home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 5

Бойня в Вокнаволоке

Между мной и карелами существовало расхождение во мнениях, касавшееся не наших целей, а методов их достижения. Мы соглашались, что эти земли нужно очистить от захватчиков, но карелы хотели истребить всех финнов, я же предпочитал нанести им серьезное поражение и вышвырнуть за границу. Для этой цели с помощью деревенских жителей по ту сторону фронта мы начали щедро снабжать противника ложной информацией, из которой становилось ясным, что наши силы насчитывали свыше 10 000 человек и что к нам быстро прибывали пополнения. Этим историям добавил правдоподобия тот факт, что нам действительно удавалось практически одновременно захватывать деревни, отстоящие друг от друга на 60 верст.

То, что наша дезинформация была столь же эффективна среди финнов, сколько их дезинформация — среди наших людей в Мурманске, показывают их фантастические представления по поводу нашего состава. Через несколько недель финское правительство направило официальную жалобу в наше Министерство иностранных дел на жестокость, проявленную Королевскими ирландскими стрелками при захвате Ребол. Еще одна несправедливость по отношению к Ирландии! Эта политика устрашения ослабила боевой дух врага, который и без этого страдал от постоянных поражений: с того момента, как противник узнал о нашем появлении в этих землях, мы никогда не оставляли его в неведении о судьбе его отдаленных гарнизонов и постов; еще больший удар по его морали нанесли бомбардировки Ухты, проведенные нашим аэропланом.

В Ухте окопалось около 600 человек, которые не испытывали недостатка в боеприпасах и продовольствии. Сама Ухта представляла собой что-то вроде миниатюрного Гибралтара — она стояла на утесах высотой в шестьдесят футов, с запада и юга к ней примыкало большое Ухтинское озеро, ширина которого в этом месте достигала восемнадцати верст, с севера ее защищало болото, о котором все отзывались как о непроходимом, к востоку же на две версты протянулись пустые поля, где не было даже листика для прикрытия, так как урожай только что убрали — это создавало идеальный простор для многочисленных пулеметов противника. В Ухте командовал полевой офицер, и то, что нам удалось узнать, свидетельствовало о тщательной подготовке к ее обороне. В распоряжении оборонявшихся было восемь орудийных окопов, столько же пулеметных точек, а также система траншей с огневыми позициями — все это было защищено мешками с песком и колючей проволокой. Таким образом, со стороны озера у противника было надежное прикрытие. Еще больше пулеметов и три окопных миномета простреливали сжатое поле, со стороны же болота их командир ограничился несколькими полосами колючей проволоки.

Во время своего налета гидропланы провели фотосъемку Ухты, и в нашем распоряжении оказалось несколько очень полезных фотографий. Мы знали, что удар с воздуха весьма впечатлил гарнизон и что следующий налет мог бы оказаться не менее эффективным, если бы нам удалось параллельно с ним организовать свою атаку. Эту задачу, однако, оказалось чрезвычайно трудно выполнить, так как у нас не было ни телефона, ни телеграфа, посредством которого мы бы могли связаться с внешним миром — вся связь зависела от курьеров, которым требовалось шесть дней, чтобы спуститься вниз по реке, и девять-десять дней, чтобы добраться обратно, а базой самолетов была «Найрана», находившаяся от нас в 200 верстах. Самолеты оказывали нам неоценимую помощь и эффективно бомбили позиции врага, но из-за упомянутых условий оказалось невозможным скоординировать их налет и нашу атаку. Ее организация под покровом темноты казалась единственной альтернативой сомнительному удовольствию нести неизбежные и тяжелые потери. Однако неожиданно один из разведчиков рассказал, что он знает тропу через якобы непроходимое болото. Эти новости пришлись кстати, поскольку в перспективе они могли сохранить жизни многих карел.

Для нападения была выбрана ночь 11 сентября. Мы дождались, пока с западной части неба не пропадет последний луч, и, когда в лесу окончательно стемнело и все стихло, 600 человек единой колонной начали пробираться по предательскому болоту. Все блестящие части оружия и обмундирования были прикрыты. В полной тишине люди двигались подобно теням, никто не произносил ни слова, даже когда солдаты, идущие в начале колонны, нашли и перерезали проволоку и достигли, наконец, прикрытия сараев, стоящих на отшибе, где они залегли на земле и ждали, пока не подтянулись последние бойцы нашей длинной колонны.

Город находился от нас в четверти мили пересеченной местности, местами заросшей кустами. В окнах горел свет, были хорошо слышны голоса и звуки аккордеона. Шепотом был отдан приказ идти вперед. Карелы рассредоточились по пустырю, но не удалось им пройти и половину пути, как справа раздался крик и звук выстрела, затем секундная тишина, еще несколько выстрелов, очередь и снова тишина. Оказалось, что у противника в замаскированном укрытии был форпост из девяти человек, на который и наткнулись наши солдаты. У врага не было ни единого шанса, однако им удалось предупредить гарнизон своими выстрелами.

Впоследствии мы узнали, что майор Куцман, немецкий командующий, услышав стрельбу, в спешке собрал своих немецких подчиненных, большую часть корреспонденции и местные денежные запасы, которые не успел вывезти его предшественник, скрывшийся в Финляндии за два дня до этих событий с шестью тысячами фунтов стерлингов. Со всем этим он сел на моторную лодку и, взяв на буксир еще десять лодок, сбежал в западном направлении, однако перед этим в заливе и на берегу он с помощью гранат разрушил столько лодок, сколько было возможно в такой спешке. Разумеется, мы не смогли организовать преследование, однако эта стратегия крайне эффективно отрезала путь к отступлению для оставшейся части его гарнизона.

Имевшихся у нас сил было недостаточно, чтобы окружить весь город, и мы сосредоточили внимание на тех местах, где, как было известно, размещались вражеские войска. Казармы противника были захвачены очень быстро. Враг крайне неразумно попытался бежать через тренировочный зал, и результат этого решения напоминал попадание бомбы в траншею на французском фронте — один пулемет поставили в окно, другой — в дверной проход, а тех, кто пытался бежать через другие окна, поджидали штыки. В остальных местах сопротивление было подавлено так же быстро; из всего гарнизона выжили лишь те, кому посчастливилось добраться до леса, но и там они нашли лишь временную безопасность, поскольку их выследили и перебили в течение нескольких следующих дней.

Из захваченной корреспонденции было видно, что в Ухту неоднократно и безрезультатно запрашивались подкрепления, что противоречило докладам разведки в Мурманске и подтверждало нашу правоту.

В наши руки попали орудия, окопные минометы, пулеметы, боеприпасы, много продовольствия и, конечно, оставшиеся лодки. Захваченные в Ухте флаги напомнили нам о том, что у нас до сих пор не было полкового знамени. Чтобы устранить этот недостаток, я написал домой брату и заказал четыре флага с эмблемой нашего полка, в качестве которой, если вы помните, служил зеленый трилистник. Чтобы он выделялся ярче, для фона был выбран оранжевый цвет. Карелы так восхищались этим красивым знаменем, что, в конце концов, выбрали его в качестве национального флага, а когда им объяснили, что три листика имеют религиозный смысл, символизируя веру, надежду и милосердие, флаг был безоговорочно поддержан и церковью. Сам Святой Патрик не стал бы возражать против интерпретации значения, которое нес скромный цветок со склонов Слемиша. Одно из наших знамен развевалось на флагштоке здания городского совета в Ухте, другое — над казармами и зданием телеграфа в Юшкозере, примерно в девяноста милях от Ухты, третье — над казармами в Кеми, и четвертое было поднято под «Юнион Джеком» над зданием штаба Карельского полка на станции Кемь.

Германский штаб и его охрана смогли добраться до большой деревни Вокнаволок, находившейся в сорока пяти километрах в сторону границы. Там они остановились, поджидая подкреплений из Финляндии. В этом месте к ним присоединились еще 200 человек, однако промедление в шесть дней обошлось им слишком дорого: их позиция стала смертельной ловушкой, так как превосходящим силам карелов удалось полностью окружить деревню. Несмотря на возражения карелов, я написал немецкому командующему, предлагая ему и его людям безопасный проход в Финляндию при условии, что они сдадут все оружие и возьмут продовольствие лишь на четыре дня. В этом предложении он, очевидно, увидел ловушку и, к сожалению, отказался сдаться. Второго октября он попытался прорваться к границе, но до нее практически никто не добрался. За один день боев он потерял 214 человек убитыми, после чего беспорядочное бегство продолжалось до самой границы.

Тем временем мне пришлось оставить Ухту, чтобы как можно быстрее добраться до Кеми, где я должен был взять командование над войсками. Уезжал я с легким сердцем, так как ничто не могло помешать полной победе и изгнанию с карельской земли всех захватчиков до единого. Была организована сильная пограничная охрана и тщательно укреплены все стратегически важные пункты. Хитон остался в Юшкозере, чтобы заведовать транспортом и подвозом припасов с помощью портативной радиостанции (карелы проявили поразительную изобретательность, сумев поднять 200-футовую мачту без каких-либо механизмов).

Поскольку опасности со стороны врага больше не было, путешествие вниз по реке показалось несколько скучным — впрочем, это отчасти компенсировалось волнением, с которым приходилось нестись вниз по порогам, а также возросшей скоростью лодок. Местность вокруг изменила свой облик и оделась в осенние цвета. Дикие птицы — лебеди, гуси и утки — собирались в стаи перед отлетом на юг. За очередным поворотом реки больше нельзя было обнаружить два-три утиных выводка, бесшумно уступающих дорогу лодкам: вместо этого очередной плес был либо пуст, либо покрыт сотнями уток; к концу же путешествия мы встречали стаи из тысяч птиц. Гуси вели себя более скромно, чем обычно, и попадались на реке довольно редко, предпочитая озера, более отдаленные от маршрутов людей. Мы хотели подстрелить гуся из стаи, собравшейся на большом озере Панозеро, однако их часовые были настороже и всполошили остальных. В следующее мгновенье туманный воздух наполнился беспорядочными криками птиц и хлопаньем тысяч крыльев, после чего птицы скрылись в предрассветной темноте.

Перед самой Кемью нам посчастливилось увидеть поразительное зрелище — начало массового исхода. В течение последних двух недель во всей Карелии дикие птицы объединялись для отлета на юг, используя военную метафору, сначала в роты, потом в батальоны и бригады, а сейчас слились в огромные армии и поднимались в небо, занимая каждая свою высоту. Воздух был наполнен хлопаньем миллионов — без преувеличения — крыльев. Их стаи шириной в полмили тянулись по небосводу от горизонта до горизонта, на все тридцать верст, что мы могли охватить взглядом, и им не было конца. Глубину этого огромного скопления птиц было трудно оценить: казалось, что лебеди и гуси предпочитали лететь выше, чем утки, поднимаясь на 1000 футов. Обычно они минут пятнадцать маневрировали, чтобы занять нужную позицию, затем, словно услышав какой-то безмолвный сигнал, все разом начинали лететь на юг, соблюдая абсолютную гармонию. Южный край этой огромной массы птиц выстраивался в четкую и прямую, как стрела, линию, на острие которой летели вожаки, за ними стройный порядок постепенно нарушался, и в конце стаи царила полная неразбериха, в которой отстающие птицы торопились занять свои места. Понемногу издаваемый ими шум стихал, и на небе становилось светлее, когда очередная стая исчезала за южной стороной горизонта, оставляя за собой полную тишину и чувство потери, напоминавшее о скором наступлении полярной зимы.

Лишь однажды, когда расстояние между деревнями было слишком большим, чтобы преодолеть его за один день, нам пришлось разбить лагерь на берегу реки. Комары, разбуженные от спячки теплом костров, были очень рады нашему визиту, и к тому же нам уделили самое пристальное внимание крошечные древесные мошки, слишком маленькие, чтобы от них помогала противомоскитная сетка. Карелы рассказали, что эти маленькие бестии не умеют видеть и ориентируются по запаху; казалось, они состоят из одного носа, который крайне любят совать в чужие дела, и это отчетливо отражалось на наших лицах на следующий день.

Условия для ночлега во всех деревнях были одинаковыми — одноэтажные бревенчатые избы с чердаком, где хранилось сено и инструменты, и подполом. Одна половина дома была жилой, во второй держали лошадей или коров. Выступающая веранда защищала дверь от непогоды, щели во внешней двери затыкались изнутри одеялами, шкурами или брезентом. Внутренняя дверь вела из маленькой прихожей, где оставляли верхнюю одежду, в большую квадратную гостиную с натертыми, без единого пятнышка полами. В одной стене обычно было два маленьких окошка с двойными стеклами, все стыки между которыми были проклеены бумагой или законопачены ватой. Четверть площади комнаты занимала огромная кирпичная печь высотой примерно пять футов. На ее верху было устроено спальное место для семьи, которым пользовались зимой, а также летом в те дни, когда не пекли хлеб. В углу стояли неизбежные иконы, под которыми обычно горела маленькая красная лампадка с ароматизированным маслом. Деревянные стены были пустыми, лишь иногда на них висели рождественские картинки из финских или шведских, реже русских журналов. Мебель обычно состояла из белого отполированного стола, двух скамеек без спинок, и иногда двух кресел в виндзорском стиле, стоявших в противоположных углах комнаты. В любое время дня и ночи был готов кипящий самовар. Дом вентилировался с помощью трехдюймовой трубки, идущей сквозь стену; когда требовалось, ее внутренний конец затыкали круглой пробкой.

В России в избах был особый запах, скорее приятный, чем наоборот, несколько похожий на тот, что можно почувствовать в деревенских домиках в Ирландии, отапливаемых торфом — смесь из запахов кожи, сигарет, древесного угля и клопов. Впрочем, в одном эти запахи сильно различались: здесь присутствовал очень необычный мускусный аромат, который легко узнавал любой знающий человек. Этот маленький зверек живет в мхе, который прокладывают между бревнами во время строительства дома, и русские очень трепетно относятся к этим домашним питомцам, особенно когда они появляются в самый несвоевременный момент. Однажды после обеда в русском доме я завоевал антипатию хозяев, застрелив прекрасный экземпляр из маленького карманного пистолета. Мне казалось, что выстрел получился исключительно удачным, поскольку он настиг маленькую и проворную цель на расстоянии четырех футов, но хозяин дома его совершенно не оценил. Есть в местных домах и другой жилец, пригретый теплом русской печи, которая служит ему и инкубатором, и штабом, — таракан. Его длина нередко достигает двух дюймов от усов до хвоста, питается он крошками, которые буквально сметает с пола и других мест. Он не нападает на людей, однако издает раздражающие звуки, щелкая и шурша долгими душными ночами. Если его потревожить во время этих ночных операций, он развивает удивительную скорость и с шумом скрывается в укрытии. Когда тараканов становится слишком много, русские зимой оставляют дом на несколько дней, чтобы остыла печь, и открывают все двери и окна. Арктический мороз избавляет их от этой проблемы.

Егор, наш широколицый неунывающий рулевой, был замечательным лодочником; он знал все камни, течения и мели на двести миль и безопасно провел нас через все пороги, включая три мили бурлящей воды за Панозером. Можно было учиться навигации, просто наблюдая за его работой. Он мог резко повернуть рулевое весло и отдать приказ гребцам (на этот раз мужчинам), которые тут же его выполняли: одна сторона начинала грести, а другая поднимала весла, или же все начинали мощно грести, чтобы уйти от опасной подводной скалы или скрытого течения. Если начинаешь долго вглядываться в воду по ходу движения, то возникает странное чувство, будто лодка никуда не движется; рядом с ней медленно, словно в замедленном кино, встает большая волна и угрожает обрушиться на нас, но потом постепенно убывает, и на ее место встает новая. Ощущение движения возвращалось только при взгляде на берег реки или на скалу, торчащую над поверхностью воды; казалось, что эти объекты проносятся мимо на огромной скорости, как местность, мелькающая за окном скоростного поезда. Это ощущение было приятным и напоминало скачку по открытой местности на быстро несущейся лошади или спуск на гоночном бобслее.

Заслуживающий упоминания случай произошел на водопаде в Подужемье. После дружеских споров по поводу возможности преодолеть этот опасный участок на лодке двое известных в этих краях лодочников решили попробовать — не ради денежного вознаграждения, а ради славы и почета. Мы предлагали им деньги, чтобы они взяли пассажиров, однако они отказались. Сначала они тщательно изучили все скаты и проследили направление основного течения вплоть до самого водопада, затем сели в лодку — старый бородатый мужчина на руле и карельский сержант со сложением Геркулеса за веслами. Мы стояли на скалах у вершины водопада и смотрели вниз на пятидесятифутовый каскад бушующей воды, в котором перепад высоты достигал двадцати футов. Вода неслась по разбитому руслу мощным и быстрым потоком, повороты которого были внезапными и непонятными и, без сомнения, формировались скалами, скрытыми под поверхностью воды, после чего с грохотом падала в небольшой бассейн. Маленькая лодочка подплыла к краю порога, ее рулевой припал к корме и пристально вглядывался вперед, а второй мужчина медленно греб вперед. Затем, как только нос лодки начал клониться вниз, сквозь грохот воды мы услышали, как рулевой что-то прокричал своему товарищу, после чего тот начал грести изо всех сил и всем весом своего тела. Нос лодки слегка приподнялся и, описав кривую, полностью показался из воды, и лишь треть лодки и рулевое весло оставались в контакте с нисходящим потоком; потом, как нам показалось, лодка на какое-то мгновение зависла в воздухе и исчезла в облаке водной пыли внизу. Мы решили, что она потеряна навсегда, однако через какой-то промежуток времени, стоивший нам немало нервов, наполовину затопленное суденышко появилось из тумана и густой пены с промокшим до нитки, но торжествующим экипажем. Подвиг лодочников поразил наших морских пехотинцев больше, чем все остальное, что они видели в этой стране.

По возвращении в Кемь я через генерала Мейнарда направил в Военное министерство запрос касательно вдов и сирот солдат, погибших в боевых действиях, а также осведомился, какого рода помощь может быть оказана инвалидам. Карелы не были частью британской армии и не приносили присяги на верность, и подобный случай на моей памяти не имел прецедентов. Военное министерство, в свою очередь, спросило, есть ли у меня какие-либо идеи. Я к тому времени обдумывал возможность организации торговли мехом, что позволило бы создать фонд для этих целей, и это предложение было одобрено Военным министерством. Майор П.Дж. Маккези дал несколько ценных советов по поводу финансового учета, которые помогли нам избежать проблем в будущем.

Затея с торговлей мехом увенчалась полным успехом. Охотники доставили нам отличные шкуры рыжей и черно-бурой лисы и несколько шкур серебристо-черной лисы. За них мы заплатили от 10 до 30 шиллингов и продали их нашим офицерам по ценам от 12 до 16 фунтов стерлингов за каждую! Также было продано несколько рысьих, куньих и горностаевых, довольно много лосиных и несколько тысяч заячьих шкур. Несмотря на наши баснословные доходы, покупатели также были чрезвычайно довольны: нескольким офицерам, уезжавшим в отпуск, за шкуру лисы давали 35 фунтов, а в Лондоне за одну шкуру серебристо-черной лисицы предложили целых 75 фунтов.

Учет велся офицером, который в свободное время между войнами работал профессиональным бухгалтером, поэтому при отъезде из России вся наша бухгалтерия была в полном порядке: были выплачены все пенсии за три месяца, а в активах оставалась отличная моторная лодка с двигателем мощностью 10 лошадиных сил и 600 фунтов стерлингов деньгами. В конце концов Военное министерство согласилось выплачивать пенсии карельским вдовам и сиротам и пособия солдатам-инвалидам.


Глава 4 Ухтинская кампания | Карельский дневник | Глава 6 Поездка в Соловецкий монастырь