home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



IX. Настало лето, и паломники в пути

Змей и Радуга

– Вот он я, перед тобой. Видишь? А ведь я под землёй побывал, – признался Марсель, пока мы сидели за рюмочкой в тесной спальне над баром «Орёл». – При деле был тот самый порошок, который я тебе дал. От него бывает сто одна болезнь. Мне досталась горячка. Я обливался потом даже в океане. Кровь закипела, все вены яд иссушил. А из лёгких весь дух утянул.

Он описывал, как стал жертвой отравления. В одной из комнат народ стал бузить. Марсель слез с кровати и проскользнул в бар. А заведение-то похорошело. На фасаде красовалась новая вывеска, стены комнат сверкали свежей краской. Рашель потянулась к бутылке, чтобы рюмочка не пустовала.

«Праздничек», – усмехнулась она. Ром согрел мой язык и гортань. Мы оба взмокли от пота. Марселю было приятно, что я первым делом проведал его, как только прилетел на Гаити. А услышав от меня, что порошок работает, тут же предложил отметить эту новость. Одна из его дам врубила музыкальный ящик, и веселье началось. Марсель с Рашелью отплясывали бешеную сальсу, пока я топтался меж разгорячённых тел на цементном полу кабака. От жары он, казалось, покрылся испариной. Джукбокс работал очень громко. Затем все вроде бы угомонились, но в воздухе всё ещё витал дух разгула.

– Ты опять у нас. Всё снова в новинку? – спросила Рашель.

– Нет, не очень.

– То есть?

– Видишь ли, когда много путешествуешь, перестаёшь замечать, что перед тобой.

– И кто перед тобой?

– Именно.

Рашель занялась каблуком своих дешёвых босоножек.

– Чтобы ты знал, исцеление обошлось Марселю в пятнадцать тысяч долларов.

– Откуда у него взялись такие деньжищи?

– Деньги были. Он работал в порту – какие-то делишки с туристическими катерами. Будучи важным тон-тоном, он имел вес в портовой мафии.

– Вот как.

– Пока не зарвался. Побил кого не надо, кого не надо замёл.

– Откуда набралась таких познаний?

– В основном, от дяди. Он у меня городской голова.

– Ясно.

– Никто не думал, что он выживет. Отца «присыпали» порошком, и трое суток все считали его мертвецом. Даже справили поминки. Лицо опухло, живот страшно вздулся. Дядя говорил, проткни его, и вместо крови потечёт вода.

Вернулся Марсель, у него в руках была бутылка с чем-то тёмным и вязким.

– Видали? Покуда при мне. Вот какой была моя кровь. Когда «присыпали», в меня вошла уйма гадов, и яйца во мне отложили. Из носа выполз таракан, а из зада вылезли две ящерицы.

– И ты ничего не мог с этим сделать?

– Нет. Если ты парень сильный, от порчи по воздуху отбрыкаться сможешь, но порошок – другое дело. Если «присыпали», то пропадёшь. Неважно, при делах ты или нет.

– Но как им удалось попасть только в тебя?

– Это всё кости. Так сдюжить и нашаманить может только душа с кладбища. Вот почему так опасны именно кости. Кости жмура.

– Но ты же как-то оклемался?

– Прошёл через руки тринадцати хунганов. Они выкачали у меня через ногу всю дурную кровь. Взгляни на моё лицо. Живу только благодаря защите своего духа. Он меня зовёт к жизни.

Марсель рассказал, что лечить его пытались много раз, но получилось только в последний. Обряд проводила мамбо, верховная жрица округа Артибонит. В ту роковую ночь она подвязала пациенту челюсть, заткнула ноздри ватой и переодела его в похоронный костюм. Связав по рукам и ногам, Марселя поместили в узкую траншею на территории святилища. Тело покрыли белой простыней. Сверху водрузили два черепа – человеческий и собачий, грозовой камень и росток бананового дерева. По периметру «могилы» были расставлены семь свечей в апельсиновых корках. На животе, у головы и в ногах положили тыкву-горлянку. Из объяснений Марселя следовало, что три этих дара символически представляли Погост, Перекрёсток и Гран Бва[136] – божество гаитянского леса. Присев над могилой, Мамбо пронзительным воем пробудила Гэдэ – духа мёртвых[137]. Схватив живую курицу, она стала водить ею по всему телу больного, затем сломала птице ноги, чтобы смертный дух оставил ноги человека. Откусив курице голову зубами, жрица смазала птичьей кровью Марселя. Марсель чувствовал, как ему в кожу втирают содержимое калабасов, спрыскивая водой лицо, как капает ему на грудь горячее масло светильника и свечной воск. Раздался хруст глиняной посудины, осколки посыпались в могилу. Сохраняя неподвижность, Марсель сосчитал семь пригоршней лесной, дорожной и кладбищенской земли, брошенной ему на саван. Жрица криком велела извлечь его из могилы, и пока другие копошились в земле, двое слуг резко выдернули Марселя на поверхность. Где его снова умастили кровью, оставив до конца ночи внутри храма.

– Кровь выкупила мою жизнь назад, – констатировал Марсель. – А бананчик тот так и не вырос.

– Но кто мог сделать с тобой такое?

– Врагов хватало. Стоит тебе выйти в люди, и они тут как тут.

– Тайное общество?

– Зачем? – он зыркнул в сторону Рашель. – Простые люди.

– Но тебя приговорили?

– Ну да. Хотя нет. Но в принципе, да.

– Это как?

– Ложка тянется к тарелке, а тарелка её ждёт. О таком хунган не говорит.

Мне было интересно снова общаться с Марселем, и его рассказ стал нежданным откровением. Но я не собирался снова с ним связываться, по крайней мере, прямо сейчас. Я задумал сделать несколько дел, прилетев на Гаити в июле, после двух месяцев отлучки в США. Спонсоры требовали дополнительных сведений о препарате. Клайн подозревал, что под моим давлением Марсель попросту смешал полдюжины сильно ядовитых компонентов, какие были под рукой, якобы создав сходу просто подобие яда зомби. Я не разделял его сомнений, не только потому что всё это готовилось у меня на глазах, что убеждало, но ещё и потому, что основные ингредиенты совпадали с теми, которые Нарцисса «заарканили», как выразился его кузен. Это убедительно показали лабораторные тесты.

Тем не менее я не сомневался, что новые образцы нужны. Но пока моё руководство искало доказательств того, что только он, настоящий препарат, превращающий в зомби, может всё объяснить, я всё больше склонялся ко мнению тех, кто не разделял одержимости моих старших коллег. Меня влекла роль колдовства в этом деле. Что оно значит, в первую очередь, для самих его жертв? И если состав яда прояснял, как именно какого-то человека лишали воли, то я хотел выяснить, почему выбор пал на данную личность?

Новый источник появился через двое суток после нашего застолья в «Орле». Помогли столичные связи Жака Бельфора, одного из помощников Макса Бовуара. Собственно, Жак никогда не был штатным сотрудником Макса. Несколько лет назад он случайно очутился у ворот Перистиля де Мариани[138], а Бовуару требовался посыльный. Жак вызвался исполнить это поручение. Так постепенно он утвердился в роли волонтёра. Он приходил к восьми не по расписанию, а для выполнения любой работы, какая подвернётся. Одна из жён любвеобильного Жака проживала в Пети Ривьер Де Нипп – рыбачьем посёлке на Юге. Со слов Жака, жене знакома тамошняя мамбо, которая могла бы свести меня с производителями настоящих ядов и противоядий.

Хижина жрицы-мамбо маячила вдали от берега, на сопке посреди унылого ландшафта: каменистые пустоши, голые деревья и кустарник, не пригодный ни на корм, ни в топку. Ещё одна ипостась многоликого Гаити – царства голода.

В храме не было никого, кроме двух пациентов, дожидающихся обряда, и пожилой медсестры. В тени травяной шторы сидела прелестная девушка с миндалевидными глазами и пушистыми (из них, казалось, можно было соткать руно!) ресницами. Она была при смерти от костного туберкулёза. К ней жался маленький мальчик. Суставы матери и ребёнка хрустели как шарниры. Напротив, у порога святилища, лежал мужчина средних лет с ногой, обезображенной слоновой болезнью.

Хотя им было плохо, эти люди не унывали. Мужчина встретил нас хохотом, а старуха бросилась готовить кофе. Он протянул мне тарелку с едой, угощая! Я старался есть не спеша, всячески подчёркивая свою признательность. Сказать хотелось много, но от избытка чувств я просто, без лишних слов, вернул ему тарелку. Присутствие в храме больных людей неудивительно, ведь он служит ещё и лечебницей. Куда больше изумляла доброта и щедрость гаитянского крестьянина, живущего довольно скудно.

Мы провели в обществе этих людей почти весь остаток дня. Жрица так и не пришла, но Жак с образцовым терпением ждал её, а его супруга делилась столичными новостями. После четырёх, когда сплетни иссякли, мадам Жак предложила вернуться в Пети Ривьер Де Нипп, где живёт сын этой мамбо – хунган по имени Ля Бонтэ, то есть «Добро». Мы без труда отыскали его храм и приготовились ждать. Он появился, когда стемнело, и проводил нас в свой кабинет. Каморку освещала единственная пыльная лампа, свисавшая с растрескавшегося потолка. Заявив, что он не занимается зомби, «Добро» предложил нам ряд целебных препаратов, укрепляющих здоровье, потенцию и плодовитость.

– Спасибо, но нам нужен только яд, – настаивала Рашель.

Тогда «Добро» предложил амулет, который может заменить что угодно. Весь этот витиеватый разговор Жак слушал, не проронив ни слова, стоя под дверью в лаковых туфлях и отглаженной сорочке. Только время от времени промокал платком вспотевший лоб и грудь. Рядом, не сводя глаз с хозяина дома, сидела его жена. Внезапно она вмешалась в диалог между ним и Рашелью.

– Слушай, дело нехитрое: этот белый хочет кого-то убить. Если у тебя этого нет, мы пойдём в другое место.

Схватив Рашель за руку, она направилась к выходу, но её опередил «Добро».

– Ну что вы, – молвил он примирительно. – Что-нибудь придумаем, только для этого надо кое с кем поговорить. Приходите завтра.

Но завтра мы приехать не смогли – наш джип вышел из строя, и встречу с «Добром» пришлось перенести на день. В унфоре было пусто, хозяина мы искали целый час. Оглядев нас с недоверием, он кликнул трёх ассистентов.

– Вам ведь сказано было явиться вчера, – начал он, почуяв силу в обществе товарищей. – Запомните. Мы можем быть сладкими как мёд, но можем и погорше, как желчь. Ну а теперь приступим к нашему делу.

Учитывая отношение гаитян к пунктуальности, выговор прозвучал несколько неожиданно.

Чтобы удостовериться в эффективности снадобья, ассистент по имени Обин предложил испытать его на курице. Далее последовала забавная сценка – мы отправились на поиск подходящего экземпляра. Четыре претендентки были забракованы мадам Жак по причине слабости здоровья. В конце концов, выбор мадам пал на бойкого петушка.

«Добро» заманил меня и Рашель во внутреннее святилище. Там не было окон, солнце светило в прореху в соломенной крыше. Один за другим вошли остальные. Профиль каждого промелькнул в потоке солнечного света, за миг до того, как они скрылись в темноте. Пришедший последним прикрыл за собой дверь и стал посередине. Чиркнула спичка, были зажжены три свечи. Мягкое свечение окутало края распятия, под которым сидел хунган. Воздев руки к алтарю, «Добро» молил о защите. Один из слуг пустил по кругу посудину с пахучим раствором, который следовало втирать в кожу. Приняв меры предосторожности, Обин спрыснул угол помещения отравой. Затем, сняв с алтаря кувшин с водой, он велел мне залить её петуху в глотку. Сразу после этого Обин забрал у меня птицу, положил её туда, где просыпан порошок, накрыв то и другое мешком из-под риса.

Два голоса в тёмном углу – один грубый, другой на удивление чувственный, заладили песнопение на всю комнату. Мой сосед, тот, что передал посудину, принялся скрести берцовую кость. Шёлковый платок, которым была повязана его голова, взмок от пота, а те двое в тёмном углу пели:

Чудо яви нам, Папа Огун![139]

Чудо Большого Пути, о, Огун,

Мне яви то, о чем сказать не могу.

Отпустите меня, дайте уйти,

Люди, дайте уйти.

Чем страдать и терпеть,

Молодым умереть

Дайте мне.

Я Криминель,

Я кушал людей.

Но как можно их есть

В нашей новой

Счастливой стране…

Аккомпанируя звонкой ритуальной погремушкой «ассон», жрец освятил бутылку с напитком, который оградит меня от воздействия яда, когда я атакую жертву, чьё имя он шёпотом сообщил веществу в бутылке. Мачете трижды звякнуло о камень. Обин вырвал четыре пёрышка из петушиного крыла, повелев мне сплести из них крестик. Раздался четвёртый удар мачете. Обин подвёл меня к распятию для небольшого приношения. Я бросил несколько монет на земляной пол. Затем, когда я приклонил колени, он опрокинув бутылку с клереном[140], прислушался к его бульканью, и сообщил мне, что мои пожелания будут исполнены. Спирт полыхнул от спички, озарив на миг всё наше сборище.

Тем временем мужчина в шёлковом платке, перемолол древесину cadaver gate – важнейшего растения в колдовском гербарии гаитян, смешал её с частицами человеческого трупа, включая костяную стружку. Полученную смесь «Добро» пересыпал в бутылку с моим антидотом, добавив белый сахар, базилик, семь капель рома, столько же клерена, и щепотку кукурузной муки. Кроме того, были добавлены крупицы черепной кости, и что-то ещё, полученное от человека, живущего рядом с кладбищем.

Покончив с этим, «Добро» вручил мне три свечи, пакетик с порохом и порошки трёх сортов. Мне следовало всё это размять, слепив из трёх свечей одну. Мачете ударил по камню третий раз, сильнее, чем прежде, так, что из-под лезвия вылетели искры.

Бесы не заставили себя ждать, оседлав вначале того, что в платке, они напали на Обина и жреца. Последний успел протянуть мне бутылку с противоядием, умоляя меня выпить. Что я и сделал. Медиум увлёк нас в соседнюю комнату и повелел нам раздеться. Одного за другим, начиная с меня, нас помыли. Обернув мою голову красной тряпкой, пока я стоял в корыте, полном масел и трав, он ласково растирал меня всего, используя петушка в качестве губки. Сила птицы перейдёт в меня, уверял мой «банщик», когда жертвенный кочет испустит дух. В корыто залезла Рашель, за ней остальные участники действа, и после омовения мадам Жак на полу валялась дохлая птица.

– Хорошо здесь, – отметила мадам Жак с видом знатока. – В Порт-о-Пренсе, там грязища, а здесь ты пахнешь приятно, даже если скоро станешь убийцей.

Покончив с санитарной обработкой, медиум отправил нас обратно в алтарную для изготовления непосредственно отравы. Там я услышал новую песню, обращённую к некому Симби, покровителю порошков.

Симби, Симби[141], я водный бес

Нельзя бояться моих чудес

Они опасны, они прекрасны

Меня не любите напрасно

А кто в тайном обществе состоит

Тот по небу летит.

Я помогу, я помогу!

Он чудной силой наделён

Ночами тёмными,

Ночами тёмными гуляет он.

Ингредиентов было четыре: смесь четырёх видов цветного талька, молотые шкурки лягушек, порох и сушёные желчные пузыри человека и мула, перетёртые в пыль. Никаких рыб, никаких жаб.

Я бегло оглядел своих соседей, начав с Рашели и Жака. Оба сидели тихо, оставаясь самими собой. Мадам Жак заметно омолодилась. Оголив одно плечо, она скрестила ноги так, что босая ступня покоилась на бедре. Вместо жилистой угрюмой крестьянки на меня смотрело знойное и обольстительное существо. В зубах у неё торчала зажжённая сигарета, правда, не тем концом.

– Это ещё ничего, – успокоил меня её муж. – Когда «под духом», она себе на щёлку, бывает, и острый соус чили льёт. Слушаем!

Из тела мадам Жак звучала песенка, что-то вроде:

Вот мы слетелися, собралися все у корытца,

С делами нам бы справиться, потом отмыться…

Высокие завывания сливались с буйным разнобоем звеневших колокольцев, свистков и погремушек, не слыханной мною в других святилищах вуду.

Затем не своим голосом одержимая потребовала вторую порцию вещества. Один из слуг тотчас беспрекословно высыпал содержимое кожаного кисета в ступу.

– Это шкура белой лягушки, – нараспев говорила медиум. – Брюхо твоей жертвы распухнет так, что если его проколоть, вода оттуда потечёт рекой.

Достав одну шкурку, я поднёс её к пламени свечи, без труда опознав по ней обыкновенную квакшу-древесницу. При раздражении желёзки этого создания выделяется слабо-ядовитый секрет.

Как мне было сказано: в целях моей же безопасности во время ритуала я должен был тщательно выполнять все инструкции. В преддверии решающей ночи мне надлежало зажечь свечу, не выпуская её из рук до наступления темноты и появления звёзд. Чтобы напустить духа-убийцу, я должен был заклинать звезду песней следующего содержания:

Силою святой звезды!

Ходи, броди!

И спи, но глад тебя терзает…

Далее, восславив замысловатый перечень звёзд, мне следовало воткнуть свечу в одно из двух отверстий, прокопанных под порогом жилища намеченной жертвы. После чего, подстраховав себя из бутылочки порцией кладбищенских витаминов, я мог рассыпать порошок над зажжённой свечой, тщательно избегая дуновений, пока я шёпотом произношу имя мною приговорённого. И последняя предосторожность – медиум настоятельно советует, отходя ко сну, класть под подушку крест. Сказав это, медиум удалился восвояси.

– Теперь-то ваш обидчик точно сляжет, – заверил меня Обин на выходе из храма.

– Да, но как его поднять на ноги? – спросил я, лелея надежду раздобыть антидот.

– А это уже магия иного рода. То, что вам показали здесь, неизлечимо. Оно убивает от и до.

– А другой порошок? – спросила у Обина мадам Жак.

– То же самое, – ответил Обин. – Убивают оба. А вы разве не этого хотели?

– Есть много других.

– То, что выдали вам – это бомба. Обе смеси сведут вашу жертву в могилу, без вариантов.

– Но мне нужно завладеть его трупом, – напомнил я.

– Придёте и получите.

– Когда?

– Когда он умрёт, а вы будете готовы.

Спустился вечер, над морем уже повис молодой месяц, но воздух ещё не успел охладиться. Жак откупорил ром, которым мы освежались в обратном пути. Сначала никто не говорил. Одежда прилипала к коже, мы пропахли базарным духом пота, жасмина и гниющих фруктов. Рыбаки тянули сети, было видно, как со дна лодки извивается снасть по мере извлечения невода с уловом.

– Само собой, – пояснила мадам Жак, усаживаясь в джип. – Существуют десятки порошков на все случаи жизни и смерти. Одни убивают медленно и незаметно, другие причиняют боль, которую невозможно скрыть.

– А что делает наш?

– Наш превращает в пыль. Но только колдовская сила сделает тебя хозяином положения.

– А другие порошки?

– С ними проще. Можно через пищу, или уколоть отравленным шипом. Иногда в ступу подмешивают стекло. Хочешь разбираться в порошках, самое то – если во сне ходишь, – мадам приложилась к бутылке. – А только что ты узнал, что такое «конвой». С тобой соприкоснулось организация.

– Откуда она знает про такие вещи? – спросила Рашель, обнимая Жака за шею.

– Она? – подавился от хохота выпивкой Жак. – Откуда? Да ведь она королева! А Обин – президент. Остальные – её кузены.

В тот вечер у Бовуара меня дожидались двое мужчин. Один оказался префектом полиции северной части города. Второго я опознал по хриплому, насквозь прокуренному голосу. Он был одним из тех типов, что навестили меня на вторые сутки моего первого визита, когда я привёз от Марселя Пьера изготовленный им фальсификат. Помню и того субъекта, который вынес приговор продукции Марселя в тот день. Теперь я узнал его имя – Эрар Симон. Он был так же прямолинеен, как и в предыдущий раз.

Оказывается, в ассортименте у моих гаитянских друзей было целых четыре вида смеси, которая превращает человека в зомби, и по сходной цене я мог приобрести все четыре. Правда, сумма получалась серьёзная. Американские коллеги разрешили мне купить только одну, и в случае положительной проверки на обезьянах – забрать остальные. Поговорив с Нью-Йорком, я сумел снизить стоимость вдвое. Симон согласился, и я вручил ему залог. Он назначил мне встречу на севере через три дня.

Наша беседа длилась немногим дольше, чем мой звонок в США, но я размышлял об этом человеке, Симоне, до глубокой ночи. Со стороны он казался неуклюжим. Вялое, заплывшее жиром существо. Но как и в случае с Буддой, лишний вес имел значение. Под слоем сала таилось нечто ужасающе умное и беспощадное. Казалось, там была душа человека, который убивал по приказу. Мне долго никто ни о чём не рассказывал, но я уже догадался, что выйдя на Симона, я попал на отпетого доку этого ремесла, создания зомби.

– Тяжёлый случай, – сказала Рашель. В этих двух словах был весь пыль и мусор Гонаива. Пропало электричество, и город во тьме принял безумный вид. В домах погасли огни, народ заполонил на улицу. Бродяги и торговцы на рынке жгли костры, рядом толпились дети. Все вывалили наружу, словно после землетрясения.

– Порт закрыли, – сообщила Рашель.

– Когда проложили шоссе?

– Ещё раньше. Поверни здесь, – скомандовала она, и мы оказались на изрытой грунтовой дороге. – Когда-то в Гонаиве мулаты гнушались совсем чёрными.

– При Дювалье стало иначе?

– Иначе стало после революции. Мулатов здесь теперь почти не осталось.

– Жить стало легче… – пробормотал я себе под нос.

– Чего, чего?

– Ничего. Слушай, а мы здесь раньше не бывали?

– А ты не помнишь?

И тут я вспомнил. Даже в такой темноте нельзя не заметить силуэт русалки, плывущей вдоль сине-зелёной стены. Та женщина – хозяйка ночного клуба в Клермезине, которой так не нравилась Ти Фамм, ведь это жена… Эрара Симона!

Я резко повернул в короткий переулок. Фары выхватили кучку бездельников у ворот заведения.

– Элен совершает паломничество, но Эрар скорей всего на месте. – Рашель обратилась было к местным, но замешкавшись, достала сигареты и вышла из джипа. Поманив несколько юнцов, она попросила прикурить.

– Его нет дома, – сообщила она, залезая обратно в джип. – Ушёл по делам.

– Куда это?

– Без понятия. Где угодно, может быть в городе.

– Обычно он околачивается на пирсе. Что будем делать?

Я распахнул дверцу, поставил ногу на бордюр, но тут же сел обратно. Вокруг машины скопилась толпа юнцов. Судя по виду, их мучила жажда. Пришлось поделиться с ними остатками рома. Бутылка пошла по кругу. Что характерно для гаитян – здесь все любят выпить, но не встретишь ни одного пьяного.

Мы немного болтали, но покончив с выпивкой, ребята ретировались к воротам, возобновив свою ночную вахту в привычных позах.

– Странно, ты заметил того что слева, который давал мне прикурить?

– Ты его узнала?

– Не сразу, но потом вспомнила. Он был в Л’Эстере у сестры Нарцисса. Определённо, это он.

– А что он делает здесь?

– Он местный. Что он делал там – вот в чём вопрос.

Было около девяти, когда к джипу прошмыгнула худая фигура, заставив вздрогнуть Рашель.

– Комендант ждёт вас у себя дома, – не представившись, доложил незнакомец.

– Комендант? – переспросил я, заводя мотор.

– Его все так зовут. Он был начальником милиции. VSN – «Добровольная Служба Национальной Безопасности», – Рашель расшифровала аббревиатуру тонтон-макутов.

– Здесь, в Гонаиве?

– Нет, по всей долине Артибонит.

– С каких пор?

– С самого начала. Сейчас он в отставке, но всё ещё при делах. Отец недаром говорил, что за нами с первых шагов следят его люди.

Эрар Симон был немногословен. Он сидел на крыльце своего скромного дома, рассеянно отгоняя рукой мух от лица. Инициатором рукопожатия выступил я, а не он. Когда незнакомцы встречаются по необходимости, но им нечего друг другу сказать, воспитанные люди просто молчат. Но в данном случае молчание говорило о том, кто здесь главный. Когда Симон наконец заговорил, в каждом слове слышался подвох.

– Какое дело вам до зомби?

– Мне интересно.

– За такие деньги? Отстёгиваешь валюту за «интерес»?

– Отстёгиваю не я.

– Это понятно. Платят за всё евреи, хоть ты и не из них. С виду точно. Тебя послали делать грязную работу. И кому это выгодно?

– Судя по цене, в первую очередь тебе, – ответил я, пропустив мимо ушей его выпад против Клайна и моих спонсоров. А между тем, он кое-что знал о моём прошлом.

– Вы, белые – как слепые. Ничего не видите, кроме своих зомби. Они у вас повсюду, – свирепствовал мой собеседник.

– Мы видим в них врата познания, – парировал я.

– Да смерть за этими дверями и больше ничего! – закричал Симон. – Водун есть водун, а зомби это зомби. – Он, правда, не стал орать и распалять себя. – Так ты видел Нарцисса?

– И его, и его семью.

– Ну и как он поживает?

– Живёт…

– Ага, кто из могилы выполз, держится бодрячком. Только честно, белый, ты бы пригласил его потрясти кое-чем на танцполе, будь ты бабой? – Симон раскололся от собственной шутки. Это раскатистое ржание опять врезалось мне в уши.

– Говорят, он завёл адвоката. Пытается вернуть себе земельный надел, хочет на нём трудиться.

Это рассмешило Симона ещё больше.

– Ну и полудурок же этот ваш Нарцисс! Кто ж ему в столице поможет, если все односельчане против него? Вот что, Бовуарша! – обратился он к Рашель. – Меня это всё достало. Приводи своего белого негодника завтра утром, и займёмся делом.

В ту ночь, пока Рашель и остальные отсыпались под крышей ночного клуба, я маялся, пытаясь понять, что же означает весь этот театр абсурда. Меня не удивила и не волновала осведомлённость Симона о моей деятельности. Мы не делали из неё секрета, и узнать о ней можно было от кого угодно. Меня смущал сам этот человек. Я не мог его упустить, но я его едва знал. В нём было какое-то ускользающее обаяние. Нечто первобытное, внушавшее страх. В туго натянутой на этот остов чёрной коже, казалось, скопилась вся мощь его племени. И если она, эта оболочка, лопнет – достанется всем людям по первое число. Вот что я чувствовал в ту ночь, как и при первом знакомстве, а на утро мои предчувствия подтвердились.

Группа людей из Петит Ривьер приехала за нами около полудня, но слухи о ней дошли ещё раньше. Мне было сказано, что на тамошнем кладбище не осталось ни косточки. Их было пятеро. Двое сидели в фургоне пикапа, один – в военной форме, вёл себя как начальник. Остальные трое по виду не отличались от горных крестьян. На голом черепе одного из них волос почти не было – профессиональная болезнь колдунов, «толкущих в ступе» смеси для зомби, как мне объяснили.

Эрар Симон направил нас в притвор своего храма. Переговоры шли через посредников, которые не представились. Произнеся в начале пару сухих фраз по делу, Эрар дал понять, что главный здесь он, и потом редко брал слово. В числе переговорщиков был какой-то военный чин, который опекал крестьян, хотя те говорили от своего имени. Тяжёлый креольский акцент выдавал их горское происхождение. Они утверждали, что у них в руках есть один зомби, и предлагали изготовить образец порошка. Мы торговались, а плешивый вожак заламывал цены так нагло, будто эти астрономические суммы уже были у него в руках. Двум его партнёрам происходящее было явно по душе, приседая на корточки, они подбадривали лысого. Когда я срезал цену, оба изображали на лицах праведный гнев.

Эрар Симон слушал нас молча, откинувшись на спинку кресла, с громадным животом, свисавшим до колен, не двигаясь с места. В пальцах правой руки тлела сигарета с ментолом, пальцы были неподвижны. Двум его партнёрам сценка была явно по душе. Он вёл переговоры, не проронив при этом ни слова. Наконец, устав от болтовни, он воздел обе руки и обратился к военному.

– Ну где оно? Тогда пусть приведут. Может быть, белый станет щедрее, увидев настоящего зомби.

Военный что-то сказал самому старшему из крестьян. После недолгой перебранки тот достал из пыльного мешка керамическую банку, обёрнутую красным шёлком. Эрар заржал, но в хохоте звучало раздражение.

– Не это, болваны, не это! Он в натуре хочет зомби увидеть!

Гневную отповедь его спутники поняли не сразу. Матерясь, он выставил всех нас за дверь. Селяне смылись, обладатели погон и чинов тоже проковыляли следом восвояси. Эрар, кум королю, с презрительным видом прошествовал обратно к себе в дом.

– Прикинь, белый! – сменило он гнев на милость, когда я его догнал. – Они хотели всучить тебе зомби-невидимку, потому что таможенная служба не пропустит зомби в натуре!

– Подождите, а… – начал было я выяснять, но недовольная гримаса на лице моего собеседника красноречиво сказала, что его окружают одни дебилы, и я из их числа.

– Три дня, – пообещал он снова. – Три. И ты это получишь. Езжай к себе.

Я снова хотел что-то сказать в ответ, но он махнул рукой. Его мелькнувшие в воздухе жирные пальцы отправили меня куда подальше.

«Значит, зомби существуют двух видов, – подумал я про себя. – Что ж, это совсем меняет дело».

Летом наравне с людьми по Гаити гуляют духи. Большую часть июля дороги заполонены паломниками. Мы отправились следом.

Выехав из Гонаива, мы с Рашелью спустились с гор на приморскую равнину, сперва проведав святые родники и грязевые ванны Сен-Жака, а затем пошли в селение под названием Лимонад[142], и на праздничный фестиваль в честь Святой Анны. Площадь переливалась мириадами красок, тысячи ряженых духами гостей бесновались. Всё вокруг казалось нереальным.

Нас увлекло толпой народа, едва мы вышли из джипа. Наши тела завертело в коллективном танце, в пульсирующем лабиринте прижатых друг к другу тел. Нас словно с трудом проталкивало по набитому до отвала кишечнику какого-то исполинского зверя. Потом мы почувствовали твёрдую землю под ногами. Это были ступени церкви, которая высилась пристанью над морем безумия.

Ещё не отойдя от прежних впечатлений, мы вошли в неф церкви, пока не понимая, что творится там внутри. А вокруг нас копошился паноптикум людских уродств и увечий, созванный на Мессу Инвалидов. Там были прокажённые с изуродованными лицами, а вернее, уже лиц лишённые, жертвы слоновой болезни с ногами толщиной с древесный ствол, десятки умирающих, которые сюда приползли со всех городов и весей страны за отпущением грехов и подаянием. Зрелище жуткое донельзя, от которого хотелось поскорее сбежать.

Шедшая впереди меня Рашель заглянула в открытую дверь, и тут же отпрянула в ужасе. За дверью в тени распятия сидела какая-то женщина в чёрном с девочкой-рахитиком на руках. Голова бедняжки так опухла, что видна была каждая волосяная луковица. Смущённые ужасным зрелищем, мы повернули прочь. На полу сидело полно нищих в длинных грязно-бурых пиджаках, чьи полы они убирали, давая нам дорогу. Никто им ничего не подавал, но подлинною мукой было не их состояние, а обуявший нас страх.

Однако на крыльце вместо кошмара нас ждало подобие светлого явления людям божества. Между попрошаек протиснулась здоровая крестьянка, одержимая духом Огун, она была облечена в любимые цвета этого духа – синее с красным. На плече у неё сверкала красная сумка, полная сушёных початков ярко-жёлтой кукурузы. Раздавая еду неимущим и немощным, она извивалась с воистину неземным изяществом, а рука этой благодетельницы напоминала грациозную лебединую шею. Покончив с раздачей милостыни, она упорхнула в буйную толпу прямо с крыльца, испустив напоследок вопль вышнего восторга. Мы видели, как она бросилась в толпу. При её появлении люди расступались, давая её духу место для пляски. Когда же она совсем пропала у нас из виду, мы вместе с Рашель молча шагнули обратно в толпу.

Маршрут того ужасного дня проходил мимо прежней столицы колониальной эпохи, Кап Аитьен[143], чья благородная архитектура пропитана миазмами кровавого прошлого. Притормозив у дома, выстроенного на руинах из морских камней, мы позвонили в дверь некого Ричарда Солсбери, которого на острове знали как британского консула.

Как мне было сказано, Солсбери, будучи страстным исследователем вуду, мог рассказать о жизни в этом городе Клервиуса Нарцисса сразу после его освобождения из рабства. Сначала нам никто не ответил, но после второго звонка на втором этаже распахнулись шторы, и в лучах полуденного солнца возник бледный силуэт пожилого мужчины. Он только что проснулся.

Солсбери принял нас на веранде под сенью гигантского флага Британии. Закрученными усами, степенной фигурой и пузиком, аккуратно завёрнутым в шёлковую пижаму, он походил на персонажей Сомерсета Моэма[144]. Его оккультные познания оказались весьма поверхностны, к тому же он не имел отношения к британскому МИДу, живя на Гаити за счёт доходов от сахарного заводика. Перед нами был не дипломат, а осколок бывшей Британской империи. Этот Солсбери только что перенёс серьёзный удар, о котором он счёл уместным нас подробно информировать. По вине нечистых на руку партнёров и из-за финансового кризиса заводик разорился, что означало для хозяина дома неминуемое возвращение в Англию, где ему светила скучная однообразная и бессмысленная должность клерка, одного из тех, что безликой толпой добираются на службу в лондонской подземке. Возвращаться ему хотелось меньше всего, и он отчаянно просил у Рашели совета. Взрослый европеец, уповающий на советы туземной девчушки, выглядел и смешно и грустно.

Избавив себя от излияний самозваного дипломата, ближе к сумеркам мы достигли побережья в восточной части города. Там, под пальмами, мы смогли наконец отдохнуть от бронзового закатного солнца. Прошлый день начался в хижине Эрара Симона с перебранки с изготовителями ядов, далее были грязевые ванны Сен-Жака, ужасы Святой Анны, а потом эта отрыжка бытия по имени Ричард Солсбери. Теперь всё позади. Правда, на опрятном тропическом пляже. Я глазел на деревья, слыша пронзительные крики чаек в шуме прибоя. Ещё дальше маячила парочка бакланов и пеликаны, а в море с ловкостью дельфина плескалась Рашель.

Прошло ещё три дня, и мы, как было условлено, снова прибыли в Гонаив на встречу с Симоном.

Он был там же, где и всегда, возле заброшенного кинотеатра на набережной, следя за ритмом ночной жизни. На сей раз он был поразительно приветлив. Он относился ко мне уже чуть по-другому, но пока неясно, хуже или лучше. Он называл меня уже не «белым», а говорил: «пти мальфактёр», «мой маленький злодей». Эрар ещё раз подчеркнул, что, являясь хунганом, он не интересуется зомби – это ничтожная часть грандиозной доктрины вуду. Однако он готов продолжить сотрудничество из деловых соображений. Уже завтра, пообещал Эрар, один из его людей приступит к изготовлению препарата.

– Покушает его твоя обезьянка, – сказал он мне на прощание, – упадёт и не встанет, мой маленький злодей. Хвостиком вовек не дрыгнет.

На изготовление отравы ушла целая неделя.

Эрар, будучи жрецом, изготовил противоядие, состоящее, что меня уже не удивило, из широкой палитры ингредиентов, ни один из которых не имел фармацевтического значения. В антидот вошёл пучок листьев прозописа[145], три побега Petiveria alliacea, клерен на тростниковом спирту, аммиак и три лимона, над которыми был проведён соответствующий обряд. Как и в случае с пресловутой смесью Марселя Пьера, не было никаких научных оснований считать конечный продукт противоядием.

Зато в состав ядовитой смеси входили действенно психоактивные компоненты, совпадающие с теми, что были применены в смеси Марселя Пьера из Сен-Марка. В их числе запрятанные в кувшине змея и жаба буга. Им предстояла «ярая смерть» с последующим выделением яда. К ним добавились многоножки и тарантулы, перемолотых с семенами ча-ча, вида бобовых, которые добавлял и Марсель Пьер, семена одного вида красного дерева, Trichilia hirta, не содержащие известных науке психоактивных химических компонентов, листва ореха кешью и дерева гуао (Comocladia glabra). Два последних растения, принадлежащие к семейству сумаховых, могут вызывать сильное раздражение кожных покровов при прикосновении.

Все перечисленные ингредиенты, истолчённые и перемолотые в пудру, следовало, пересыпав в горшок, закопать в землю на двое суток. Затем, на втором витке приготовления, надлежало добавить ещё два неустановленных растения – дисмембр и тремблядор. На местном креольском наречии это примерно «расчленитель» и «сотрясатель».

Третий, завершающий этап состоял в добавлении ещё четырёх растительных компонентов, вызывающих острое раздражение кожи. Два из них были родственны крапиве – маман гэп (Urera baccifera) и машаша (Dalechampia scandens). Полые волоски на поверхности этих трав играют роль крохотных шприцов, впрыскивающих жидкость типа «муравьиной кислоты», которая собственно, и вызывает боль при их укусе. Третьим растением оказалось Diefenbachia seguine, то есть обыкновенная диффенбахия[146]. Скрытые в её ткани игольчатые кальциевые отложения действуют как осколки стекла. Английское название dumb cane – розга «Молчи в тряпочку» – происходит от обычая насильно кормить слишком говорливых рабов листьями этой травы, вызывая мучительную боль в горле и пищеводе. Четвёртое – бва пине (Zanthoxylum matinicense), пригодилось из-за острых шипов.

Добавление этих раздражителей напомнило об использовании Марселем Пьером «чесоточной фасоли» Mucuna pruriens. Попадание таких компонентов на кожу вызывает раздражение столь сильное, что жертва вполне может себя покалечить, расчёсывая кожу в местах поражения. Из опытов, проведённых в Нью-Йорке, мне было известно, что наиболее эффективно они воздействуют там, где кожа повреждена. Мадам Жак предлагала использовать толчёное стекло. И конечно, это укрепляло мою уверенность, что для успешной процедуры кожа жертвы должна быть повреждена. Поскольку было сказано о многократном применении порошка, растения-аллергены гарантировали проникновение препарата в надлежащем количестве через царапины, ссадины и порезы.

Более всего меня порадовал перечень животных, добавляемых на втором этапе приготовления. Тарантулов следовало молоть вместе с кожицей белых древесных лягушек. Остальные ингредиенты включали хорошо знакомую жабу буга, а также не один, а целых четыре вида скалозуба. Итак, из общего с продукцией Марселя Пьера мы имели: рыб, жаб (одна из которых скалозуб, то есть «морская»), и семена альбиции.

Само собой, за дни последней недели мои отношения с Эраром Симоном заметно потеплели. Правда, в этом процессе не было поворотной точки, как в случае с Марселем Пьером; Эрар был слишком сдержан и проницателен для таких показных жестов. Его мнение обо мне менялось постепенно, благодаря мелочам и от случая к случаю, благодаря совместным трапезам и ночёвкам на каменистой почве. Я пил воду из его колодца и ел с ним из одной тарелки.

По той или иной причине, он решил делиться со мной важной информацией, выдавая её порциями. Сначала Симон выдал названия четырёх препаратов для превращения в зомби: To m b eУпал-отжался»), LeveАнгел-хранитель в отпуску»), Retire Bon AngeУноси готовенького»), и Tu eВстал как миленький»). Не вдаваясь в их состав, он всё же уточнил, что первый убивает сразу, от другого на жертве гниёт кожа, а третье вызывает медленное угасание[147]. Он также сообщил, что в каждом из четырёх присутствует общий ингредиент – «морская жаба», крапо де мер, самая ядовитая рыба в местных водах.

Потом Эрар сказал, что лучшие препараты создаются в летнюю пору, а всё остальное время их хранят и распространяют. Многие из них, предупредил он, весьма «взрывоопасны» и могут отправить на тот свет без возврата. На основе проделанных мною исследований было установлено, что уровень содержания тетратодоксина в организме рыбы-скалозуба не стабилен. Он отличается не только от пола и среды обитания и времени года, но и у каждого экземпляра в популяции. Так, например, бразильский скалозуб ядовит только в июне-июле. У японской разновидности токсичность возрастает к декабрю, достигая пика в мае или июне. Виды, используемые при производстве зомби, ведут себя сходным образом – морская жаба токсичнее всего в июньские дни, то есть летом, когда, как и сказал мне Эрар, отрава особенно сильна.

Наконец, мне было сказано, что зомби, «поднятому» из могилы, насильно скармливают особую пасту, а вторую порцию её он получает по прибытии к месту назначения. В составе съедобной смеси три ингредиента: батат, тростниковый сахар-сироп и, обратите внимание, Datura stramonium.

Последняя деталь повергла меня в трепет. Подумать только, с начала моего расследования точная роль этого мощного психоактивного растения, столь красочно именуемого креолами «зомби-огурцом», от меня ускользала. И вот теперь уйма разрозненных фактов складывается во что-то чёткое. Пока что поиск противоядия не принёс каких-либо интересных результатов. На каждый препарат у местных существовала своя разновидность антидота, но в ней были вещества либо инертные, либо с ничтожной концентрацией. Более того, в разных районах острова смеси изготовляли по-разному. Теперь же, в свете откровений Эрара, у меня были все основания полагать, что главным компонентном противоядия должен являться… тот самый «зомби-огурец»!

Молекулярное строение тетродотоксина весьма оригинально. Его точное происхождение никому неизвестно. Как правило, такие специфические компоненты возникают в ходе эволюции единственный раз, поэтому они выявляются только у близкородственных организмов, то есть происходящих от общего предка. Очень долго принято было считать, что тетродотоксин наличествует лишь у одного семейства рыб. Затем, к изумлению биологов, его обнаружили у калифорнийского тритона – милейшего представителя племени амфибий. Дальнейший поиск показал, что тетродотоксин имеется также у тайваньской рыбы гоби, у лягушек-ателоп в Коста-Рике, а также у синекольчатых осьминогов в Австралии. Такой разброс обитания наводил на мысль, что первоисточник токсина следует искать в пищевой цепочке этих животных, возможно, в каком-либо из морских микроорганизмов.

У рыбы-скалозуба уровень токсинов соотносится с периодом нереста, в это время он выше у самок, но заметное расхождение показателей снова подсказывает, что концентрация зависит от «меню» данной рыбы. У скалозубов, выращиваемых отдельно, токсины не вырабатываются, стало быть, дикий скалозуб может быть переносчиком токсинов, присутствующих в определённых породах водорослей и моллюсков, которыми он питается. Сигуатера[148], например – симптомы этой формы рыбного отравления имеют много общего с тетродотоксином – зуд, покалывание, тошнота, расстройство желудка и смерть в результате паралича дыхательных путей.

В современной Австралии, так же, как в более давние времена, аборигенам известно одно весьма странное растение – дерево ngmoo. Прорезая отверстия в его стволе, они заливают в них воду, которая сутки спустя становится напитком, вызывающим лёгкий ступор. Настой из листьев и веток дерева позволяет аборигенам травить угрей, которые, всплывая на поверхность, становятся добычей охотников. Молва о примечательных свойствах этого дерева простирается до северных окраин Новой Каледонии. Тамошние жители выяснили, что листья нгмоо помогают при симптомах сигуатеры, и этот способ лечения признан современной наукой. В тканях пробкового дерева присутствует ряд мощных алкалоидов, таких как никотин, атропин, скополамин. Антидот против тетродотоксина ещё не открыт, но опыты показали, что атропин облегчает его течение, как и отдельные симптомы сигуатеры.

Итак, Datura stramonium. Подобно своему каледонскому сородичу, она тоже содержит атропин и скополамин, а значит, может выступать эффективным, хотя и не признанным наукой антидотом против яда зомби.

Круг моего расследования замкнулся. По иронии судьбы растение, изначально принятое мною за основу препарата, позволяющего хоронить человека заживо, оказалось как раз противоядием, способным создавать и поддерживать жертву в состоянии живого мертвеца. Ибо если тетродотоксин служит физиологической платформой для влиятельных верований и страхов, то дурман усиливает веру в действенность таких процессов тысячекратно. Интоксикация вызывает бред, потерю ориентации и тотальную амнезию. Разрушительные для психики последствия не поддаются описанию, если речь идёт о человеке, побывавшем в могиле, которому дают что-то ещё. В процессе отравления зомби получает новое имя вместе с «путёвкой» в новую «жизнь».

Дальнейшие сведения о составе яда поступили через два дня из городка Леоган на юге столичного округа. Около месяца назад нами был установлен контакт с тамошним хунганом по имени Доминик. Его сына звали Наполеон, он был известным «химиком» и ему было что нам показать. Во время короткой встречи он представил две примечательные смеси. Наиболее токсичной из них, со слов Наполеона, была та, что изготовлена только из человеческих останков. В неё входили кости ступни, предплечья и черепа, смешанные с пыльцой засушенного трупа, и это был первый и последний порошок, наносимый традиционным способом. Смазав руки защитным лосьоном, (аммиак, лимоны, клерен), киллер высыпал порошок в виде креста, не забывая произносить имя жертвы, которой оставалось только пройти по кресту, чтобы свалиться в жутких конвульсиях. А при подмешивании в пищу действие будет молниеносным и длительным.

Формула второй смеси представляла более традиционный набор насекомых, рептилий, многоножек и пауков. Вместо жабы буга туда попали три вида лягушек, хорошо известных местным жителям. Не обошёл вниманием Наполеон и морскую жабу – крапо де мер. Яд начинал действовать, вызывая ощущение, что у тебя под кожей кто-то копается, в точности как описывал начало своих злоключений бедный Нарцисс. Наполеон подробно разъяснил важность правильной дозировки. Он подчеркнул, что смесь из животных наиболее эффективна, если её проглотили, и предостерёг от соединения двух препаратов воедино. В таком виде они просто прикончат жертву без каких-либо шансов на её дальнейшее воскрешение.

Я уехал из Леогана с уверенностью, что тетродотоксин является фармакологической основой яда зомби, и эту уверенность закрепили многочисленные образцы, добытые в других прибрежных областях Гаити. Тему отравляющих веществ можно было оставить в покое, решил я. Пришла пора разобраться с другими вещами, на которые я успел обратить внимание во время повторного посещения острова.

Следующий день начался со звонка Эрара Симона, он хотел видеть меня и Рашель как можно скорее. Мы забрали его в Гонаиве, и тут же отправились в Петит Ривьер. Сумерки застигли нас у ворот воинской части, пройдя через караул в обществе Эрара, мы проникли в резиденцию командира. Отправив командира с каким-то поручением, Эрар велел его ординарцу принести нам поесть и бутылку рома. Мы сели ждать. Сквозь сломанные ставни хлестал дождь, а в длинной череде камер к решёткам льнули заключённые, спасая от воды свои ноги.

Эрар был не из тех, кто любит отвечать на вопросы. Я ограничился тремя. Сперва я спросил про «зомби-невидимку», которого притащили горцы.

– Его душа сидела в бутылке, – невозмутимо пояснил Эрар. – Власть над ним – страшная сила. Он призрак или вроде как привидение. Бродит где надо, по приказу хозяина. Плотский дух, отнятый у зомби колдовской силой жреца.

– А что насчёт той отравы, которую дал мне ты?

– Травит насмерть. Сыпь её в еду. Но я тебе отравы не давал.

– А тот порошок?

– Порошок он и в Африке порошок. А отрава – отрава. Порошок – приправа к тому, как наколдуешь. Без подмоги справляется только колдовство, если оно настоящее. Мелочь пузатая пыжится, мол, мы такие крутые колдуны, но ты присмотрись – в руках у них порошок, без него никуда. Есть и такие, лично их знаю, кто перед целым вой ском стоит, но каждого солдата заколдует.

– Похитив его душу?

– А что ещё там похищать? Если тебе нужен работящий кусок мяса, ты не станешь рисовать на земле дурацкие крестики. Ты возьмёшь бамбуковую трубку и дунешь на него чем надо, а потом ещё и вотрёшь эту пыль ему в кожу. Вот тогда труп зомби восстанет обязательно.

Свыкаясь с мыслью, что существует два вида зомби, равно как и два способа их производства, я пытался утрясти всё это в голове. Та смесь, которую для меня изготовили «Добро» и Обин, могла бы убить моего врага, если вдобавок провести колдовской обряд. «Колдовство делает тебя хозяином положения», – так говорила мне мадам Жак. В общем, это была смерть в стиле вуду по-гаитянски – эквивалент смертоносного жеста австралийских аборигенов. Едва ли «наведение порчи по воздуху» смогло бы сравняться по прямому воздействию с ядом (в рамках представлений моих соотечественников), но это уже проблема заказчика, а не исполнителей, изготовителей зомби-ядов, с точки зрения самих гаитян.

Существовала и третья вероятность. Если сила твоего духа сильна, учил нас Марсель Пьер, тогда ты можешь противиться чарам, но порошок всё равно тебя одолеет. Мадам Жак говорила о порошках, втираемых в кожу или высыпаемых на раны, о толчёном стекле и о колючих шипах. Чтобы зомби восстал, препарат должен быть гиперактивен в фармакологическом значении. Об этом нам рассказывал раньше Нарцисс. Как его кололи в тот воскресный день, когда он умирал, и как вода становилась кровью в корыте. Если тебе нужен зомби во плоти, просто посыпать порошочком землю под ногами будущей жертвы мало!

Мой третий вопрос был прерван визитом главаря местного тайного общества. Успевший к этому часу вернуться командир военной части стал сам носить нам на стол еду и напитки. Эрар обсуждал с главарём общества возможность разжиться трупом зомби для научных изысканий. Когда мы договорились о цене, стояла глубокая ночь. Эрар договорился о встрече с его людьми завтра днём. Когда на обратном пути я попробовал уточнить время встречи, Симон рассмеялся:

– Нет, нет! Завтра мы никуда не поедем. Просто я хотел прощупать, на что они дюжи.

– Но как они стерпят обиду? – спросил я, памятуя мрачные предостережения Обина и «Добра», сделанные в Петит Ривьер Де Нипп. – Ведь здесь повсюду их агентура?

– Да, здесь они хозяева. Вот почему в таких местах лучше появляться с тем, кто сильнее. Но и я не лыком шит. Я сам себе тайное общество.

Сказав это, как бы в подтверждение, что и его полномочия не безграничны, Эрар намекнул, что в таких местах, как Петит Ривьер, может произойти всё что угодно:

– Будь особенно осторожен на перекрёстках. Не оставляй авто без присмотра. Шуруют по ночам втихую.

Подъезжая к Гонаиву, я всё же решил задать ему вопрос, который слишком часто задавал себе сам. Почему Симон был со мной так откровенен? Он усмехнулся, но молчал, пока мы не приехали. Потом, сойдя на дорогу, оглянулся и сказал:

– Видишь ли, мой маленький злодей-аптекарь, собирающий порошки, ты хоть и не дурак, но так ещё и не врубился, что можно собрать их сколько влезет. Я их тебе дам все, какие душе угодно. Да, ты увидишь, как зомби вылезут из могил, но ты никогда не сможешь сделать зомби, и не увезёшь отсюда чудесную тайну, как таких существ создают.

Когда-нибудь, когда тебе надоест задавать вопросы, ты начнёшь прозревать. Вот тогда ты начнёшь понимать водун и сможешь ступить на тропу лоа.

Эрар, хотя он и был груб, дал больше информации, чем все мои прежние собеседники, вместе взятые. Делал он это, не скрывая своего презрения к самой теме зомби и рецептам препаратов. Он был глубоко религиозным человеком в богословском смысле. Иногда мне казалось – он темнит, но порой его слова светили как маяк. А я тем временем старался понять духовный мир его народа.


Змей и Радуга


VIII.  Смерть в стиле вуду | Змей и Радуга | X.  Змей и радуга