home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



VIII. Смерть в стиле вуду

Змей и Радуга

Граф Карниц-Карницки был человек сострадательный, и его изобретение прогремело на всю Европу. Идея устройства пришла в голову камергеру русского царя на похоронах одной бельгийской девушки. Лишь только о крышку гроба ударили первые комья земли, из-под неё донёсся жалобный голос, ужаснувший священника и скорбящих. Многие дамы упали в обморок. Граф так и не смог забыть тот крик. Страх преждевременного погребения в викторианской Европе царил повсеместно.

Он презентовал своё изобретение на рубеже веков[122]. Устройство было простым, надёжным и равно доступным по цене всем слоям населения. Совсем малоимущие люди могли одолжить его напрокат. Это был герметический бокс с длинной трубкой, выводимой сквозь отверстие в гробу, когда тот опускали в яму. На груди усопшего устанавливали стеклянный шар, соединённый с боксом пружиной. При малейшем колебании шара, если мёртвый вздохнёт, крышка бокса отскакивала, пропуская в ящик воздух и свет. Далее шла череда сложных операций, достойных ухищрений Руба Голдберга[123].

Над могилой выскакивал флажок, загоралась лампочка, и полчаса кряду дребезжал звонок. По замыслу графа, трубка не только снабжала погребённого кислородом, но и служила резонатором голосу ожившего. Немудрено, что в ту пору сей аппарат вызвал сенсацию и стал символом технического прогресса. Он упоминается в завещаниях тысячами французов. А в Америке его предлагали распределять за казённый счёт.

Бум вокруг графского изобретения спровоцировала эпидемия преждевременных погребений, непонятных светилам тогдашней медицины. Жёлтая пресса постоянно писала о ком-то, кого чуть было не похоронили заживо. Мы читаем в типичной заметке в «Лондонском эхе» за март 1896-го года о следующем: Никифор Гликас[124] – православный митрополит острова Лесбос, скончался на восьмидесятом году жизни. Согласно обычаю его церкви, труп церковника нарядили и посадили на трон для круглосуточного прощания с прихожанами под присмотром высших церковных чинов. На другую ночь старец открыл глаза и с ужасом обнаружил плакальщиков, копошащихся у его ног. В не меньшем изумлении пребывали и попы, чей духовный лидер не умер, а всего лишь впал в оцепенение. «Будь на месте этого человека обыкновенный мирянин, его бы, наверное, закопали живым в первую ночь», – констатирует циничный корреспондент английского «Эха».

Ещё один знаменитый случай – преподобный Шварц, миссионер на Востоке, которого якобы вернули к жизни звуки любимого псалма[125]. Прихожане во время службы были потрясены, когда голос из гроба стал подпевать церковному хору.

Сегодня оба примера выглядят анекдотически, но когда-то их обсуждали всерьёз и подолгу, повышая градус похоронной истерии. В вышедшей в 1905 г. книге британского медика, сотрудника Королевского хирургического колледжа[126] собрано 219 историй погребения заживо со счастливым концом и 149, завершившихся трагически. Плюс десять случаев вскрытия ещё живых пациентов и два примера возвращения к жизни при бальзамировании.

Неудивительно, что многим совсем не хотелось подвергать себя такому риску. Ганс Христиан Андерсен постоянно носил с собой подробную инструкцию на случай своей внезапной смерти. Уилки Коллинз[127] клал аналогичную шпаргалку на столик, отходя ко сну. Великий Достоевский запретил предавать своё тело земле ранее, чем через пять дней после смерти. Видные представители британской знати шли на ещё более крутые меры (их нежданное сходство с практиками гаитянских колдунов едва ли встретило бы одобрение в аристократической среде). Чтобы избавить умершего члена семьи от участи зомби, водунист пронзает сердце покойника ножом. Известный антиквар Фрэнсис Даус[128] завещал отделить ему голову от тела хирургическим способом. Некая Гарриет Мартино просила сделать то же самое. Ада Кавендиш[129] – знаменитая актриса тех лет, хотела, чтобы ей рассекли яремную вену. Сердце вдовы востоковеда Ричарда Бартона[130] следовало проткнуть иглой. Даниэл О’Коннелл – епископ берклийский, а вместе с ним и лорд Литтон[131], велели вскрыть сразу несколько вен, чтобы наверняка не очнуться в гробу под землёй.

На рубеже столетий борьба с преждевременным погребением стала едва ли не главной заботой европейских обывателей. После дискуссии на страницах научных журналов и предварительных слушаний в парламенте был принят специальный похоронный акт 1900 года, регламентирующий промежуток между констатацией смерти и приданием тела усопшего земле. На континенте учреждали премии тому, кто определит неоспоримый признак смерти. Одной из них, престижной премии Дюгата, в 1890-м году удостоился некий доктор Маз из Гавра, получив 2500 франков за «открытие», гласившее, что единственным признаком верной смерти является разложение. Степень интереса серьёзной науки к этому явлению показывает посвящённое ему академическое пособие (1890) со ссылкой на 418 источников!

И в самом деле, идеальной диагностики смерти или её отсутствия людям не хватало с незапамятных времён. Хотя основные симптомы её наступления и были им твёрдо знакомы издавна. Остановка сердца и прекращение дыхания, погасший взгляд, нечувствительность, окоченение, смертельная бледность – следствие остановки кровообращения. Проблема же, настаивал Клайн ещё при первом нашем знакомстве, всегда состояла в том, что ни один из этих симптомов не может претендовать на непогрешимость. Единожды признав этот факт, мы открываем ящик Пандоры – нескончаемые вероятности.


Но умы викторианских паникеров будоражило не только это. Оглядываясь сейчас на прошлое, сложно определить степень реальной угрозы погребения заживо. Кое-кто уже тогда утверждал, что её масштабы, мягко говоря, преувеличены. Однако знаменателен сам факт дебатов по этому вопросу в английском Парламенте и в кулуарах Академии наук, не говоря уже об итогах этих прений. И без того обеспокоенная публика не могла не отметить, какие серьёзные учреждения изучают данный предмет, можно сказать, столпы викторианского общества и его здравомыслия.

Пока учёные сетовали на трудности с точной диагностикой смерти, политики обсуждали, сколько времени покойнику лежать без погребения, а торговцы взвинчивали цену на устройство Карницкого, обывателю не давали покоя новые сенсации. В центре одной из них оказался пресловутый полковник Таунсенд[132]. Этот военный умел регулировать сердцебиение и погружаться в транс, засыпая на глазах у целой комиссии экспертов, по свидетельству очевидцев, в прямом смысле «как убитый». Бездыханное тело напоминало холодный окоченевший труп. Остекленевшие глаза смотрели в одну точку. За те полчаса, пока полковник находился в коме, медики успевали констатировать его смерть. Далее следовало медленное пробуждение, а уже сутки спустя полковник был готов к публичному повторению своего подвига. Случай этот широко обсуждался не только прессой, но и в академических изданиях, что, в свою очередь, наводило на мысль, будто «разница между смертью и трансом не ясна большинству людей».

В этих словах вся суть викторианской дилеммы. Основанием для боязни быть похороненным заживо служила уйма признаваемых наукою необычных состояний – транс, «восковая» податливость тела, оцепенение и анабиоз. В глазах обывателя каждое из них могло стать прелюдией погребения заживо. У впавшего в транс тогдашние медики отмечали отсутствие желаний и жестов, тело пациента сохраняло одну и ту же позу. Это состояние сродни спячке у животных, при полном расслаблении умственных способностей. Каталепсия с её податливостью тела представляла собой разновидность тех же симптомов, с разницей лишь в том, что пациент, безмолвно рухнув на землю, лежал с закрытыми глазами, отдавая себе отчёт в том, что происходит вокруг него. Была и четвёртая кондиция, именуемая тогдашними авторами «экстазом», но её нельзя безоговорочно отнести к состояниям, чреватым преждевременным погребением. Экстатичному пациенту свойственно принимать статуарные позы перед объектом интенсивного поклонения.

Понятное дело, что современная медицина уже не признает как нечто особенное все «состояния», перечисленные выше. Отдельные аспекты каталепсии вошли в понятие «кататонической шизофрении», трансом занялись исследователи гипноза, а каталепсию с экстазом и вовсе исключили из списка клинических диагнозов. Но для викторианской эпохи они были реальны настолько, что их серьёзно обсуждали ведущие представители медицины, копируя страхи невежественного большинства. Что служило причиной этих недугов? Согласно старым учебникам, каталепсии «предшествует сильное волнение, которое не удалось своевременно обуздать». Весьма похоже на обморок – обычное явление викторианской эпохи, изжитое в наше время. Скорее всего, виной этих припадков была не дамская впечатлительность, а мода на слишком тугие корсеты. Но и это верно лишь отчасти. Обморок – это социально обусловленный поступок, подчас закономерный и предсказуемый. Он помогал молодым аристократкам выйти из щекотливого или неудобного положения быстро и без лишних слов. Встречались искусные симулянтки, но в ряде случаев обмирание было натуральным настолько, что истеричка казалась мёртвой даже врачам. Иными словами, постановочный жест сделался медицинским фактом.

Подобно обмороку, транс, экстаз и катаплексия были ответной реакцией на дух той эпохи. Всплеск их проявлений не выходит за рамки конкретного времени. Допуская вероятность ложной смерти, люди запугивали друг друга ужасами преждевременного погребения заживо. И, подчиняясь массовому психозу, кто-то вполне мог улечься в могилу, чтобы на себе проверить, насколько эффективен аппарат, придуманный графом Карницким.

Происходившее в викторианской Англии частично совпадает с феноменом, который антропологи отмечают у «примитивных» племён, игнорируя его в культуре «цивилизованных» стран. Отдельный мнительный человек может доконать себя самовнушением. Но ведь и коллективное воображение может выдумывать «модные» заболевания[133]. Австралийские колдуны тычут в сторону жертвы костью варана, сопровождая этот жест чтением заклинаний, и человек, как правило, умирает. Послушаем очевидца:

«Застыв от ужаса на месте, несчастный отгоняет руками невидимые флюиды, проникающие в его организм по воле чародея. Щеки его бледнеют, глаза стекленеют, а черты лица искажают жуткие гримасы. ‹…› Он пытается кричать, но вместо крика на губах появляется пена. Тело охватывает дрожь, ‹…› отшатнувшись, он падает на спину оземь, ‹…› извиваясь, словно в смертельной агонии. Какое-то время спустя он успокаивается и безропотно уползает к себе в хижину. С этого дня он чувствует себя всё хуже и хуже, дрожит от страха и отказывается от еды, переставая принимать участие в жизни своих соплеменников»[134].

На этом этапе знахарь-нанграри ещё может его спасти при помощи сложного ритуала. Но если нангарри помогать отказывается, жертву ждёт почти неминуемая смерть. Австралийский абориген не одинок в своей беде. Подобное творится повсеместно. Сей феномен столь же нереален и столь же непостижим, как больные порождения викторианского разума. Модели этих явлений взаимно близки. Нарушитель морального кодекса или религиозных запретов воображает себя жертвой карательной магии. С детских лет приученный готовиться к худшему исходу, он принимает правила игры. Чёрной меткой может служить слово, или, как в Австралии, выразительный жест. Передавать порчу могут разнообразные изделия. Африканский ведьмак использует костяшки, а европейская ведьма – выстроганную куклу. Известны и случаи прямой передачи порчи. Так, в Греции и поныне опасаются косого взгляда.

На Гаити существуют, без преувеличения, десятки способов, как её навести. Вероятно, отсюда и общее название, данное антропологами этому явлению – смерть в стиле вуду.

Её реальность не подлежит сомнению в виду многочисленных свидетельств, заверенных компетентными экспертами. Конечно же, ни один учёный не признает причинную связь между гибелью жертвы и жестом колдуна с костью в руке! Механизм проклятья приводит в действие воображение того, кто верит в его силу. Остаётся только выяснить устройство этого механизма. Было предложено три вероятных объяснения.

Первыми, кто начал серьёзно рассматривать это явление с научной точки зрения, были не антропологи, а полевые врачи времён Второй мировой. Посреди отчаяния и ужаса на Западном фронте солдаты умирали от шока, которому обычно предшествует резкое падение давления, вызванное потерей крови. Но эти люди не были ранены. Ознакомившись позднее с описанием смерти в стиле вуду, медики заметили связь двух этих явлений. Жертва колдуна и фронтовик переживали паническую атаку, или симпатоадреналиновый криз, говоря языком науки. Иными словами, смертельный страх способен вызвать в организме изменения, ведущие к фатальному исходу в буквальном смысле слова.

Многие антропологи, мало знакомые со сложными функциями нервной системы, рассматривали умерщвление по подобной методе как процесс чисто психологический, где главная роль отведена внушению. Если вера исцеляет, настаивали они, то страх убивает. Психологи ссылались на общеизвестный факт – состояние больного и даже умирающего в немалой степени зависит от его настроения. Не являясь прямым источником заболевания, депрессия заметно ослабляет наш иммунитет, делает человека более беззащитным и уязвимым для внешних напастей. Одиночество не числится в списке неизлечимых болезней, но сколько людей, овдовев, умирает в течении года! Воля человека капитулирует перед неизбежным. Умерщвляемый попадает в порочный круг знакомых предрассудков и грядущего ужаса, подвергая свой организм злокачественным изменениям. Он обречён, и все вокруг об этом знают. Не только знают, но и ждут, прикидывая шансы на спасение и личность заказчика. Внутри и вокруг жертвы царят тревога, отчаяние и страх. Затем происходит нечто странное. Жертва одной ногою уже там. Друзья и близкие расходятся заранее, почуяв запах тления.

Они вернутся, чтобы повыть над трупом того, кого они ещё при жизни записали в мертвецы. Физически он ещё жив, в душе своей умирает, а для общества он уже мёртв.

Третья группа антропологов, не возражая против такого взгляда, идёт ещё дальше в рассуждениях относительно механизма физической смерти. Во множестве случаев, указывают они, жертва порчи, то есть, которая уже перешагнула роковой рубеж, не просто мозолит глаза окружающим, а представляет для них угрозу, от которой следует избавиться. Именно так и происходит у австралийских аборигенов. Изнурённая долгими страданиями жертва колдовства теряет поддержку и утешение ближайшей родни. Недавние сотрапезники лишают её еды и воды, так как покойник не нуждается ни в том, ни в другом. Одному врачу сказали: «когда конец близко, убери воду, и душа отойдёт». При сорока градусах в тени, а это норма для австралийской пустыни, человек без воды при обезвоживании живёт около суток.

Далеко не все случаи смерти в стиле вуду поддаются столь лёгкому объяснению, как эти примеры из Австралии, чей суровый климат играет на руку злоумышленникам. Гораздо чаще жертва как раз умирает, несмотря на заботу, которой её окружают родные и близкие.

С уверенностью можно сказать лишь одно – процессу «зомби-умерщвления» сопутствует ряд факторов. Вероятно, страх служит источником соматических изменений. Психическая уязвимость жертвы расшатывает её физическое здоровье. Нейрофизиологам до сих пор не ясны детали этого взаимодействия, хотя то, как окружающие и семья реагируют на смерть человека, казалось бы, должно неизбежно влиять на его психологическое и физическое состояние. В любом случае, даже если до конца механизм умерщвления по системе вуду пока ещё не изучен, основной посыл его ясен – мозг человека достаточно силён, чтобы травмировать и уничтожить питающее его тело.

Превращение гаитянина Нарцисса из человека в зомби было особенным примером «смерти в стиле вуду». Колдовство положило начало долгому процессу, который, играя на страхе жертвы, усиленном племенными предрассудками, завершился всамделишным умерщвлением жертвы. Для своих земляков Нарцисс умер на самом деле, а то, что потом было извлечено из-под земли, уже не имело отношения к человеческой породе. Насылая смерть, гаитянский колдун-бокор действовал по шаблону своих иностранных коллег – в его арсенале было средство, чью силу тысячекратно увеличивал страх намеченной жертвы. И в конечном итоге Нарцисса сгубили не токсины, а его собственное воображение.

Только представьте, через что ему пришлось пройти. С детских лет гаитянский крестьянин окружён людьми, верящими в живых мертвецов. Его собственное представление об этом явлении подкрепляли народные предания и рассказы очевидцев. Почти каждому гаитянину есть что рассказать про зомби. Нарцисс верил в реальность существа, обитающего между двух миров. Зомби беззащитны, они не разговаривают, у них даже нет имён. Они созданы для рабского труда. Правда, при избытке дешёвой рабочей силы острой потребности в крепостных, казалось бы, нет. С учётом колониального прошлого можно предположить, что если раба лишают свободы, то зомби лишают его личности. Оба варианта выглядят страшнее физической смерти. Нарцисс и его земляки опасаются не самих зомби, а перспективы стать одним из них. Во избежание подобной участи родственники покойного расчленяют труп на части, заподозрив неладное. Если, конечно, к превращению в зомби не причастны они сами.

Нарцисс не просто верил в зомби, ему, несомненно, было хорошо известно, как и для чего их создают. Дело в том, что он уже был изолирован как личность, когда его круг общения начал сужаться. Среди односельчан он сделался изгоем в виду совершенных им проступков, а семейные дрязги вокруг продажи земельного участка предельно обострили отношения с родным братом. В конце концов, тот и продал колдуну своего строптивого сородича, Нарцисса. Если бы Нарцисса зомбировали без одобрения общины, едва ли его брату удалось благополучно прожить на селе дальнейшие двадцать лет. Он и сейчас живёт там спокойно, в отличие от Нарцисса. Судя по всему, к моменту превращения Нарцисс полностью лишился поддержки односельчан, а ближайшие ему люди превратились в злейших врагов несчастного. А там, где замешаны члены семьи, слухов и сплетен не избежать, особенно, когда уже проявились заметные симптомы. Пока по мере того, как ему становилось всё хуже, Нарцисс убеждался, что его прокляли. И, скорее всего, он понимал, за что.

Симптомы говорили сами за себя. Он обратился к знахарям, но те не помогли. Тогда, отчаявшись, он лёг в обычную больницу, зная больше, чем известно городским докторам. Состояние пациента ухудшалось, когда обнаружилось ещё одно неожиданное обстоятельство. Мы уже отмечали тяжёлое положение жертв смерти в стиле вуду по всему миру. На Гаити всё обстояло ещё печальнее. Смерть Нарцисса безоговорочно констатировали дипломированные врачи западного типа. А ведь он в это время находился в полном сознании, ему были слышны слова врача и рыдания его сестры. Он видел, как ложится ему на лицо ткань савана. Подобно отравленным фугу японцам, он отчаянно пытался достучаться до окружающих, но яды окаянной рыбы Нарцисса полностью парализовали.

И тут Нарцисс проник в иную сферу. Обмен веществ в его теле прекратился, и вот он у роковой черты. Он мог бы погибнуть, подобно множеству других. Симптомы оставались прежними, но на каком-то этапе в них обозначился качественный сдвиг. Отравление тетродотоксином повергает жертву в состояние, известное западной науке как околосмертный опыт с видением себя со стороны. Человек ощущал, что он парит над собственным трупом. Даже на кладбище его душа плавала над могилой, наблюдая за действиями живых. Страха не было, был покой. Душе предстояло дальнее странствие. Так оно и вышло, Нарцисс побывал в отдалённых уголках бесплотного, но осязаемого мира, где царило безвременье. Это было многомерный лабиринт, но выход из него неизменно приводил в могилу. Времени он совсем не замечал, а в центре этого бытия-небытия стоял гроб.

Странные вещи творятся с людьми после смерти. По крайней мере, так говорят те, кто вернулся назад[135]. В рассказах «возвращенцев» с того света постоянно фигурирует некое пространство, где полностью отсутствуют временные ориентиры, сама идея хронологии в нём теряет смысл. Подобно панораме сновидения, там царит постоянное «сейчас», но, в отличие от снов, пространство это исполнено «кристальной ясности» сознания, и смерть там предстаёт чем-то благим, покойным и прекрасным.

Парение духа над тем, что служило ему вместилищем, постоянно фигурирует в рассказах людей, переживших клиническую смерть. И почти всегда пациент отождествляет себя с духовной субстанцией, а не телесной оболочкой. «Я стала легче воздуха, и казалась себе прозрачной», – делится опытом старушка, едва не отдавшая концы после сложной операции в Чикаго. А вот что запомнил один сердечник, лёжа на операционном столе: «Они там во мне ковыряются, а я парю в воздухе, наблюдая за тем, как меня ремонтируют. Там, подо мною, внизу».

У строителя в штате Джорджия временно остановилось сердце: «В том, кто лежал внизу, я опознал себя. Он был похож на дохлого червя или что-то в этом роде, и мне совсем не хотелось туда возвращаться».

Среди переживших «околосмертный» опыт есть и те, кто слышал переговоры врачей и медсестёр. Степень их отчаяния из-за невозможности заявить о себе не поддаётся описанию. «Я пробовал что-то сказать, – вспоминает один больной. – А она (санитарка) смотрела на меня, как в пустой экран. Но я-то был реальнее её. По крайней мере, так мне тогда казалось».

Кое-кто приписывает себе в таком состоянии способность путешествовать во времени и пространстве: «Это были мысленные путешествия. Стоило мне вообразить себе то или иное место, как я мгновенно переносился туда. И всё там было правдоподобней, чем здешняя жизнь».

Ну и наконец, ещё одна общая деталь, которую люди, прошедшие «преддверие смерти», упоминают в один голос: неизбежное возвращение в телесную оболочку, как только пациент приходит в сознание – либо в процессе реанимации, либо при появлении близкого человека, который произнёс имя больного.

Это, конечно, совпадает с показаниями Клервиуса Нарцисса, чей дух также парил над землёй, пока его не «позвали» обратно. Только это был совсем другой голос, и не в больничной постели лежало его тело – в гробу. А самое страшное было ещё впереди.


Змей и Радуга


* * * | Змей и Радуга | IX.  Настало лето, и паломники в пути