этих систем подмечено в книге Хёрстон. Стало быть, есть все основания признать, что Ти Фамм и Нарцисс на момент наказания были подонками в глазах своих односельчан. Осуждение Нарцисса напрямую связано с вопросом владения землёй, то есть с темой, за которой, согласно Лягерру, с особым вниманием следит тайное око сообщества. Нарцисс не отрицает, что предстал перед трибуналом, был допрошен и осуждён. Практика в подобных случаях идентичная африканской. Более того, своих обвинителей сам Нарцисс именовал не иначе, как «хозяевами земли», в чьих руках дальнейшая судьба осуждённого. С прямотой, неожиданной для оккультиста, Макс Бовуар направил меня за ответом на загадку зомби не куда-нибудь, а к всё тем же авторитетам гаитянского подполья.

Если состав препарата для зомбификации, расшифрованный мною, подводил материальную базу под этот феномен, то работа Мишеля Лягерра вкупе со сведениями, предоставленными Бовуаром и другими, показывала, какой могла быть его социальная подоплёка. И снова, в который раз, важнейшая деталь была предоставлена неутомимой мисс Хёрстон.

В октябре 1936-го года на обочине дороги ведущей к долине Абонит, была замечена голая женщина. Когда её передали полицейским, она назвала им адрес, по которому те доставили её домой, где её опознал родной брат. Несчастную звали Фелисия Феликс-Ментор. Двадцать девять лет назад она внезапно заболела, умерла и была похоронена. Правдивость её слов подтверждали свидетельство о смерти, показания бывшего мужа и других членов семьи. Состояние её было плачевным настолько, что после установления личности бедняжку поместили в больницу, где с ней и встретилась Зора Нил Хёрстон. Выглядела пациентка, прямо скажем, ужасно – мёртвые глаза на пустом лице, и веки, словно выжженные кислотой.

Кстати, она была уроженкой Эннери – того же посёлка, откуда родом Ти Фамм.

В обществе с предполагаемым зомби Хёрстон провела всего один день, но впечатлений от этой встречи хватило, чтобы рассказать о гаитянских чудесах всем читателям. К сожалению, ей мало кто поверил. Хёрстон пишет, что они с врачом долго обсуждали случай Фелиции Феликс-Ментор и «пришли к выводу, что зомби проходят не через смерть, а через её подобие при помощи лекарственного средства, чей рецепт известен единицам. Эта тайна родом из Африки передаётся от поколения поколению. Как и рецепт противоядия. Очевидно, что вещество поражает часть мозга, управляющую речью и волей человека. Жертва способна двигаться и работать, но ей больше не по силам сформулировать простейшую мысль. Врачам хотелось бы заполучить рецепт, но они сознавали, что это невозможно, ввиду того, что (курсив мой – У.Д.) тайны тайных сообществ остаются тайнами».

Гипотезу, изложенную Хёрстон в путевых заметках «Расскажи моей лошади» (1938), проигнорировали в Штатах и раскритиковали на Гаити. И виной тому оказался не яд. Его существование не отрицали многие исследователи гаитянской культуры и быта, не придавая ему особого значения. Альфред Метро, в частности, признавал, что в распоряжении хунгана могут быть вещества, погружающие в летаргический транс, не отличимый от смерти. И, несмотря на уклончивую реакцию антропологов, гаитяне относились к этому вопросу достаточно серьёзно, чтобы включить его в уголовный кодекс.

Сведения, добытые Хёрстон, обесценивала не их бездоказательность, а то, что они появились в неподходящее время. Публикация совпала с периодом интенсивной модернизации крестьянского труда на Гаити реформаторами прозападного толка. Эти доморощенные умники надменно хулили измышления Хёрстон, порочившие, по их мнению, гаитянского мужика и оправдывавшие агрессию янки. Образ зомби, вскоре шагнувший с книжных страниц на киноэкран благодаря ходовым голливудским кинолентам, стал для гаитянского интеллигента чёрной меткой для любого исследования о Гаити. Неудобный феномен, не достойный серьёзного рассмотрения, был признан маргинальной частью фольклора. А исследователь, чьи открытия (при должной поддержке) могли бы ускорить разгадку этого феномена на пятьдесят лет, Зора Нил Хёрстон, затаив на коллег обиду за непонимание, умерла в нищете и забвении в середине пятидесятых. А ведь тайна зомби могла быть разгадана ещё полвека назад!

В защиту тех, кто подвергал работу Хёрстон критике, можно отметить сразу несколько уязвимых пунктов её гипотезы о зомбификации как отравлении. Во-первых, много свидетелей настаивало на том, что не действие колдуна, а химическое воздействие препарата играло главную роль при воскрешении мертвеца. Во-вторых, хотя случай Фелиции Феликс-Ментор, бесспорно реальный, остро нуждался в объяснении, никто не проводил компетентной медицинской экспертизы. И никому не удалось проникнуть в подпольную сеть так глубоко, чтобы с ним поделились препаратом. В том числе и самой Хёрстон, списавшей неудачу на то, что «сведения о растениях и рецептуре препаратов из них являются тайными. Они передаются из поколения в поколение, и ничто не заставит хранителей тайн открыть их всему миру». Она явно послушалась городских врачей, пытавшихся заполучить препарат тупиковым путём. Один из таких горе-исследователей запугивал бокора тюремным сроком, когда услышал в ответ на просьбу раскрыть рецепт препарата, что тот не собирается делиться секретом своих гвинейских предков с безродным космополитом. Хёрстон тоже всерьёз предупреждали не заходить далеко. «Многие гаитянские интеллектуалы», было сказано ей, «на себе узнали последствия излишнего любопытства». Ей намекнули, что, если она продолжит искать прямого контакта с оккультным подпольем, то может и света белого не увидеть.

Зора Нил Хёрстон, безусловно, была отважным человеком, но будучи первым учёным, ступившим на эту «землю», доселе ни кому не ведомую, она не могла не прислушаться к предостережениям своих гаитянских коллег. Тем не менее, если данные Мишеля Лягерра верны, и подполье в сообществе вуду являет собой легитимную политическую и судебную власть в общине, тогда с ним можно контактировать безопасно. Только так мы раскроем последнюю тайну феномена зомби. А поможет нам в этом Эрар Симон.


Змей и Радуга


X.  Змей и радуга | Змей и Радуга | XII.  Танец на челюсти льва