home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Я играю ва-банк

Антоний Петрович предлагал… Однако об этом чуть позже, мой дядюшка. Сейчас я хочу рассказать вам, что испытал при виде описанной сцены. Хотя вы и сами догадались… Гнев, гнев, гнев! Меня обмануть хотели, провести, использовать, как курьера, как мальчика на побегушках, как почтового голубя, а потом осмеять. Меня самым дорогим на свете хотели подкупить, Сонечкой, а после отдать голубушку кретину Любопытнову. Меня оскорбляли, насмехались надо мной и так далее и тому подобное. Короче, от всего услышанного я был свиреп, аки раненый тигр, и рвать хотел и метать, зубами грызть клетку. И уже несколько раз порывался вломиться через окно, вскочить на стол и растоптать фарфоровые чашки, и испинать кислые физиономии, и еще не знаю, что я хотел сделать, — человек на страшное способен в таких состояниях. Но, уже наклоняясь, чтобы вшагнуть в комнату, я всякий раз удерживался, всякий раз сжимал руками рогатину, всякий раз говорил себе: «Погоди, послушай еще, войти ты всегда успеешь…» И я слушал и слушал, и чем больше узнавал о компании Антония Петровича, тем меньше хотелось мне топтать чашки и тем сильнее хотелось мстить по-иному, зло и серьезно, так, чтобы всю жизнь помнили они эту ночь. И когда деловые люди проголосовали единогласно за мой обман, за мое унижение, и когда я убедился, что ни у кого не нашлось и капли совести, чтобы пожалеть меня, тогда-то и созрел окончательно мой рискованный план.

— Я предлагаю, — говорил Антоний Петрович, — послать кого-нибудь к учителю, чтобы вызвать его сюда…

Едва лишь промолвил Антоний Петрович сии слова, я понял — настал миг действия. Сейчас, Костюха! И ни минутой позже! И, оттолкнувшись от стены, я, словно засидевшийся голубь, сделал круг над садом Сонечки и, набрав приличную скорость, прицелился и со всего маху влетел в раскрытое окно. Чудом не запутавшись в тюлевых занавесках, я водрузился на столе, растоптав-таки нечаянно пару чашек.

Эффект от моего вторжения, дядюшка, был потрясающ! Я полагаю, не хуже, чем от явления разбойникам бременских музыкантов. Мафиози с перепугу попадали со стульев и застыли в самых разнообразных уродливых позах. Признаюсь, я испытал удовольствие от их шока и, чтобы довершить эффект, стряхнул ногой со стола осколки разбитой посуды и произнес чеканно, как в школе:

— Не надо меня звать. Я — здесь. Итак, чего же вы от меня хотите?

Ответом была гробовая тишина, нарушаемая лишь робкими шорохами с трудом опоминающихся людей.

— Ну что же вы, уважаемые? — спрыгнул я со стола. — Чего перепугались? Вы желали меня видеть — я явился. К тому же я слышал, у вас мало времени, давайте же не будем его терять… — Я сделал короткую паузу и, увидав свободный стул, уселся и закинул ногу на ногу. — Но только хочу предупредить: я все знаю… Осталось обговорить условия.

— Что вы знаете? — пришел в себя и конвульсивно задергал плечом Антоний Петрович.

— Все, — хлопнул я по столу ладонью.

— Ах, сука! — очухался в этот миг лежащий рядом Быгаев и потянул ко мне железную длань. — Подслушивал?

— Так точно, — усмехнулся я и слегка пнул носком его руку. — Прошу учесть: любое прикосновение ко мне грозит повреждением невидимых крыльев…

— Да я тебя! — Уже и Любопытнов был на ногах, замахивался пустою чашкой. — Да я тебе череп размозжу!

Рука его готова была пульнуть в мою голову хрупкий снаряд, но тут Антоний Петрович подскочил к Юрочке:

— Стоп! Я кому сказал! По местам!

Голос его, еще секунду назад ломкий и неуверенный, звучал уже зычно и напористо, как голос старшины перед строем. И мафиози подчинились, расселись вокруг стола, хотя все еще косились на меня и скалили клыки, как львы перед укротителем. А я, понимая, что нельзя упускать момента, нельзя терять куража, взял с подноса чью-то нетронутую чашку и, отхлебнув глоток, сказал развязно, как булгаковский кот:

— Хорош кофеек… Надеюсь, без валерьяночки… Давненько такого не пивал… — Затем, сделав паузу, добавил решительно: — Итак, ваши условия, мессиры?

Антоний Петрович, сцепив пальцы перед лицом, хрустел ими, словно ломал сухарики. Он, видно, не знал, с чего начать, и я, желая быстрее прекратить рискованный разговор, помог ему:

— Что касается меня, то я гарантирую возвращение к утру. Мои летные способности не составляют труда это исполнить. Слово за вами…

— Что касается нас, — Антоний Петрович опять похрустел суставами, — то, если вы, как вы сами признались, все слышали, я позволю себе назвать ту же самую сумму, которую называл раньше…

Тут Антоний Петрович умолк, по лицу его проскользнула едва заметная усмешка. Сначала я не понял ее смысла, но тут же сообразил, в чем дело. Он меня проверяет, действительно ли я что знаю. Я улыбнулся его убогой хитрости.

— Ну что вы, Антоний Петрович. На тыщу я не согласен… Тысяча — это, простите, издевательство. Я и крылом не шевельну из-за такой суммы. Не на мальчика напали… Ха-ха-ха…

Смех получился, конечно же, деланным, но Антоний Петрович с компанией не заметил этого. Я слышал, что среди мертвой тишины раздался скрип зубов и едва сдерживаемое рычание. Мне стало жутко от сиих злобных звуков, но, вспомнив, как совсем недавно посмеивались мафиози надо мной, я опять обозлился, и злость прибавила мне мужества.

— Не на мальчика, Антоний Петрович… — куражась, хихикал я. — Так что называйте-ка сумму посолидней…

Я поставил чашку на стол, скрестил руки на груди и притворно-высокомерно откинул голову.

— Да какую же посолиднее? — все еще пытался улыбаться Антоний Петрович. Я даже позавидовал его выдержке. — Может быть, сами, Константин Иннокентьевич, назовете, сколько хотите…

— Назвать? — молвил я. — Это, пожалуй, можно… Отчего же не назвать… — Я выдержал паузу, в течение которой обвел присутствующих взглядом, стараясь предположить, что изобразится на их физиономиях в следующий момент. Лица были напряженно-внимательны, как у игроков в Монте-Карло. — Отчего же не назвать… Половину того, что в пакете… — проговорил я ледяным голосом, и тут же услышал хруст раздавленной чашки. Это Быгаев не вынес испытания и, смяв мощной десницей сосуд, в ярости замахивался на меня обломками оного. Другие члены хлыновской мафии хотя и не поднимали рук, но, я чувствовал, готовы были искусать, разорвать, истоптать и так далее. Я сидел как на иголках, ожидая всего чего угодно. Я уже даже прицелился к окну, чтобы в случае нападения вылететь вон. Но Быгаев, изобразив на лице трагическую мину, все же сдержал себя и, прорычав нечто дикое, опустил занесенную руку.

— Ну, это уж слишком. Костя… — подвел итог пронесшимся в головах мафиози мыслям Антоний Петрович. — Слишком… Уверяю вас… Вы же сами понимаете — этого мы сделать не можем.

— А сколько можете? — начинал уже уставать я.

— Ну, две, допустим… — протянул через силу Антоний Петрович.

— Ну уж нет, — задохнулся я от притворной злобы, — и не надейтесь…

Я поднялся, подошел к окну и вскочил на подоконник. Пора было кончать этот плохой спектакль.

— Половина того, что в пакете… И ни рублем меньше. Считаю до трех… Раз, — начал я счет, будучи в полной уверенности, что компания не согласится на мои условия, — два… — Тишина в комнате стала стеклянной. — Тр…

Но не успел я выговорить последнюю букву, как Антоний Петрович сорвался с места и, подбежав ко мне, схватил за брючину.

— Стойте! Не улетайте! Мы должны обсудить, мы должны взвесить…

Он почти силой стянул меня на пол, потащил к двери, потом, открыв ее, вытолкал из комнаты.

— Подождите… Мы живо… Минуту, не более…

Я остался один в темном коридоре. Признаюсь, дядюшка, страх объял меня. «А может, это ловушка? Может, они сейчас что-нибудь придумают, как-нибудь выкрутятся, а меня, как свидетеля, свяжут, рот паклей заткнут и того…» Я уж и договорить-то боялся, что они со мной могут сделать. «Доигрался, Костя, — корил я себя, — пошутил немножко и хватит, и сматывался бы, а то нет, до истерики захотел довести… Вот теперь расхлебывай, трясись… Как же отсюда выбраться-то?» Я стал, ощупывая стену, медленно продвигаться по периметру, надеясь найти хоть какую-то лазейку. Но, пройдя до угла, вдруг коснулся руками чего-то теплого, вздрогнувшего от моего прикосновения и, испугавшись, отскочил в сторону. Но тут услышал голос, так хорошо знакомый мне:

— Костя, не пугайся… Это я… Соня…

— Ах, Сонечка, — обрадовался я, — милая, прошу, выведи меня, я не нарочно, я пошутил, а они, они могут… Я боюсь… Я ведь знаю все… Но я буду молчать… И я завтра же уеду…

— Что ты, Костя, — обхватила Сонечка ладонями мое лицо. — Что ты… Куда выпустить? Зачем? Никуда не уходи… Я все знаю. Я слышала. Они согласятся… Да… Не бойся…

— На что согласятся, Соня? Что ты говоришь?

— На двадцать пять тысяч согласятся… Я знаю! Я все знаю. Иначе папе тюрьма. Ты не уходи, Костенька, ты соглашайся. И я буду твоей, с тобой, мой милый…

— Что ты, Сонечка? — отвел я ее руки. — Что ты говоришь? Понимаешь ли ты? Чтобы я — с ними?! С этими ворюгами? Ни за что и никогда? Я честный человек и горжусь этим…

— Тогда что же выходит, Костя? Значит, ты хочешь, чтобы моего папу посадили?

— Я не кровожадный, Сонечка, и я этого не хочу… Выпустите меня… И я завтра же уеду…

— Ты-то уедешь… А я останусь… Совсем одна, совсем беззащитная, никому не нужная… И после того, как папу заберут, мне нечего больше будет делать, кроме как выйти за Любопытнова… — Сонечка горестно вздохнула. — Неужели допустите вы, чтобы эти руки, эти плечи, все, что может принадлежать вам, ласкал другой мужчина? Неужели допустите. Костенька?

Голова моя вмиг заболела от Сонечкиных слов, и картины одна кошмарней другой встали перед глазами — Любопытнов ласкает Сонечку, кофточку на ней расстегивает, волосы шелковые распускает… Нет, нет, нет, я не мог этого допустить, не мог, хоть бы даже весь мир пошел прахом, и тогда, рванувшись к любимой, заключил ее в объятия:

— Хорошо, хорошо, милая, — зашептал, безумный от ревности, — я полечу, я спасу вашего папеньку. И никаких денег мне не надо. Я сделаю это для вас, только для вас… Но прежде ответьте мне на вопрос… Ваше письмо? Вы ведь писали, что никогда… Потому что у меня крылья…

— Да ладно, уж бог с тобой, летай… — потерлась Сонечка щекой о мою щеку. — Летай, коли без этого не можешь… Что нам, слабым женщинам, остается делать с вашими мужскими причудами? Только терпеть их… Но коли уж ты взялся за это, коли не можешь без того, чтоб не взвиваться под небеса, то, я думаю, тебе не в Дерибрюхове надо жить, а в Москве… Что сможешь ты сделать в деревне? Да ничего… А что сможешь в столице? Всё! Библиотеки, театры, институты будут у тебя под рукой… Лучшие люди страны могут стать твоими друзьями, твоими союзниками… Ты представляешь, что сможешь ты сделать там?.. Да ты всю страну можешь изменить, весь народ осчастливить… Так что, мне кажется, от денег нет смысла отказываться… Их надо брать… На них мы сможем купить квартиру.

— Но, Сонечка, милая, это же низко — помогать воровству… Как же можно?

— Ну и что? Да ты в неделю с лихвой искупишь свою вину перед людьми… Зато какую пользу сможешь ты приносить народу…

Неожиданно Сонечкина мысль открылась мне во всей своей изуверской красоте. «Действительно, — подумал я, — а ведь она права. Один раз обмануть, зато потом какие великие, какие прекрасные дела смогу делать я… Конечно же, это компромисс. Но ведь я делаю это не для себя, а для общей пользы. И поступок мой не самоцель, а тактический прием, потому что есть компромиссы и компромиссы… Это не мною сказано… Лететь, надо лететь и деньги брать, а завтра же, немедля, двигать в столицу…» Понимал ли я, дядюшка, что обманываю самого себя? Нет, не понимал, я был будто одурманен, я даже дрожал от великих событий к великих дел, которые ждали меня. Будущность моя представлялась мне великолепной. (Наверное, и вправду наелся я, сам не ведая того, валерьянового корешка с концентратами из «Универсама»!)

— Да, Сонечка, — сказал я, ликуя от внутреннего восторга, — вы правы, вы бесконечно правы… Так я и сделаю…

— Вот и хорошо, Костенька, — молвила Соня, — вот и умница. Я так счастлива…

Она обхватила ладошкой мою шею, притянула к себе и нежно поцеловала. У меня голова и вовсе пошла кр'yгом. А Сонечка все шептала:

— Сейчас, когда они позовут тебя, ты соглашайся и лети, а после, когда вернешься, прилетай ко мне, сегодня же утром прилетай, я буду держать окно открытым, и завтра же мы уедем, завтра же, милый… Ты понял?

— Понял, конечно, Сонечка, — шептал я, чувствуя, как ее ладонь выскальзывает из моей.

— А теперь я уйду, — удалялась она, — жду тебя, Костенька…

Едва слышимый шорох и шуршание шагов уловил я, и Сонечка исчезла, словно сквозь стену прошла.

— Сонечка, Соня… — звал я, но никто не откликался на мои слова.

Вместо ответа открылась дверь, ослепив меня ворвавшимися в темницу лучами от люстр. Антоний Петрович стоял у порога и, по-лакейски склонившись, красноречивым жестом приглашал в залу.

— Прошу, Константин Иннокентьевич…

Я робко вошел. Теперь я уже думал о другом: а вдруг они не согласятся, вдруг покажется им сумма велика, что тогда? Уменьшить сумму, лететь все равно, но хватит ли в таком случае нам с Сонечкой на квартиру, на устройство, ох, как бы они не передумали. Из-за волнения я не смог разглядеть их внимательно, и потому не помню выражения их лиц, помню лишь, что тишина стояла в комнате, напряженная тишина, и еще помню, они сидели на стульях уже не за столом, а вдоль стен, вокруг меня, черные пятна на светлом фоне, а кто где, не различали мои глаза. Антоний Петрович подвел меня к столу. Стол был уже чист, ни чашек, ни подноса на нем, только свежая белая скатерть и еще — я заметил — носовой платок, прикрывающий какой-то предмет.

— Итак, Константин Иннокентьевич, — начал Антоний Петрович низким голосом, — прошу слушать меня внимательно… — Он на секунду умолк. Искры посыпались из его одинокого страшного глаза. Потом заговорил снова, отрывисто и чуть ли не грубо: — Мы согласны на ваши условия. Мы гарантируем вам эту сумму. Половина сейчас. — При этих словах Антоний Петрович поднял носовой платок, под которым оказались нетронутые пачки красных купюр в банковских упаковках, двенадцать пачек, лежащие на столе, как колоды карт. — А половину утром по возвращении… — Антоний Петрович протянул мне какую-то бумагу. — Вот расписка, заверенная у нотариуса. (Когда они все это смогли обделать, ума не приложу.) Ознакомьтесь…

Я коротко взглянул на письмо и, хотя волновался, все же различил там печать, подпись Антония Петровича и нотариуса и сумму прочитал, написанную прописью: тринадцать тысяч… Мне было обидно, что они все-таки не половину давали сейчас, а меньше на полтысячи, но я решил с ними не спорить, не дразнить их по пустякам.

— Вас эта форма обязательства устраивает? — спросил Антоний Петрович.

— Да… — робко ответил я, никак не умея прийти в себя.

— В таком случае вы тоже должны дать нам некоторые гарантии… — Голос его стал строже, приняв угрожающие окраски.

— Какие? — изо всех сил стараясь выглядеть уверенным, промямлил я.

— Вот, подпишите… — Антоний Петрович подсунул еще одну бумагу. Я взглянул на нее, Я смутно помню ее содержание, потому что толком и не разобрал его, только понял, что сие обязует меня вернуться к утру. В противном случае будет заявлено в суд… О каком суде шла речь, о каком правопорядке, когда дело было воровским и тайным, не разумею, дядюшка. Но так как я и сам норовил воротиться к утру, то и здесь не стал возражать и подписал договор.

— Ну вот, — Антоний Петрович взял бумагу со стола, свернул ее и запихнул в карман, — теперь забирайте деньги и — в путь… Вот адрес, куда надо доставить пакет… И чтобы сегодня же назад, с актом от Ивана Иваныча!

Я подошел к столу и сначала спокойно, но после все торопливее и торопливее стал засовывать деньги в карманы пиджака. Руки мои тряслись, ноги ослабли, я, кажется, даже вспотел и, наверное, выглядел со стороны весьма жалко и дрянненько, но ничего не мог поделать с собой. Деньги, деньги, деньги — они гипнотизировали меня. Наконец последняя пачка купюр исчезла в моем кармане, затем и пакет последовал за ней, затем и адрес, на который я даже не взглянул. Когда все было собрано, я подошел к окну. Только сейчас заметил я, что оно закрыто.

— Я готов…

— Но запомни, — Антоний Петрович вдруг перешел на «ты», — если задумаешь слинять со всем пакетом, тебе не жить! Мы тебя из-под земли выкопаем, в Африке найдем… Понял?

— Да, — коротко ответил я. — Не волнуйтесь. К утру я буду.

— Ну, давай, — уже дружелюбнее сказал Антоний Петрович и щелкнул шпингалетом, открывая окно. — Пошел…

— Пока… — кивнул я ему и, оттолкнувшись от подоконника, взмахнул руками и полетел…


Оживленные дебаты | Записки ангела | Катастрофа