home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Тревожное утро

Я увидел, что солнце ломится ко мне в дом. Я увидел, как блещут лучи его, отраженные в водах Хлынки. Я увидел, как мудрые лошади стоят по колено в реке и пьют золотую воду. Мне захотелось смеяться от счастья лицезреть столь чудную картину, но тут вчерашнее происшествие вспомнилось, и сразу все стало немилым, и захотелось закрыть глаза, опять уснуть, чтобы хоть несколько минут не возвращаться к реальности. «Тапочки, тапочки, — думал я горестно, — где вы сейчас лежите?» Я очень живо вообразил их валяющимися где-нибудь между грядками в огороде Антония Петровича, мокрыми от росы, вымазанными грязью. И еще я представил, как выйдет Сонечкин папа пред завтраком в огород собрать зелени к столу, как прошагает в бухающих сапогах владениями своими, как наклонится к грядкам с салатом и, обрывая зеленые листки, увидит вдруг тапочку, какую-то тапочку… Откуда она здесь? И, вспомнив вчерашние страсти, он заподозрит что-то неладное и, отнеся находку домой, начнет изучать ее тщательно, и вот тогда-то и выплывут на свет две крошечные буковки «КЗ», а там недалеко и до меня… Боже милостивый, что ж делать-то? Тапочки, тапочки, где ж вы теперь? Как мне найти вас? Тут дерзкая мысль явилась в голову: а почему бы и не найти? Кто мне мешает? Немного риска, и все, и душа будет спокойна. Который теперь час? Я взглянул на часы. Стрелки показывали половину шестого. Удобное время, Антоний Петрович гуляет, наверное, сейчас со своими белыми львами по березовой рощице. Я почти ничем не рискую, похожу по огороду, и все… Иди! Иди! Я поднялся. Одеваясь, я думал, правильно ли решил. И не мог ответить на сей вопрос. Риск, он на то и риск, что мы никогда до конца не знаем, правильно ли поступаем. Наконец я оделся и, собравшись с духом, шагнул за порог. Едва нога моя коснулась земли, я перестал заниматься рефлексией. «К реке, за кусты, через кладбище! — заработал мозг, как вычислительная машина. — Наклоняйся, прячься, беги!» И, подчиняясь его командам, я двинулся. Я прятался за стволы, я продирался между оградами кладбища, я пригибался и таился, словно вор. С портретов на памятниках глядели на меня покойники, и, признаюсь вам, дядюшка, я, как и вчерашним старушкам, завидовал им. Потом кладбище кончилось, и вновь открылась река, широкая, будто море, в своем буйном разливе. По обрыву, по-над берегом заспешил я к дому Антония Петровича. Извилистая стежка была влажной от утренней росы. Я быстро шел — почти бежал по ней. Только бы никого не встретить, только бы никого не встретить… Дом Антония Петровича был уже почти рядом, когда какой-то предмет попался мне под ногу. Я обомлел: то была моя тапочка! Как скряга золотой слиток, схватил я ее, поднес к глазам и две желтые буковки разглядел: «КЗ». Такая нежданная удача вдохновила меня. Видно, вчера уже в полете потерял я ее. Может, и вторая где-нибудь рядом. Я сунул тапочку за пояс и поспешил дальше. Через полсотни метров выросла передо мной ограда Антония Петровича, похожая скорее на крепостную стену. Один к одному, словно красуясь, стояли подогнанные вплотную дубовые бревна. Вершинки их были заточены, как карандаши. Поверху тянулась колючая проволока. Заглянуть внутрь не было никакой возможности, а перелезть тем более. Тогда, взмахнув крылами, взлетел я над забором, как бабочка. Через мгновение уже лежал я в кустах смородины, трясясь от волнения и страха, точно заяц в волчьем логове. Казалось, сейчас меня схватят, растерзают, укусят, разорвут на куски. Но миновала секунда, другая, и ничего не происходило. Наконец, набравшись храбрости, я поднял голову. Увиденное успокоило меня. Сад был как сад, неподвижный, в утреннем полусне, прекрасный, как все, созданное природой. Умилившись, я невольно залюбовался им. Грядки укропа были туманно-голубы от росы. Крошечные яблочки подставляли щедрому солнцу бархатистые бока. Желтые цветы огурцов… Но хватит описывать ботву! Некогда. Душа изнемогает от жажды сообщить главное, что я обнаружил там… Итак, я огляделся и, не заметив угрозы, встал на ноги. Затем осторожно и бесшумно принялся обследовать усадьбу Антония Петровича, зорко осматривая каждую пядь, будто искал не тапочку, а мину. Нервная это была работа. Руки мои тряслись, ноги едва держали тело. Каждый отдаленный звук заставлял вздрагивать и, если бы в тот миг кто-то окликнул меня, я бы, наверное, умер от разрыва сердца. Но все было тихо. Рэм и Сэм, вероятно, бегали в этот час, резвились между березовых стволов. Антоний Петрович, быть может, глядел на верную псиную челядь, ломая голову над тем, кто же вчера забрался в его хозяйство. Интересно, подозревает ли он меня? Или еще на кого грешит?

Так размышлял я, обследуя Сонечкин огород, и, уже в который раз уткнувшись в забор, повернул налево, чтоб сделать новый галс, как вдруг нога моя поскользнулась на чем-то металлическом, и, тут же увидев, что это чугунный люк, я замер от ужаса… Он открывался. Я чувствовал каждый свой волос — так напряжены были нервы. Онемев от изумления, наблюдал я, как медленно, подчиняясь какому-то тайному механизму, поднимается люк, предлагая моему взору бетонную лестницу, уходящую куда-то под землю. Жест его был так любезен, а полумрак лестницы так таинствен, что я не смог удержаться от любопытства, и, понимая, что совершаю неосмотрительную дерзость, шагнул тем не менее на бетонную ступень. Люк после моего прикосновения к трапу стал опускаться, но, заметив это, я подпер его стоящим на лестнице ломом. Потом вытер пот со лба и — медлить было нельзя — ринулся вниз. Спустившись на пару метров, я оказался в полуосвещенном коридоре, по правую и левую стороны которого открывались, как черные пропасти, огромные ниши. В нишах виднелись ящики, стоящие друг на друге до самого потолка. «ХСДЛ» — было намазано на их боках желтой пронзительной краской. Рядом со стеллажами зияла разинутыми пастями уже вскрытая тара. Гвозди в ее досках были как клыки. Я подошел к одному из ящиков и сунул туда руку. Мне казалось, что клыки гвоздей вот-вот вцепятся в мою кисть. Я нащупал жесткую материю и, не понимая, что это такое, потянул ее наружу. Моим глазам предстали… Что бы вы думали, дядюшка? Джинсы, обычные джинсы… Хотя почему же обычные? Они были американские, фирмы «Леви Страус», которые на толкучке — я знал — стоили пару сотен[1]. В ящике их было… Трудно сосчитать. Много, очень много. И ящиков было предостаточно. Так что товару здесь лежало на несколько тысяч. Ничего не понимая, я перешел к другой нише. В здешних ящиках я обнаружил какие-то коробки. Вытащив одну из них, прочел я на ней: «Адидас»… Так вот откуда у Сонечки с папой такие шикарные кроссовки, так вот откуда у Любопытнова, Быгаева и иже с ними сии дефициты! Дальше — больше, дядюшка, от ниши к нише переходил я и в каждой из них обнаруживал что-нибудь такое, от чего каждая хлыновская модница визжала бы от восторга: блузки с портретами «Битлз» на груди, японские зонтики, югославские сапоги… Затем пошла гастрономия: индийский чай, сгущенное молоко, гречка, тушенка… Все было здесь, что вашей душе угодно, и даже несколько мешков сухого валерьянового корня для одурманивания народных масс, но только вот икры и колбасы я не нашел. Видно, действительно запасы деликатесов вышли у Антония Петровича по причине половодья. Многое прояснилось для меня после сего досмотра. Пора было «делать ноги», но тут еще один коридор привлек мое внимание. Узкий и темный, вел он — с трудом удалось сориентироваться мне — к реке. Сначала я было двинулся по нему, но через десяток метров оказался в совершенной темноте. Каждый шаг давался мне усилием воли. Казалось, вот-вот я провалюсь в тартарары. Наконец нервы мои не выдержали, и я повернул назад. «Смывайся, Костюха! — кричал мне инстинкт. — За такие делишки бьют! Спеши!» Паника начиналась во мне, дядюшка. Вскоре я уже бежал. Порою казалось мне даже, что кто-то гонится за мной, настигает и вот-вот сцапает за шиворот. Короче, через несколько мгновений я выскочил из люка, как пробка из бутылки шампанского, и, словно по мне стеганули из «Максима», рухнул в кусты крыжовника. «Сейчас будут бить! Сейчас!» — закрывал я голову руками. Но проходила секунда, другая, и ничего не слышали мои настороженные уши, кроме деловитого поскрипывания закрывающегося люка. Потом и люк затих, уснул как будто, прикрыв литым телом умопомрачительную тайну, и тишина явилась, зашуршала листвой, защебетала птицами, потом и сердце мое взволнованное успокаиваться начало, и с дроби заячьей на мерный бой перешло, потом и мысль трезвая явилась: чего ж я лежу, ведь тапочку надо искать, поднимайся… И я уже вставать захотел, но тут услышал звук растворяемой рамы, и вслед затем голос долетел до моих ушей, который отличил бы я от тысячи других, голос Сонечки моей:

— Здравствуй, солнышко? Здравствуй, утро! Здравствуй, садик мой милый!

Я поднял голову и, взглянув в сторону дома, увидел… Ах, дядюшка, я обомлел: утренние лучи, голубой воздух, желтые наличники, как позолоченная рама неповторимого шедевра… Я достаточно лицезрел великих изображений женщины, но все Родены и Майоли — тьфу по сравнению с живым. Закрываю глаза и вновь вижу ее перед собой в то святое утро. Сонечка была, как Даная, как Венера, как Леда, она была нага, дядюшка. Нежные молочно-белые руки, золотистый пушок под мышками, алые губки, лепечущие милый вздор, шелковистые волосы, скользящие по груди и едва прикрывающие два божьих яблока, две перси сонные, вскормившие род человеческий… О, если бы мог я каждое утро видеть ее такой, о, если бы мог я касаться ее губами, о, был бы я тогда счастливейшим из счастливцев. Но жизнь жестока, дорогой вы мой, она смеется над нами, блаженными дурачками, она к надо мной похохотала тем утром, потому что в тот самый момент, когда любовался я Сонечкиной красой, когда шептал слова любви и восторга, открылась дверь заднего крыльца, и из нее, как привидение, вышла во двор корова эта, Сонечкина мамаша, Ангелина Сидоровна, в телогрейке, в юбке, сшитой, наверное, из старой простыни, в башмаках на босу ногу, стоптанных и рваных, как будто ничего более приличного не было у них в доме. Шмыгнув носом, толстуха обернулась к Сонечкиному окну и, узрев дочку, проскрипела, как несмазанная телега:

— Сонька, дура, закрой окно! И не ори! Отцу и так плохо! Без воплей твоих!

И Сонечка захлопнула окно, исчезла за ним и даже шторку задернула, а Ангелина Сидоровна, сморкнувшись смачно, зашагала почему-то в мою сторону. Зачем? Зачем? Я опять задрожал. Неужели за укропом, у которого я лежу? Но судьба в этот раз смилостивилась надо мной. Ангелина Сидоровна не дошла до меня двух метров и скрылась в будочке дощатой, которую я только сейчас заметил, быыыей не чем иным, как обычной уборной. По-пластунски, как учили на уроках физкультуры, отполз я к забору, за ветвистую яблоню, откуда никто не мог меня видеть, и, не теряя времени, перепорхнул через забор.


«Попался! Попался!» | Записки ангела | Воспоминания о Павлике Морозове…