home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 9

Поездка по карельским заставам

Эпидемия гриппа долго не покидала Кемь и Карелию, в основном из-за апатии и фатализма местных жителей, а также из-за отсутствия вентиляции в перетопленных и перенаселенных домах. Особенно страдали от нее карелы, и в течение многих недель в наших войсках в Кеми ежедневно умирало по два-три человека.

Захоронение мертвых с соблюдением всех приличий было сопряжено со значительными трудностями. В местном климате земля промерзала на глубину нескольких футов и была твердой, как камень, поэтому перед тем, как копать могилу, нужно было развести костер и поддерживать его в течение нескольких часов. Огромные костры, движущиеся силуэты и пляшущие тени людей, присматривавших за огнем, производили довольно жуткое впечатление, особенно на фоне черных сосен и крашеных деревянных памятников на кладбище.

Другой трудностью являлась серьезная нехватка дерева, пригодного для изготовления гробов, при том что потребность в нем все возрастала. В России гробы обычно тщательно украшались и раскрашивались, и использование обычных досок или грубой сырой древесины для этих целей считалось неприличным, так как означало неуважение к умершему. Посовещавшись с Григорием и Николаем, мы разработали план, как преодолеть эти трудности. Мы приобрели величественный гроб с резьбой и росписью, обильно украшенный серебряными и золотыми листьями, в котором, как сказал Григорий, «почел бы за честь упокоиться любой граф». Различие между этим гробом и любым другим заключалось в том, что в нем мы устроили съемное дно, и после того, как он опускался в могилу, с помощью четырех шнуров его вытягивали обратно, в то время как тело умершего в грубо сколоченном ящике оставалось внизу. На какое-то время, чтобы отдать должное приличиям, гроб оставляли на кладбище, прикрыв его брезентом, затем забирали обратно на станцию и готовили для очередной церемонии. Карелы очень гордились пышностью своих похорон, идея которых пришлась по душе как их чувству юмора, так и свойственной им бережливости. До того, как главнокомандующий распорядился покрывать похоронные расходы из официальных фондов, карелы оплачивали их из денег, собранных на танцевальных вечерах, которые организовывались для этой цели.

Благодаря гостеприимности дружелюбно настроенных жителей Кеми, британцы достойно отметили рождественские праздники, хотя нельзя было вполне отрешиться от ощущения, что политическое затишье было, скорее всего, лишь прелюдией к очередной волне неприятностей. Оставалось только гадать, какую форму они примут на сей раз.

Мне очень хотелось лично присутствовать на торжественной рождественской службе, однако друзья предупредили меня, что и место, и обстановка будут для меня небезопасными. Поэтому я надел холщовое пальто на овчинной подкладке и меховую шапку, которые были одинаковыми у британцев всех званий, чтобы привлекать как можно меньше внимания. Для этой же цели я не взял с собой спутников и, прибыв уже после начала службы, купил свечку и выбрал место рядом с главным входом, где мог стоять спиной к стене, что, как я полагал, уменьшало риск возможных неприятностей. Эта позиция давала мне отличную возможность наблюдать за людьми, которые стояли вокруг и передо мной. В соборе собралось много очень разных людей: солдат, крестьян, женщин всех сословий; некоторые из них — очевидно, политические беженцы — были очень хорошо одеты. Каждый держал в руках горящую свечу, и все внимание было приковано к трем священникам и епископу, чей сан я определил по надетой им митре. Стоя перед толпой у величественного алтаря, они читали нараспев службу. Все стены были увешаны различными богато украшенными реликвиями; в золотых и усыпанных бриллиантами рамах висели иконы святых. Под высоким позолоченным потолком, едва видимые сквозь дым благовоний и тысяч горящих свечей, висели пять огромных канделябров.

Их спокойный свет струился вниз и встречался с мягким сиянием, которое словно поднималось, мерцая, от собравшихся в соборе людей. Воздух был теплым и плотным, пропитанным непонятными ароматическими запахами, которые источали благовония в кадилах, однако самое большое впечатление производил невидимый глазу мужской хор. Звучные басы и чистые голоса теноров и дискантов не уступили бы любой опере в Ковент-Гардене.

Я был очень доволен, что смог придти на службу, и уже собирался выйти из собора, как мое внимание привлекло движение у алтаря. Там сформировалось торжественное шествие, которое возглавил епископ и которое двигалось к выходу из собора. Толпа внутри поспешно расступилась, чтобы освободить ей проход. Вокруг меня сгрудилась группа крестьян, которые могли помешать мне скрыться в случае опасности. Однако у меня не возникало никаких подозрений, пока один крестьянин с роскошной бородой не прижался ко мне так близко, что огонь моей свечи подпалил его усы. Они мгновенно вспыхнули, и мне пришлось прикрыть рукой их остатки, чтобы не обгорели его глаза. Те, кто стоял поблизости, решили, что я напал на него, пока он не рассмеялся и не сказал: «Ничего! Ничего!», что успокоило ситуацию. Однако воздух вокруг теперь был пропитан другим, гораздо менее приятным запахом.

После этого я еще много раз был в соборе, в основном для того, чтобы послушать мужской хор, а также чтобы лучше понять русский характер. Мне рассказали, что однажды в кемском соборе некто, притворившийся богомольцем, так поцеловал инкрустированную драгоценными камнями раму одной из усыпальниц, что откусил от нее большой рубин!

В русской церкви был один интересный религиозный обычай, который иногда мог оказаться весьма приятным. В конце пасхальной службы священник, проводящий богослужение, обращался к пастве: «Христос воскресе!», на что ему отвечали: «Воистину воскресе!» Потом священник обходил прихожан, повторяя слова, сказанные апостолами у гробницы, получал ответ и обнимал каждого, целуя его или ее в обе щеки. Прихожане повторяли это действие со своими ближайшими соседями, сначала в церкви, а потом в своих домах. Привлекательная сторона этого обычая заключалась в том, что каждый до начала службы был волен выбирать, с кем стоять рядом.

Неделя после Рождества прошла в приятном времяпрепровождении и в визитах в гости и закончилась торжественным обедом в новогоднюю ночь, который мы дали нашим русским друзьям и союзникам. Наше меню — работа лейтенанта Кеннеди — было весьма впечатляющим:

Различные закуски

Суп — томатный

Рыба — отварной лосось

Первое блюдо — говядина a la Bonne Femme

Жаркое — индейка

— дичь

— жареная говядина

Гарнир — картофель

— фасоль

— рис в соусе по-французски

Десерт — рождественский пудинг

Острые закуски — ангелы-наездники

— Персиковая мелба

— Кофе

— Молодой сыр

Это меню, возможно, выглядело лучше самой еды, но даже при этом обед стал часом триумфа для наших поваров из морских пехотинцев, которые, вооружившись консервными ножами, показали себя во всей красе. Свежего лосося мы нашли без проблем, а за две порции «Маконаки» смогли достать и разновидность дикой индейки, но вот говядина a la Bonne Femme представляла собой лишь слегка закамуфлированные и поджаренные консервы.

Отсутствие военной и политической активности, а также установившаяся спокойная погода предоставили удобную возможность для инспекционной поездки по карельским заставам. Оставив инструкции на случай любой непредвиденной ситуации, мы с Менде закутались в шубы и одеяла и при температуре всего в -30 градусов <—34 по Цельсию> отправились на санях с Микки и Мышкой в сторону границы. Наш путь пролегал, в основном, по льду замерзшей реки Кемь, которую мы покидали лишь тогда, когда дорога срезала ее повороты. Местность, укутанная тяжелым одеялом снега, выглядела совершенно незнакомой, и если летом она казалась тихой, то сейчас была абсолютно безмолвна. В суровый мороз звуки журчащей воды, ревущих быстрин и водопадов исчезли подо льдом в несколько футов толщиной. О том, что мы передвигаемся по реке, мы могли судить лишь по широкому просвету между темными стенами леса, так как снег укрыл и реку, и землю одинаково толстым белым покрывалом.

Так называемая дорога представляла из себя узкую тропу, по которой могли проехать лишь одни сани. Она была обозначена маленькими деревцами, воткнутыми в лед на расстоянии примерно 100 ярдов друг от друга, ее поверхность была утрамбована проезжающими санями до состояния насыпной дороги и уходила в глубину на шесть футов. Иногда с обеих сторон дороги возвышались сугробы высотой до десяти футов, однако бывало и так, что ветер сдувал весь снег, и трасса превращалась в своеобразную дамбу. Когда нам встречались другие сани, приходилось съезжать с дороги, что неизбежно означало холодный душ и невероятные усилия для нас и маленькой лошадки, чтобы вернуть сани обратно. На трассе было принято уступать дорогу нагруженным саням, а поскольку крестьяне, направлявшиеся в Кемь, всегда ехали с грузом, удача была не на нашей стороне. Однако подобные встречи происходили не чаще двух раз в день, и у нас было немного поводов для недовольства.

Микки прерывал монотонность нашей поездки, указывая на отверстия, которые проделывали для доступа воздуха лисы и другие животные. Своим острым зрением он различал их перемещения под снегом и однажды остановил сани, чтобы показать нам охоту, где в роли добычи выступал заяц-беляк. Мы различали лишь едва заметные движения под снегом, но он в деталях описывал перемещения охотника и добычи, как если бы видел это при ярком солнечном свете на фоне яркой листвы, а не в тусклых сумерках на бескрайней бело-серой поверхности без единого следа. Для его историй о призраках и феях трудно было найти более подходящую обстановку — даже перед камином где-нибудь в Англии они звучали бы далеко не так страшно. Огромная фигура Микки, закутавшегося в коричневую шинель, его покрытые инеем борода, брови и лицо, то, как он удерживал поводья в огромных почерневших ладонях — в любую погоду он ходил без рукавиц; его лошадка в длинной заиндевелой попоне, чьи чувствительные уши реагировали на каждый шорох, улавливая в черном лесу много звуков, недоступных нашему слуху, замерзавшие в воздухе облака пара, вырывавшиеся из ее ноздрей при каждом выдохе, давящая тишина, нарушаемая лишь звоном колокольчика на деревянной дуге и шелестом полозьев, — вся эта обстановка идеально подходила для рассказов о снежных духах и медведях-призраках.

Мы сделали первую остановку в Подужемье в доме, где я летом провел ночь и где мне не давал уснуть грохот водопада. Но сейчас скалы в реке были покрыты толстым слоем сплошного льда, и не было слышно даже слабого журчания. Все паразиты в доме «вымерзли», и после морозного воздуха на улице нагретая печь, стоявшая в углу чистой, без единого пятнышка гостиной, и кипящий самовар на столе казались замечательной сменой обстановки.

После того как мы осмотрели расположение нашего отряда и склады, нас посетил деревенский староста, у которого были жалобы — не очень-то убедительные — на нехватку припасов у гражданского населения, а также по поводу ряда вопросов личного характера; однако с этим мы быстро разобрались, и привычная улыбка окончательно вернулась на его лицо, когда мы поблагодарили его за гостеприимство.

Следующий день ничем не отличался от предыдущего — мы ехали дальше через леса, реки и озера, за тем исключением, что в одном месте свернули с прямого пути в сторону границы, чтобы посетить деревенскую заставу, на которой служили восемь человек во главе с сержантом Богдановым, одним из первых добровольцев и прекрасным солдатом. Он вручил нам взнос в Пенсионный фонд для вдов — маленькую коллекцию жемчужин, найденных им в раковинах, которые он доставал со дна реки через проруби. Они не представляли большой ценности ни формой, ни цветом, однако свидетельствовали об искреннем участии дарителя, и мы посоветовали ему продать их позднее.

Микки все утро испытывал беспокойство и понуждал послушного пони бежать быстрее, чем днем раньше. Когда мы спросили его о причинах этого, он показал нам несколько небольших завихрений, поднимавшихся со снежного покрова, и сказал: «Когда просыпаются снежные демоны, они приносят на хвостах метель. Через четыре часа начнется метель, а нам еще нужно пройти шестьдесят верст». Мы осознали, насколько аккуратным был его прогноз, когда вдали показались первые огоньки Панозера. Они тут же исчезли за такой толстой пеленой снега, поднятого яростным порывом ветра, что в ней было трудно различить даже фигуру нашего возничего, сидевшего лишь в трех футах от нас. Микки просто бросил поводья на спину лошади и приказал ей идти дальше. «Она разберется лучше», — объяснил он, и нам не пришлось разочароваться в его уверенности, так как- всего через десять минут Мышка вывела нас на деревенскую улицу, и вскоре мы сидели под крышей с привычным стаканом горячего чая, чувствуя, как оттаивают наши замерзшие конечности.

Метель не давала нам выйти на улицу в течение шестнадцати часов, что позволило маленькой лошадке немного отдохнуть, а небольшому гарнизону дало шанс продемонстрировать свое великолепное катание на лыжах. Очень преуспели в этом виде спорта деревенские ребятишки. Они также весьма позабавили нас, играя в местный вариант пятнашек, кувыркаясь так, словно их тела были резиновыми. Матери не испытывали беспокойства из-за их промокших ног, они лишь меняли льняные или хлопчатые портянки, которые карелы носили на ногах вместо шерстяных носок или гольф и зимой, и летом.

Чистое небо и яркая луна обещали хорошую погоду, когда мы, отдохнув, отправились дальше в Юшкозеро, до которого было шестьдесят километров. По дороге мы проверили две заставы, Соповарака и Сопасалма, где все было в полном порядке. На второй заставе капрал, который командовал здесь, сказал, что ему удалось завербовать в полк двух новых членов, после чего провел нас в дом рядом с казармой и показал пухлых малышей — близнецов месячного возраста. Он рассказал, что назвал одного Филиппом, в мою честь, а второго Николаем, в честь Менде. Это удостоило нас обоих чести в равной степени и без ущерба для чьего-либо самолюбия, но стоило мне двух последних полукрон из английских денег, еще остававшихся у меня, и установило моду, которая тяжелой данью легла на мои личные сбережения!

В Юшкозере мы увидели, что Хитон вместе со своими радиооператорами и карельскими друзьями устроились здесь совсем неплохо. Он набрал вес и научился сносно говорить на карельском языке. С особой гордостью он показал мне двухсотфутовую мачту, стоявшую рядом с его квартирой, и описал, как удалось поднять ее без какой-либо механической силы. После ее установки он мог получать новости с британских станций на своем переносном радиоприемнике.

Я провел большую часть дня, инспектируя его припасы и решая различные вопросы. У него возникли проблемы с распределением запасов рома. С точки зрения местных жителей, двухнедельной нормы рома вполне хватило бы на одно застолье, что не совпадало с нашими намерениями и не лучшим образом отразилось бы на дисциплине. Мы договорились перепрятать ром в определенном месте, из которого он мог бы легко его брать, чтобы расходовать постепенно и в небольших количествах, пока тот не закончится. Кроме того, мы решили не посылать ему больше рома, за исключением того, что предназначался для его непосредственных подчиненных, а также на случай непредвиденной ситуации. Небольшой запас был оставлен и в местной больнице. Мы также договорились об отправке еще одного транспорта на северных оленях, так как конные сани, имевшиеся в его распоряжении, не справлялись с развозом припасов по окрестным деревням.

Мы сообщили Хитону наш маршрут, чтобы в случае необходимости он мог переправить нам срочное сообщение с лыжником.

Нашей следующей остановкой была Лусалма, находившаяся примерно в сорока верстах, и к полудню мы добрались до нее без каких-либо происшествий. Едва мы успели поговорить с командовавшим здесь сержантом, как прибыл лыжник, покрытый снегом и инеем до неузнаваемости — он проделал весь путь, держась за поводья быстрой лошади, чтобы доставить от Хитона срочное сообщение из Кеми, посланное Дрейк-Брокманом. Оно было зашифровано нашим личным секретным кодом и требовало моего срочного присутствия в Кеми.

Серьезность сообщения была очевидной, так как в нем отсутствовало сколько-нибудь четкое или подробное изложение причин его отправления. Несомненно, Дрейк-Брокман опасался, что его могут получить и расшифровать на какой-либо другой станции. Нам оставалось только вернуться как можно быстрее, и, приказав Микки приготовиться, мы с некоторыми опасениями начали настраиваться на обратную поездку, обсуждая, что же мы встретим в ее конце.

Мы обсудили с Микки, не нужны ли нам свежие лошади, и он с неохотой признал, что «малыш» не сможет проделать весь путь без отдыха, поэтому перед отправлением мы послали к Хитону другого карельского гонца. Он должен был предупредить Хитона, чтобы тот приготовил к нашему прибытию другую лошадь и горячую еду, а также сменных лошадей в Маслозере. Микки настоял на том, чтобы править всю дорогу и оставить своего обожаемого друга у одного из своих бесчисленных кузенов в Юшкозере, пока не сможет вернуться за ним. Мы решили поберечь маленькую лошадку, так как она уже пробежала свою дневную норму и начала показывать признаки усталости, поэтому наш вестник намного обогнал нас, и Хитон успел выбрать для наших саней хорошую лошадь и выслать вперед лыжников, чтобы на следующих остановках тоже подготовились к нашему прибытию. Я послал Дрейк-Брокману радиограмму, в которой согласился сходить с ним в зоопарк, и предупредил Хитона, чтобы он не ссылался на меня в своих сообщениях или радиограммах; я также пообещал известить его, если будет намечаться какая-либо заварушка.

Через двадцать минут мы снова были в пути. На этот раз сани тащила огромная серая лошадь высотой шестнадцать ладоней; она была очень сильной, однако для наших низких саней шла слишком высокой рысью, и мы подвергались постоянной бомбардировке снежками, вылетающими из-под ее копыт. Впрочем, мы не жаловались, так как бежала она хорошо, и для ее веса наши легкие сани казались не более чем балластом. До нашей первой остановки было всего двадцать верст, и Микки как следует погонял лошадь, зная, что скоро ее сменят и нам не придется ждать, пока она отдохнет — до Соповараки нам оставалось всего полчаса. Там мы задержались лишь на несколько минут; на этот раз нам дали крепкую черную кобылу, которую Микки, как оказалось, хорошо знал и которой с удовольствием правил.

Следующая смена лошадей предстояла только через шестьдесят верст, и на этот раз наш ямщик правил гораздо аккуратнее, иногда позволяя кобыле перейти на быстрый шаг. К счастью, местность была почти без холмов, а когда дорога становилась неровной, то шла под гору и тащить наши сани было не так тяжело.

Во время этой части поездки фортуна оказалась к нам менее благосклонной. Мы не успели отъехать далеко, как луна скрылась за тучами и снег, поднятый сильным ветром, начал бить в лицо. Через несколько секунд мы уже пробирались сквозь густую метель, в воздухе было столько снега, что дышать можно было лишь с трудом, не помогал и брезент, натянутый на сани. Завывание ветра и свист снежных вихрей, крутившихся вокруг нас, напоминали шум бушующего моря. Нельзя было разглядеть ни Микки, ни что-либо еще — лишь гонимый ветром снег, который врезался в легкие, словно нож, и пробирал нас холодом до самого сердца. Лишь когда сани встряхивало, мы понимали, что еще движемся, и все наши одеяла, шкуры, меха и валенки не могли защитить нас от ужасного холода, от которого кровь стыла в венах. Мы оба почти достигли полусознательного сонного состояния, но внезапно проснулись, испугавшись крика Микки, который хотел, чтобы мы поднялись на ноги. Он прокричал, что метель скоро закончится, а его лошадь знает каждый дюйм этой дороги. Он спрашивал нас о чем-то, чтобы мы ему отвечали и не засыпали. Мы почти оставили надежду пережить эту ночь, когда вдруг заметили, что метель пошла на убыль, и вскоре ветер стих так же внезапно, как и поднялся. Через несколько минут на чистом небе сияла яркая луна, и мертвая тишина, которую лишь время от времени нарушал треск ветки, обломившейся под тяжестью снега, снова царила над этой страной неистовых контрастов.

Температура упала еще ниже, но сейчас, по крайней мере, мы могли дышать медленно и без боли через шерстяные шарфы, с которых нам часто приходилось стряхивать лед, образовывавшийся от нашего дыхания.

Последние несколько верст нашего пути лежали через густой сосновый лес, где тени казались такими же материальными, как сами деревья. В далеком Маслозере не горел ни один огонек, сверкающие крыши не позволяли определить точное расстояние до деревни, но обещали тепло и безопасность. Приближаясь к ней, мы не заметили ни единого движения на ее белых улицах, но едва мы поравнялись с первым домом, как вздрогнули от тихого голоса, раздавшегося рядом с санями. Его источником была фигура в плаще и со штыком, приказавшая нам остановиться. Через несколько мгновений крепкий сержант уже вел нас в здание школы. Он объяснил, что нас ожидали три часа назад и он уже собирался выслать группу на поиски. Оказывается, было три часа ночи и мы провели в дороге больше восемнадцати часов. По нашим же ощущениям, прошло несколько лет.

Мы испытали такое сильное облегчение после бури и холода, что почти не обратили внимания на окружающую обстановку; словно во сне, мы сели на чистые деревянные стулья, и молодая женщина, укутавшаяся в одеяло, попросила нас подождать, пока она вскипятит самовар. Мы осознали, что находимся в маленькой школьной комнате. В желтом свете единственной масляной лампы мы смогли различить дюжину маленьких парт, несколько карт на стенах и доску. Скоро вернулась молодая женщина, одетая в кофту и юбку, и принесла самовар, который она поставила на маленький столик. Показав на дверь, она предложила нам снять наши шинели в соседней комнате, где было теплее. Эта комната, судя по всему, была ее спальней и гостиной. Один угол был целиком занят большой кроватью под балдахином с красными занавесками, которые были задернуты. В другом углу стояла огромная печь для отопления и приготовления пищи, на ней же в двух футах от потолка было наше спальное место. Обстановку завершал стол из белого дерева, два виндзорских стула и красивая икона, перед которой горела масляная лампадка.

Мы рухнули на стулья и начали медленно снимать с себя верхнюю одежду, пояса и револьверы, оставляя их на полу там, куда они падали. Мы так расслабились в тепле этой комнаты, что не имели желания сдвинуться хотя бы на дюйм. Наши стулья стояли напротив двери, между кроватью и печью, икона оказалась прямо за мной. Полная тишина дома окутала нас подобно толстому покрову, она была почти осязаемой и начала петь в наших ушах.

Прошло какое-то время. Мне вдруг послышался вздох, хотя ему неоткуда было взяться — я знал, что Менде не двигался и ничего не говорил. Я списал этот звук на игру воображения, но скоро услышал еще один и, взглянув на кровать, увидел, что занавески слегка колышутся. Я указал Менде на занавески, шевеление которых стало более заметным. Мы ожидали, что сейчас появится домашний кот, но то, что предстало перед нашими глазами, разом прогнало весь сон. В нашу сторону шагнула высокая, совершенно нагая девушка с улыбающимся лицом, обрамленным длинными русыми волосами, протягивая к нам руки самым дружелюбным образом.

Я прошептал Менде: «Не двигайся, она спит». Но, взглянув на ее глаза, я понял, что она бодрствует, хотя и не отдает себе отчета о своем необычном наряде. Наткнувшись на мои ремни и револьвер, она остановилась, подняла кобуру и шепотом завела разговор с кем-то невидимым моему глазу, кто, судя по словам девушки, опирался на спинку моего стула. Я почувствовал, как у меня на затылке волосы встали дыбом, и через несколько секунд мне уже казалось, что я ощущаю на шее чье-то дыхание.

В диалоге, в котором мы могли слышать только реплики девушки, обсуждалась наша внешность, национальность, обмундирование и причина нашего появления. На все свои вопросы, насколько мы могли судить по комментариям нашей гостьи, она получала вполне удовлетворявшие ее ответы.

Чары спали лишь тогда, когда в комнату торопливо вошла наша хозяйка. Она схватила с кровати лоскутное одеяло и, быстро прикрыв девушку, спешно вывела ее из комнаты. Она возвращалась еще несколько раз, чтобы взять более привычную одежду, каждый раз принося нам массу извинений, пока, наконец, не зашла еще раз и не сообщила, что готов чай и хлеб. Воспользовавшись моментом, она объяснила, что наша поздняя гостья была душевнобольной, находившейся под ее присмотром. Она сказала, что девушке четырнадцать лет и она осталась без матери, а также что она обладала способностью видеть невидимых людей, с которыми время от времени начинала разговаривать. С испуганным видом она умоляла нас никому не рассказывать о поведении девушки, поскольку, если о нем станет известно, власти заберут ее из опеки ее друзей и поместят в лечебницу. Мы пообещали не разглашать эту тайну. Это не принесло бы нам никакой выгоды, да и было бы просто жестоко выдать нежное создание за опасную сумасшедшую. Несложно было представить, какое обращение ждало бы ее в руках официальных лиц наподобие тех, с кем нам уже довелось познакомиться.

Подкрепившись чаем и хлебом, мы сняли сапоги, забрались на верх печи и провели там два часа в полуудушье до появления Николая. Он прибыл из Кеми, чтобы встретить нас и подготовить к ситуации, сложившейся в городе. После очередной порции чая с хлебом мы почувствовали, что снова готовы отправиться в путь. Чтобы нас не заметили возможные недоброжелатели, Николай повез нас круговым маршрутом в обход Подужемья и главной трассы, соединяющей окрестные деревни.

Согласно информации Николая, которую позже полностью подтвердил Дрейк-Брокман, староста Подужемья предупредил наших русских коллег из Мурманской армии, что я уехал из Кеми на планируемую инспекцию пограничных застав и должен был отсутствовать в течение нескольких недель. В соответствии с этим они разработали план по разоружению карелов под предлогом готовящегося мятежа, после чего были бы казнены карельские офицеры и захвачена Кемь; я, якобы, знал обо всем этом и, получив предупреждение, бежал в Финляндию. Операция была назначена на воскресное утро, когда многие карелы должны были находиться на богослужении.

Заговорщики тщательнейшим образом продумали все детали своего плана, но не приняли во внимание нашу разведывательную службу и радиостанцию в Юшкозере. В то время как по их расчетам мы находились в четырех или пяти днях пути от Кеми, мы вернулись в город в пятницу вечером накануне предполагаемого «переворота».

Мне хотелось избежать любых конфликтов, которые могли бы вспугнуть наших друзей и выдать наши источники информации. Григорий и Николай настаивали на том, чтобы арестовать и тут же повесить зачинщиков. Но даже полагая, что этот шаг мог предотвратить значительные волнения и, возможно, спасти драгоценные жизни в будущем, я был тем не менее уверен, что главнокомандующий крайне неодобрительно отнесется к подобным действиям, даже если они и вызовут глубокое удовлетворение среди рядового состава Мурманской армии. Все это было слишком противоестественно. Я мог лишь сделать вид, что нахожусь в полном неведении, и ограничиться рутинной сменой охраны и караулов; поэтому утром в субботу два британских офицера разместились в казармах Карельского полка, а еще один британский офицер взял командование над всеми караулами на станции и в городе. Карелы, охранявшие железнодорожный мост, были усилены пулеметной командой морских пехотинцев с «Льюисом», дополнительными пулеметами была вооружена и охрана штаба.

Когда в субботу я вышел из штаба, я с большим трудом мог сохранить безразличный вид. Почти каждый встретившийся мне русский чиновник так пристально рассматривал меня, что было нетрудно понять: мое появление оказалось неожиданным и нежеланным. Их удивление было столь сильным, что они забыли о своей обычной преувеличенной вежливости и просто глазели на меня. Я воспринял это как искренний комплимент. Едва ли нужно говорить, что я взял на заметку тех, кто проявил досаду и тем самым выдал свою вину. Разумеется, их заговор был на время отложен, в воскресенье ничего не произошло, однако мы не ослабили бдительности и не снимали дополнительную охрану еще в течение нескольких последующих недель.


Глава 8 Зима в Кеми, 1918 Г. | Карельский дневник | Глава 10 Консультации по независимости