home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



VI. Отрава – всё, ничто – отрава

Змей и Радуга

На горизонте разливался рассвет, но море внизу отливало мрачной синевой. В воздухе царили прохлада и безмятежность. Тот неповторимый час, когда город становится другим и на улицах появляются люди, а солнце, разогнав ночные тени, румянит фасады зданий.

Как зовут того типа, я всё ещё не знал, да мне и не хотелось. Он, по своему обыкновению, появлялся словно из ниоткуда, в том же полотняном костюме, с неизменной тростью в руке, похожей на шутовской жезл, выстукивая ею по алебастровым ступеням отеля.

– А, мой друг… Вам тоже не спится?

– Сегодня ночью так и не сомкнул глаз. Недавно приехал.

– И как успехи?

Я ничего не рассказывал ему о своей работе.

– Можете не говорить. По лицу видно. Боюсь, что и у меня курам на смех. Доллары улетают на не пойми что. Тухлая коммерция, не так ли? Барышни с проспекта Карфур[77] дают за них больше.

Тонкие пальцы убрали с пиджака поникшую розу, бросив её на соседний столик. Мне уже довелось наблюдать, как в гостиничном баре этот тип раздавал номера американской газеты со статьёй о себе. То, как этот сноб пытался себя рекламировать, было забавно и горько в то же время. Вся страна вместе с ним жаждет мирового признания. А не он ли уверял меня, когда на веранде пополудни так пекло, что «окружающему миру нет особого дела до Гаити. Таковы холодные факты, а гаитянин, в первую очередь, не терпит чужого равнодушия и чувства собственного ничтожества. Не важно, что про тебя говорят, лишь бы о тебе говорили. Может, сейчас где-нибудь в светской болтовне на вечеринке и всплывёт ненароком имя нашего острова… Хотя я сомневаюсь».

Он не внушал доверия, но в краю, где сказка так легко становится былью, такие встречи неизбежны.

После его ухода я стал у края веранды, любуясь панорамой спящего города. Не верилось, что уже через несколько часов здесь будет солнцепёк.


Единственным изготовителем отравы, с кем я успел познакомиться лично, по-прежнему был Марсель Пьер. Прошло три недели, а мне так и не удалось испытать его продукцию. Зато я кое-что разузнал о нём самом. Выяснилось, что Марсель Пьер был давним и преданным сторонником Франсуа Дювалье и видным тонтон-макутом[78] – одним из полицаев, на которых диктатор опирался в сельской местности. В дни террора, когда по указу Дювалье были ликвидированы сотни представителей гаитянской элиты, Марсель Пьер наверняка выпытал у старых хунганов их тайны. Хотя много хунганов были сами тонтонмакутами, Пьер был самым отпетым. В обмен на «защиту», им пришлось поделиться тайнами своего ордена.

В обмен на защиту от его шайки колдуны были вынуждены, скрепя сердце, принять его в члены секты. Когда Марсель их вконец извёл, его отравили сильнодействующим ядом. Навсегда обезображенный, он едва уцелел. Сегодня, двадцать лет спустя, о нём отзываются по-разному. Одни говорят, что после покаяния он прошёл инициацию в настоящие хунганы. Другие презрительно кличут «хунганом в законе», обманщиком, лишённым доступа к духовным таинствам. Но для многих из них, как и для Би-би-си, он просто мошенник, эксплуатирующий страхи тёмных крестьян.

Хотя у него была репутация человека, торгующего снадобьями, было ясно, что Марсель подсунул мне фальшивку, используя растения, чья ценность как колдовского снадобья ничтожна. К тому эта вопиющая халатность – он готовил яд на глазах у детей, неподалёку от жилых домов. Всё это весьма подозрительно. Психоактивные препараты, будь то галлюциногены или яды, сами по себе пагубны в любом виде – яд убивает незаметно, а наркотик расшатывает хрупкую психику человека, обречённого балансировать на грани между реальностью и безумием. Амазонские шаманы предпочитают подвергать себя и своих пациентов воздействию таких снадобий вдали от мест компактного проживания. Кураре и другую отраву для стрел также принято добывать в лесной глуши. Гаити, конечно, не Амазонка, но несмотря на дурную славу, Марсель Пьер едва ли решился бы возиться со смертельно токсичными веществами в такой близи от храма и людских жилищ. Это было бы безрассудно. Другое дело, как бы нам всё-таки раздобыть настоящий рецепт порошка, если, конечно, он ему известен?

Как бы то ни было, а я обладал одним преимуществом. Мои коллеги-исследователи полагают, что формула препарата зомби является тайной, открытой только для посвящённых. Такого рода нарочитая таинственность с некоторых пор не внушала мне доверия. За годы, проведённые в Амазонии, мне случалось добывать сведения, тщательно хранимые местными племенами. Успех зависел не от уровня засекреченности, а от твоих отношений с компетентным информатором. В любом сообществе действуют свои кодексы и правила, которые с энтузиазмом нарушают отдельные граждане. Держать что-либо в тайне – просто правило, но международным источником информации остаётся сплетня.

Целью секретности является защита интересов организации от излишне любопытных чужаков. Когда устанавливаются доверительные отношения без угрозы вмешательства посторонних, надобность в секретности отпадает. Но налаживание таких связей отнимает уйму времени. Я провёл два сезона на севере Канады, выпытывая мифы у тамошнего индейца племени цимшиан. Я было уже смирился с мыслью о том, что эти предания утрачены навсегда, по крайней мере, так утверждал мой старик. Пластинка повторялась, пока я не подстрелил и не разделал лося, обеспечив старика мясом на всю зиму. Забота о престарелых гражданах считается в том краю благородным жестом. Учтиво заданный вопрос обеспечил мне доступ к полному циклу племенных мифов, которыми старец охотно поделился со мной в ту же ночь.

Взаимное доверие укрепляется постепенно, и ключевой момент надо уловить сходу и по наитию. Видный этноботаник Эндрю Вайль[79] рассказывал мне о своей жизни в воинственном племени яки. Ритуальные танцы этого народа – суровая проверка участников на выдержку. Такой танцевальный марафон может длиться целую неделю. Эндрю выпала честь стать одним из немногих бледнолицых участников этого действа. Его встретил свирепый и задиристый дикарь, явно настроенный недружелюбно. Оттеснив гостя в сторонку, он ударил себя в богатырскую грудь с воплем: Soy indio! («Я – краснокожий!»).

Indio – в испанском слово уничижительное. Назвав себя так, человек давал понять, что ему известно об отношении белых к его соплеменникам. Эндрю, которого угораздило родиться в лоне «народа-богоносца», не растерялся, и, повторив жест аборигена, тоже выкрикнул: «А я пархатый!»

«Я гад краснокожий!» – парировал яки.

«А я – жидюга пархатый!» – не спасовал Эндрю.

И так далее, пока оба не утомились, потому что закончились оскорбления. В конце концов, оба разразились хохотом, а этот воин яки стал проводником и консультантом учёного вплоть до окончания экспедиции. Правильно ответив на жестокий вызов туземца по «национальному признаку», мой старший коллега сумел найти с ним общий язык. Что предстояло сделать и мне, но с Марселем Пьером.

В баре было пусто, но войдя с Бовуаром в унфор, мы застали там трёх типов, сидевших спиной к покрытым охрам стенам святилища-баги. Лицо Марселя было по-прежнему почти целиком скрыто, и глядело на меня холодно, как маска. Я поздоровался. Он уступил мне место за столом.

– Ну как?

– Да никак, – сказал я ему.

Бовуар зажёг сигарету и вопросительно повторил мой ответ низким голосом.

– Десять дней прошло и никакого результата, – добавил я.

Марсель изобразил недоверие.

– Ты изготовил негодный яд. И на кой вы тут зависаете с этим шарлатаном? – промолвил я его коллегам.

Один из гостей рванулся ко мне, но Бовуар велел ему сидеть, где сидит. Марсель вспылил и разразился потоком брани. Обозвав меня дюжину раз лжецом, он скрылся в алтарной. Бовуар выставил свидетелей этой сцены за дверь. Марсель вернулся с мешочком, где лежала та же самая белая баночка из-под аспирина. Когда он оказался рядом, я выхватил у него пакет и сорвал с пузырька крышку, делая вид, что посыпаю порошком руку, скрытую под столом. На кожу не попало ни крупицы, но Марсель подумал иначе. Проверив содержимое, я закупорил пузырёк и демонстративно вытер руку об штанину.

– Опилки, – констатировал я с презрением.

Марсель отшатнулся, потеряв дар речи. Жирные мухи, подобно гигантским пылинкам, кружили в потоке света, падавшем ему на лицо.

– Этот человек – покойник, – внятно вымолвил он, переводя взгляд на Бовуара.

Я медленно вышел из-за стола:

– И когда же мне суждено умереть?

– Через день, неделю, месяц или год, но ты умрёшь, – пригрозил Марсель, ощутив превосходство. – Потому что прикоснулся к порошку.

Я вздохнул, и воздух показался раскалённым. Изо всех сил продолжал игру:

– Это не аргумент – все люди когда-нибудь умирают.

Марсель впервые рассмеялся, обнажив полный рот здоровых зубов.

– Храбрый у тебя белый товарищ, – обратился он к Бовуару. – Но и тупой вдобавок.

И лишь позднее я узнал, что яд в пузырьке был настоящий.

А между тем Марсель снова вскипел из-за денег. Одно дело – сомневаться в качестве его продукции, совсем другое – требовать назад уплаченные деньги. В помещение просочились несколько его помощниц. Он снова нырнул за алтарь и вынырнул с чёрной капсулой в руке, которую с благоговением поставил перед нами на стол. Черты его лица всё ещё искажала ярость, а по лысине текли струйки пота.

– Послушай ты, белый! – заорал он. – Люди вроде тебя спешат за моим препаратом издалека. И ты мелешь, что он негодный? Ты зачем отнимаешь моё время? По какому праву оскорбляешь нас, ты?

В гневе он стал замахиваться на меня. Женщины обступили его кругом и удержали.

– Если ты всё ещё сомневаешься, выпей это, и обещаю тебе, ты не выйдешь отсюда живым!

Вокруг меня сжималось кольцо враждебных лиц. Бовуар был бессилен. Марсель приблизился ко мне вплотную, обдавая дыханием могильного стервятника. Молчание становилось невыносимым, и нарушить его мог только я.

– Марсель, – вымолвил я, наконец, примирительным тоном. – Дело не в качестве твоего препарата. Я уверен, что его делать ты умеешь. Потому я и пролетел за ним тысячу миль. Просто то, что ты мне всучил, оно ничего не стоит.

Сказав это, я встал и вышел из-за стола и вытер лицо рукой.

– Это тебе кажется, что я заплатил приличную сумму, а для меня такие деньги – пустяк. Потому что они не мои. Такую сумму мои спонсоры даже не заметят. Но если я прилечу в Нью-Йорк с твоей бодягой, ты потеряешь возможность заработать гораздо больше.

Похоже, моя речь их ошеломила до дрожи. На минуту они замолчали, застыв в оцепенении. Кто-то прикидывал, какие убытки из-за меня потерпели, кто-то – чем я поплачусь за обиду. Марсель хранил молчание.

– Так что ты подумай о моих словах, а я загляну к тебе завтра утром.

С этими словами мы направились к выходу. Между стоявшими женщинами мы пробирались так осторожно, словно это были речные крокодилы.

На другое утро Марсель встретил меня и Рашель у входа в унфор и проводил нас в баги – тесную каморку, чьи стены можно потрогать, вытянув руку. Внутри пахло старыми газетами, палёным фитилём и землёй. Марсель убрал занавеску от единственного окна и разноцветные пузырьки на алтаре засверкали как драгоценности. Он опустился на колени, усердно работая зубочисткой. Искоса я видел его щеку, блестевшую на утреннем свету. Выудив бутылку из-под рома, он поднёс её к свету, затем испытующим жестом протянул её мне. Внутри лежали семена, щепки, ещё какой-то мусор органического происхождения. Содержимое издавало едкий запах гниющего чеснока. Гаитянская мудрость не рекомендует причащаться из горлышка в доме колдуна. Я отхлебнул.

Марсель заржал, изумлённо глядя на Рашель.

– Кто ему сказал, что это можно пить?

– Никто. Сам догадался.

– Этот белый совсем меня не боится, как же так?

– Просто он не боится никого, – очень к месту приврала Рашель, перехватив мой беглый взгляд.

С этого момента отношение Марселя ко мне изменилось радикально. Покидая храм, я приметил бельевую верёвку, на которой сушилось как раз то, что окажется ингредиентами снадобья, обращающего в зомби. Уже возле нашего джипа Марсель шепнул моей спутнице что-то важное.

– Он хочет, чтобы этой ночью ты пришёл один. – В голосе Рашель появились тревожные нотки. – Тогда ты получишь настоящий яд.

Ночь выдалась безлунной, а звёзд не было видно из-за туч. На закате разразилась сильнейшая буря с грозой. И сейчас, за полночь, на горизонте продолжали маячить зловещие облака.

Нас было пятеро – я, Марсель, его помощник Жан и две бабы из его гарема. Мы шли извилистой тропой меж каких-то чахлых колючек, продвигаясь в абсолютной темноте по размытой уродливой почве. Единственный фонарик светил довольно слабо. Размахивая им, Марсель то и дело спотыкался и хохотал, посасывая ром. Следом за ним в белом платье до пят следовала Матильда, потом я и некая Мари, ведшая меня за руку – слабое подспорье в адской темени, где она сама тоже то и дело валилась с ног. Замыкал шествие осторожный Жан, явно владеющий даром ночного видения. На плече у него лежали лом и лопата.

На сухом пригорке пахнуло сыростью и гноем. Соседние холмы дрожали как саваны. Близился дождь. Вспышки молний отсвечивали на лице колдуна. В линзах чёрных очков, которые он носил днём и ночью, отражалась чёрная кожа Мари и Матильды, контрастируя с белой и красной материей их нарядов. Далеко внизу фары грузовиков и авто скользили по крышам посёлка, где спали те, у кого мы хотели похитить одного из усопших.

Могила была безымянной, небольшой бугорок. Жан улизнул незаметно, чтобы связаться со своим человеком среди местных. Мы стояли тихо, взявшись за руки. Молчание давило мне на душу и просто оглушало. Я едва сдерживался, меня трясло от предстоящего. Жана не было минут двадцать. Он вернулся, тяжело дыша. Глаза светились во тьме, с уст не сорвалось ни звука. Марсель выдал ему две сигареты для местного, который прятался в тени. Спичка на миг осветила его лицо.

Заступ не брал могильную землю, пришлось её отковыривать ломиком. Отверстие ширилось под хохоток двух женщин, похожий на отдалённое карканье береговых ворон в конце дня. От могилы заметно несло сырой землёй.

Я следил за процессом эксгумации с помощью фонарика. На глубине полутора метров заступ проткнул циновку, под которой оказалось несколько слоёв хлопчатой ткани, чьи яркие краски успели несколько полинять. Затем раздался глухой удар металла по дереву. Это был гроб. Отложив инструмент, Жан повязал лицо красным платком и чем-то смазал открытые части тела. Его примеру последовали и мы. Марсель каждому дал понюхать тягучей жидкости, пахнувшей нашатырём.

Жан с осторожностью соскрёб более податливый грунт возле гроба. Держа голову как можно дальше, он пытался приподнять гроб со дна могилы, поддев его ломиком, пока не треснули доски. Пришлось снова взяться за лопату. Расширив яму, он залез в неё и, привязав верёвку, вытащил гроб на поверхность.

Ящик оказался невелик, длиною около метра. Жан взломал узкую планку с краю. Мне понадобилось некоторое время, чтобы приглядеться к оттенкам разложения и смерти. Но я тут же почувствовал ужас при виде морщинистой головки с аккуратно оскаленными жёлтыми зубиками за запавшими губами и скошенными к переносице глазами. Это был ребёнок. В гробу лежал серо-коричневый трупик девочки в колпаке. Пока Жан и Марсель бережно прятали добычу в конопляный мешок, я расхаживал от ямы до гробика и обратно. От могилы исходил странный магнетизм сродни обнажённому увечью. Помню, как Матильда утирала мне пот со лба подолом своей белой юбки. Я переваривал потрясение. При таком климате тела разлагаются очень быстро. Бедняжка не провела под землёй и месяца. Жан водрузил коробку с покойницей на голову и стал спускаться с погоста. Следом двинулись остальные. Последним шёл я, любуясь ритмичным покачиванием бедёр чернокожей потаскушки.

Никто не удивился, когда мы выгружали гроб перед баром «Орёл». На бетонном парапете, как обычно, кто-то сидел, но реплики завсегдатаев заглушала громкая музыка. Вытащив ящик из кузова, Жан понёс его в алтарную. Марсель заказал лёгкую выпивку. Я купил две бутылки рома, которым поделился с ним. Отъезжая, я слышал, как орудует лопатой неутомимый Жан, зарывая гробик во дворе святилища, где ему предстоит пролежать до моего возвращения.

Так, по мнению Марселя, в нашем распоряжении оказался важнейший ингредиент эликсира живых мертвецов.

Я нёсся на юг. Фары авто врезались в гаитянскую ночь, которая была уже на исходе. Рассвет взбирался по отвесным уступам со стороны моря, мощно прорываясь через сияющее покрывало облаков. Потоки солнечного света мириадами осколков отражались в зеркалах горных склонов. Невольно я отвернул к морю – девственная чистота побережья вызывала неодолимое желание искупаться. Оставив одежду на пляже вблизи рыбачьего посёлка, я окунулся в ледяную воду. На заре ожили мерцающие образы коралловых рифов, дремавшие в темени ночи. Темнокожие силуэты каких-то людей, похожих на пиратов, встречали рассвет утренней песней. Холод был мне приятен. И тут я ощутил на щеке дуновение тёплого дыхания – дул лёгкий ветерок с берега – и вспомнил слова незнакомца в отеле: «Гаити откроет вам единство добра и зла. Мы их не смешиваем, но и не разделяем».

Через три дня Марсель провёл меня и Рашель по разбитому тракту, мимо мазанки с одинокой старухой к руслу ручья, поросшему кактусами и кустарниками. С нами снова был Жан и ещё один ассистент. Они несли жаровню, полотняный мешок и ступу с пестиком. В руке у Марселя был виниловый портфель с треснувшим швом. Мы остановились у каморки под мясистым каучуком, чей уродливый вид целиком отвечал ландшафту этих пустошей. Расположившись под скрюченной кроной дерева-калеки, Марсель достал из портфеля аксессуары. Положив на эмалированное блюдо осколок громового камня[80], он покрыл его поверхность магической мазью. Для вудуиста такие камни священны, ибо их высекают Собо или Шанго – духи грома и молнии, чей удар низвергает обломок горной породы на дно ущелья, где ему суждено пролежать ровно год и один день, прежде, чем его коснётся хунган.

Несмотря на сакральное происхождение, громовые камни отнюдь не редкость на Гаити. Туристам их выдают за обухи реликтовых томагавков племени араваков.

Марсель поднёс к блюду спичку, и настойка тут же воспламенилась. Погрузив руку в огонь, он передал нам его частицу, резкими движениями втирая его в суставы рук. Кожа его рук была сбрызнута спиртом, который горел неподдельным пламенем. Затем он замотал наши лица шёлковой тканью, чтобы мы не вдохнули ядовитую пыль. Для полной безопасности он обработал открытые части тела ароматной и маслянистой эмульсией.

Ранее утром я видел, как Жан, запустив свои толстые пальцы в гробик, прошёлся ими по трупику, зажав пятернёю в тиски его череп, который треснул, распространяя отвратительную вонь. Потревоженные останки были с трепетом выложены им в отдельную посудину. Теперь так же заботливо обильно смазанной рукою Жан выкладывал их на землю возле жаровни. В мешке находились и другие ингредиенты – две дохлые ящерки синего цвета, судя по искристой коже, с ними расправились совсем недавно, остов довольно крупной жабы, которую я уже видел на бельевой верёвке. Судя по размерам, это могла быть Bufo Marinus – абориген американских тропиков, распространённый и бесспорно ядовитый. Жабью лапу обвивали съёженные останки того, что Жан величал морским змеем, скорее всего это был червь-полихета. Жабу и червя явно готовили особым способом. За сутки до умерщвления обе жертвы были заперты в один контейнер. Жан утверждал, что обозлённая жаба вырабатывает более сильный яд. Он был прав, на загривке у этой породы находятся мощные железы, выделяющие два десятка веществ, чей объем возрастает, когда она напугана или раздражена.

Определить растения было проще. Одно было из рода альбиций[81], на Гаити именуемое ча-ча. Этот вид широко используют в качестве зелёного зонтика. Другое называлось язвокож – чесоточный горох породы Mucuna, чьи жгучие усики язвят кожу, как стекловата. Плоды обоих растений Жан поместил в ступу. Я плохо знал химический состав этих видов, но их принадлежность к семейству бобовых служила доводом в пользу их токсичности. Наконец, из мешка был вынут главный ингредиент. Две рыбы. Одна довольно невзрачная, другая – такой же иглобрюх, что висел на стене алтарной Марселя.

Моё внимание отвлёк юный слуга, который принялся крошить на тёрке родничок черепка, полученного от трупика, бережно собирая «шкварки» в небольшую жестянку. А тем временем Жан прожаривал сырую и вяленую живность до маслянистого состояния, прежде чем поместить их в ступу. Детские косточки тоже почти обуглились. Их тоже положили в ступу. Когда всё необходимое было готово к измельчению в ней, жёлтый дымок над сосудом сделался особенно едок.

Я следил за Марселем, немного не понимая, чем он сейчас занят. Он ни разу не притронулся ни к одному из ингредиентов, командуя своими подручными в тени. Завидев на тропинке детей, он вскочил и отогнал их угрозами и бранью. При этом целое семейство земледельцев любовалось нашими приготовлениями со склона соседнего холма, обмениваясь репликами с самим Марселем. Похоже, он нарочито хранил тайну на виду у всех, красуясь не без самодовольства. Так я стал понимать, какое он занимал двоякое положение. Подобно африканским колдунам, он оставался объектом презрения со стороны сельской знати. В то же время его присутствие играло незаменимую роль для поддержания социального и духовного равновесия внутри общины. Бокорские эксцессы чёрной магии не вызывали осуждения, будучи частью чего-то неистребимо важного для общины.

Но кем на самом деле был этот Марсель – злым колдуном или набожным целителем? Что неверным будет и первое и второе определение, разъяснил мне Бовуар. Будучи и тем и другим, сам по себе Марсель не был ни плох ни хорош. Он служил силам тьмы в роли колдуна, и отстаивал светлое начало в качестве жреца. Как впадает в одну из крайностей любой из нас. Религия водун не просто признает двойственность этих начал, но и зиждется на нём. Вот почему присутствие Марселя было критически важно в том, чем мы сейчас занимались. Без его указаний вмешательство враждебных друг другу энергий вышло бы из-под контроля. Основная ответственность за конечный результат лежала исключительно на нём.

Кому служит Марсель в данный момент – не вызывало сомнений. Это по моей, а не по его воле мы оказались на кладбище. И это для исполнения моего заказа понадобились детские косточки. В ту ночь, а теперь и здесь, на этой пустоши, где гады вьют гнезда среди камней, а растения боязливо дышат в темноте, гарантом нашей безопасности выступал именно он – Марсель Пьер. Ему, служителю культа, претило самому иметь дело с отравой, чья разрушительная сила столь велика, что при её изготовлении Жан выполнял функции робота, а не помощника. Сотрудники Би-би-си, и не только они, были в корне неправы, демонизируя личность Марселя Пьера, рисуя его портрет только чёрной краской.

Мои предчувствия обострились, когда Марсель начал петь, задавая ритм работе своего помощника Жана. Его коллега помоложе вооружился двумя камнями, и в ансамбле по явился ударник. Напев подхватила Рашель, хорошо знающая все эти песни, вплетая в него свой голос, высокий и нежный. Тело Марселя захватило в плен ритмом, он дрожал, почти как одержимый. На лице колдуна сияла улыбка творца, довольного процессом сотворения, и эта беспредельная радость, как мне показалось, не была отмечена печатью зла.

Пока Жан просеивал содержимое ступы, имело место нечто случайное, но, судя по реакции Марселя, исполненное глубокого смысла. «Случайность» события в данном случае следовало оценивать скептически, к чему я уже начал привыкать. Ибо на Гаити ничего не делается как надо, но ещё в меньшей мере оно происходит просто так.

Заметив у меня на поясе нож, Марсель попросил его в подарок. Вещь была мне дорога – я её выменял за несколько лет до того в верховьях Амазонки, на реке Апуримак в Перу. Я сказал Марселю, что это самая дорогая вещь, какая у меня есть, и расстаться с предметом, который достался мне за выполнение важнейшего обряда, я не могу. Здесь я, правда, малость приврал, но так искренне, что в последовавшем правдивом рассказе было уже не до ножа.

Мне вдруг захотелось передать ему это чувство – как оно там, в неведомых краях. Я стал описывать скалистые ущелья на севере Канады – необитаемую область, чья территория равна нескольким Гаити. Я говорил о бескрайних просторах тундры с её узорчатою флорой, калейдоскопом голосов и красок, бескрайних везде и отовсюду. О раскинутых до горизонта полотнах янтарно-багряного цвета. О лесах каменных великанов в обрамлении ледяных полей, о глыбах камней и льда, дрейфующих в океане облаков. И посреди двух этих крайностей – растений-карликов и великанов гор – нет никого размером с человека. Мне очень хотелось живописать Марселю край, где человек лишён значимости. И осмыслить это Марселю было, может быть, труднее всего. Потом я заговорил о перепадах температур, о промерзающих до дна озёрах, о том, как леденеет и хрустит на морозе мокрая одежда. Описал крупную дичь – лосей, оленей, и сколько в ней мяса. Поделился легендами опытных егерей о волках и медведях. И, наконец, мне удалось увлечь его в мысленный вояж, именуемый vision quest.

Когда я был моложе, чем сейчас, мне было велено взобраться на вершину горы, у подножья которой меня ждал старый индеец Гитксан. Я старался перенести туда и Марселя. Я мысленно уносил его, описывая извилистые тропы вдоль обрыва, где могут пройти только горные козы, лавины гремучих камней, ледники и еловые рощи. Работая вместе, мы возводили каменный курган. Он видел, как приближается ко мне зверь неведомой породы, а я умираю от голода и жажды в одиночестве, на горной вершине. Явление мне зверя не случайно, говорил я Марселю – то был ниспосланный мне свыше дух-хранитель, которого можно призвать на помощь от силы пять или шесть раз за всю жизнь. Мой зверь-хранитель и сейчас рядом со мной, вот почему тебе меня не испугать, Марсель. Людей я вообще не боюсь, никого.

Когда Марселю это стало ясно, он заметно оживился. Перенесённый мною воображаемый полет обладал разительным сходством с основными этапами гаитянской инициации. Хунсис канзо, то есть адепт, проводит неделю аскезы, соблюдая особую диету под надзором старейшины. В конце испытания ему называют его магическое имя, под которым он входит на путь лоа в сане божественного всадника[82]. Наконец-то я стал для Марселя своим, войдя в его мир. Рашель сама слышала, как он делился с аборигенами впечатлением от «белого, который прошёл посвящение», который, конечно, не «наш человек», но они в своей Канаде все такие, и как они там живут, непонятно.

Две дамы из свиты Марселя прохлаждались на крыльце бара «Орёл». Гнусный род его занятий усугубляла внешность этих тёток – бигуди и ногти с ярким красно-фиолетовым лаком. И всё-таки его контору нельзя было назвать притоном. Дивное разнообразие интимного багажа гаитянина с его жёнами, любовницами и девочками всех мастей могло удовлетворить самый взыскательный вкус сильного пола. К Марселю приходили мужчины, уже изведавшие немало, чтобы взбудоражить свою плоть, а чаще всего просто ради общения. За фасадом бара и борделя функционировал неформальный клуб по интересам.

Мы с Марселем пили за установившееся между нами взаимопонимание, закусывая рисом с фасолью. Он вспоминал детали нашей первой встречи с мастерством бывалого рассказчика, параллельно объясняя, как вначале водил меня, новичка, за нос. Ещё рассказывал мне, как применять снадобье. Клайн не ошибался, говоря, что её можно распылить в форме креста на пороге дома намеченной жертвы. Мой собеседник уверял, что её также можно высыпать за воротник или в башмаки будущего зомби. Мне по-прежнему не давали покоя мозоли на крестьянских ногах. Кроме того, рассыпанный у входа в жилище яд, по идее, должен навредить каждому, кто на него наступит. Обувь существенно снижала риск поражения посторонних лиц.

Установив с Марселем довольно доверительные отношения, я перешёл к вопросу о противоядии. Клайн ссылался на ряд свидетельств, согласно которым жертва получает противоядие, когда пробуждается на кладбище. Затронув эту тему в разговоре с Марселем, я получил уклончивый ответ. Оживляет дремлющего мертвеца исключительно бокор, своей колдовской силой, настаивал Марсель. Бокор является на погост в сопровождении двух ассистентов, подходит к могиле-инкубатору и произносит имя того, кто в ней лежит. Зомби выбирается оттуда самостоятельно, его связывают и уводят, предварительно избив. Жуткое описание полностью совпадало с историей Клервиуса Нарцисса. При этом мой собеседник упомянул и о веществе, способном свести на нет последствия отравления. Вопрос, смог ли бы он изготовить для нас и этот препарат, казалось, вывел его из себя.

– Ну естественно, никто не делает отраву без противоядия! – ответил колдун, взглянув на Рашель, как на последнюю дуру.

В тот же день Жан снова потревожил останки мёртвой девочки. Аккуратно разместив внутри гроба посуду с отравой, он снова закрыл его крышку, после чего удалился в сумрак святилища. На этом его работа была на какое-то время выполнена. Снадобью положено находиться рядом с покойником трое суток. А тем временем Марсель приступил к изготовлению противоядия собственноручно, без помощи Жана, что, в принципе, не удивительно. Начал он с распределения по более объёмистым ступам свежей листвы растений шести видов. Это были: алоэ, гваяковое дерево[83], душистая цедрела[84], «свечное дерево» – драцена[85] и два вида каперсов – «ка-ка» и «вонючий труп».

Вся эта флора была обильно присыпана каменной солью, после чего её переместили в посудину, где уже было раздавлено десять шариков нафталина, плюс стопка морской воды, сколько-то унций тростникового спирта клерен, флакон духов и чекушка снадобья под этикеткой «Мажи нуар», то есть «Чёрная магия», приобретённого в местной аптеке. В число дополнительных ингредиентов входила молотая кость человека, осколки собачьего черепа и голени мула, разноцветные присыпки с непонятными именами, порошковая сера вперемежку со спичечными головками. Процедура была осуществлена без ритуальных условностей и страха. Конечный продукт выглядел как жидкость зелёного цвета с устойчивым запахом аммиака, сродни той мази, которой уже, было дело, однажды смазывал нас Марсель.

Во дворе перед храмом был закопан труп ребёнка, обставленный склянками с ядом, а над могилой по периметру гроба воткнуты свечи. Кукурузной мукой был изображён каббалистический знак, связующий захоронение с алтарём. На земле нарисовали копию гроба, разделив её крестом. В каждом углу рисунка был начертан символ демона смерти. Марсель перелил противоядие в бутылку из-под рома, и поставил так, чтобы дно было в могильной земле, а горлышко смотрело в небо.

Любопытная деталь – если в состав отравы входят вещества, чья активность хорошо известна фармакологии, то формула антидота не представляет интереса. Большинство её ингредиентов либо химически инертны, либо их «ядовитое» количество ничтожно. Важно также отметить, что способ его применения явно говорил об отсутствии прямой связи с оживлением зомби. Им пользовались лишь после появления симптомов зомбирования, как обычной мазью. Цель противоядия – не вызволение жертвы из объятий смерти, а всего лишь приостановка действия отравы, осуществляемая постепенно, по особому графику. Если о жертве известно, что с момента отравления прошло не более пятнадцати суток, ей просто выписывают антидот. Но если времени прошло больше, нанесение противоядия сопряжено с более сложной церемонией, включающей символическое погребение живьём. Иными словами, в серьёзном случае исцеление зависит не от лекарства, а от веры в ритуал. Эффективный препарат ещё не создан, а то, что нахимичил Марсель, играет явно символическую роль. Да он и сам этого не отрицал. Его противоядием была магическая сила.

Проработка новых сведений прояснила представление водунистов об отраве. Клайн и англичане-телевизионщики понимали противоядие слишком буквально, как субстанцию, гарантирующую возвращение к жизни. Подобные выводы выглядят небезосновательно с точки зрения линейной логики (ей вполне отвечала моя первоначальная «калабарская гипотеза»), которая никак не работает в духовном мире Гаити. Я попросил Марселя назвать мне сильнейший яд. Сильнее нашего, ответил мне колдун, сильнее и опаснее человеческих останков может быть обыкновенный лайм, если его приготовит по всем правилам колдун-бокор. По словам Марселя и многих других хунганов, с которыми я беседовал, если несорванный плод рассечь поперечно, на ветке останется вторая его половина, чей сок к ночи станет смертельным ядом. А отрезанная часть, перенесённая в храм, превратится в равное по силе противоядие. Смысл притчи предельно ясен. То, что осталось на ветке, воплощает неукротимую и смертоносную стихию, а отсечённая часть, попадая из хаоса дикой природы на сакральную территорию храма, обретает целебные свойства. Так же и в самом человеке соседствуют добро и зло, и лишь его вмешательство в силах, как в случае с лаймом, раскрыть потенциал обеих энергий в полной мере. Похоже, что для водуниста не существует каких-то незыблемых абсолютных начал мироздания. За равновесие космических сил отвечает только хунган, пропуская их через себя самого. То есть мировоззрение гаитянина регулирует человек, в чьих силах спасти жертву отравления. Стало быть, и при сотворении зомби главную роль играет не вещество, а человек.

Погоня за отравой и противоядием отняла уйму времени, срок моей командировки подходил к концу, меня заждались в Кембридже. Но именно в эти последние дни произошло одно любопытное и знаменательное событие.

Однажды в полдень к нам с Бовуаром подошли двое в форме оккупационных частей США сорокалетней давности. Члены полуофициальной организации с армейским уставом, конного клуба из городка Дедюн в долине Артибонит – якобы потомки разбойников колониальной эры, чьи клинки отбивали на лету вражескую пулю. Организация была военизированная, в неё входили како – ветераны сопротивления американцам в не столь отдалённое время. Подвиги партизан везде обрастают легендами. Согласно одной из них, како похитили и обратили в зомби командира американских морпехов. И по сей день жители долины Арбитонит славятся своей агрессивной независимостью.

Те двое, узнав о влиятельном положении Бовуара в столице, ходатайствовали о том, чтобы он устроил показательные выступления чёрных джигитов перед президентом. А для Бовуара они предлагали на следующей неделе сделать частный показ в Дедюне.

За день до моего отъезда мы прибыли к месту назначения, где нас встретило более полусотни всадников. По американским меркам лошадки были невелики, но выносливы, и сами наездники выглядели внушительно. Во время застолья я обмолвился о своём увлечении верховой ездой, что было воспринято атаманом как готовность принять участие в джигитовке. Через несколько минут я уже сидел верхом на видавшей виды кляче. Вожак спросил Бовуара, надо ли держать мою лошадь под уздцы, когда мы уже ускакали со двора. Убедившись, что я управляю конём как следует, мои соперники поскакали галопом, а пешие тем временем подбадривали меня, крича вслед: «лихой, по-нашему!»

– Ваш друг, должно быть, родился у нас в саванне, – сказал Бовуару атаман, – Пришли поглядеть, как мы скачем, да ещё и удалого ездока с собой взяли!

Потом добавил:

– А сейчас мы проверим его на беговой.

Об этом я узнал позднее. А тогда, привязав лошадей, мы вернулись к столу. Примерно час спустя двое привели резвую кобылку.

Вокруг меня с каждой минутой становилось всё веселее. Местные отмечали окончание великого поста. По всему городу гремели оркестры, игравшие рара[86]. Праздничные процессии стекались друг к другу, заполоняя дворы и парки, к танцорам пристраивались зеваки. Со стороны происходящее напоминало галлюцинацию под аккомпанемент непритязательной песни. Басовую линию вели четыре полых бамбука, тромбоны и трубы были сделаны из жестянок, резиновый шланг превратился в тубу, а перкуссией в гаитянских руках служит всё, что постукивает или обо что можно ударить – палки, покрышки, рессора от грузовика.

Дирижировал оркестром какой-то стервозный паяц женоподобного вида. Солировали сладострастные особы, напоминавшие дам червей, в длинных шёлковых платьях с глубоким вырезом. Все «дамы» мужского пола. В руках зловещей личности над толпой плясал кнут. Правда, чисто символически. И всё-таки в музыке «рара» с её подменой пола силен элемент устрашения и бесовского торжества. Немудрено, что её исполнение в больших городах официально запрещено распоряжением правительства.

Теперь понятно, в какой обстановке мне пришлось садиться на ту лошадь. Пыльные лица крестьян сливались в калейдоскопе с карнавальными рожами. Конюхи отпустили поводья, и в обществе четверых всадников я направился к городской черте. Перейдя на галоп, двое свалились с коней. Мы скакали всё быстрее, и скоро я невольно остался в гонке один на один с соперником, который сумел удержаться в седле. Площади и лачуги остались за спиной, мы мчали по равнине. Я свернул не туда, и мой спутник с хохотом остановился. Когда мы снова поравнялись, он с диким воплем пришпорил коня. Гонка принимала серьёзный оборот. Деревенские бабы спешили убрать с дороги детей, куры разбегались сами. Клубилась пыль, моё лицо было в конской пене. Я финишировал в центре площади возле дерева мапу под восторженные крики «Ай да белый!»

Разрыв между нами был незначителен, куда важнее сам факт подобного состязания. Командир лично принял поводья коня-победителя, помог мне сойти на землю и пригласил во дворик своей резиденции, где было сделано групповое фото участников торжества по поводу Пасхи. Далее последовал ланч с Бовуаром и его дочерью Рашель.

Лишь потом Бовуар расскажет мне, что атаман возглавляет ещё и тайное общество, и меня признали полноправным членом его конного отряда, достойным трапезы, приготовленной тремя «королевами» тайной братии.

Покинув Дедюн в тот же день, мы посетили влиятельный ритуальный центр на севере Артибонита, где я, снова случайно, обнаружил ещё одну важную путеводную нить. Но и она, подобно многим другим, обнаруженным ранее, открывала ещё одно, более глубокое измерение тайны, скорее чем проясняла её. Гуляя в сумерках около местной святая святых, я обнаружил целой поле той самой датуры, которую тщетно искал до того. На другой день, покинув Гаити, я улетел в США.


* * * | Змей и Радуга | VII.  Столбики на грифельной доске