home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 2

Формирование полка

С военной точки зрения значение станции Кемь было трудно переоценить. Она стояла на северном берегу реки Кемь, которая в этом месте была широкой и быстрой. Железная дорога пересекала реку по добротному и высокому деревянному мосту длиной примерно 250 ярдов. Была еще одна ветка, соединяющая город с Поповым Островом: там, в пяти милях к востоку на беломорском побережье, на северном берегу устья реки Кемь, располагался порт с глубокой гаванью.

Со стороны Финляндии, с запада, дорогу защищали непроходимые леса, болота и тундра. За исключением водного транспорта, передвигаться там можно было только пешком по тропинке, тянувшейся вдоль северного берега реки и пересекавшей ее притоки по мостикам, сделанным из одного бревна. Город лежал примерно в двух милях от станции. В нем был собор, несколько магазинов, довольно много больших домов, расположенных вдоль четырех улиц, — все это на северном берегу реки. По деревянному мосту можно было попасть на остров, где располагались казармы, вмещавшие примерно 600 человек, старая ветхая деревянная церковь и трехэтажный театр, также построенный из дерева. Единственным каменным зданием во всем городе был собор. Даже тротуары были сделаны из досок, уложенных вдоль проезжей части по три-четыре в ширину. Улицы и дороги представляли собой всего лишь широкие грязные тропы без какого-либо покрытия. Когда они не утопали в грязи, с них поднимались облака разъедавшей глаза пыли. Население — около трех с половиной тысяч человек — было самого разного происхождения и классовой принадлежности, так как до войны Кемь была местом ссылки для политических преступников. Здесь все еще жили те, кто не уехал при первой же возможности, предоставленной революцией. Возможно, они начали воспринимать Кемь как свое убежище.

Дрейк-Брокман и его рота морской пехоты жили в грузовых вагонах на железнодорожной станции. Его офис и склады располагались в полуразвалившихся пассажирских вагонах без единого стекла, а прачечная и туалеты стояли в лесу, который спускался к железной дороге с северо-запада. Эти блага цивилизации были в новинку для русских солдат, которые не испытывали никакого желания общаться с британцами, соблюдая что-то вроде напряженного вооруженного перемирия — последнее в любой момент могло перерасти в открытую враждебность. Впрочем, морские пехотинцы были готовы и к такому развитию событий. Мы также узнали, что железную дорогу Мурманск—Петроград на участке от моста, по которому она пересекала реку, и до Кандалакши на севере патрулирует «самодельный» бронепоезд (большая часть его брони была гофрированным железом!) французского артиллерийского отделения.

Вся собранная нами информация говорила о том, что мы оказались в чрезвычайно деликатном положении. Никто не знал, были ли мы в состоянии войны с местным населением или нет; не знали об этом и сами местные, и различное отношение к этому вопросу подчеркивалось желанием одних и нежеланием других железнодорожных чиновников помогать нам. Инженер Аргиев, начальник кемской дистанции железной дороги, был настроен к нам благожелательно и предоставил нам с Джоселином теплушку, или грузовой вагон, оборудованный печкой. Во всем остальном мы разумно полагались на умение морских пехотинцев «брать взаймы» — смекалка британского солдата позволяла им добывать все необходимое втихомолку.

Чтобы еще больше осложнить и без того хаотичную ситуацию, к нам обратилась делегация бородатых разбойников с просьбой освободить из плена большевиков 58 человек, насильно удерживаемых в кемском гарнизоне. Причиной их ареста было нежелание этих людей — не русских, а карелов, чьи земли лежали к западу, между Финляндией и Белым морем, и в то время были оккупированы финнами, которыми командовали немцы, — носить оружие и воевать на стороне большевиков. Они просили выделить им дюжину спичечных коробков, обещая спалить все оккупированные деревни в Карелии. Их намерения казались искренними, и мы пообещали передать их просьбу нашему командованию, что и было сделано.

Что же касается отношений между нами и местными, то еще несколько дней прошли в напряжении; обе стороны наблюдали друг за другом, присматриваясь к каждому движению. Дошло до того, что наша закодированная телеграфная линия с Мурманском прослушивалась агентами, которых могли подослать только наши подозрительные соседи. В конце концов, наступила развязка: из штаб-квартиры поступил приказ разоружить русский гарнизон и переместить его через мост, на другую сторону реки.

Морские пехотинцы взялись за выполнение этого приказа с большой охотой и удовольствием. Выбрав время, когда большинство русских находилось в расположении своей части, Дрейк-Брокман по всем правилам военного искусства расставил своих людей и повел один взвод к казармам. Был произведен всего один выстрел укоренит-офицером для того, чтобы привлечь внимание к цели нашего визита. Она была понята быстро и правильно. Из окон посыпались винтовки с несъемными штыками, за ними — ремни и прочее обмундирование; казалось, что находившиеся внутри люди разбирают себя на части. Все обошлось без смертельных исходов, хотя несчастья было бы не избежать, если бы споткнулся маленький пехотинец, несший целую кучу длинных русских сабель едва ли не больше себя самого.

Когда наши пленные осознали, что их не будут использовать в качестве мишеней для стрельбы, они испытали большое облегчение, и многие без всякого сожаления садились на поезд, который должен был провезти их миль шестнадцать к югу и там высадить. Однако после того, как они достигли пункта своего назначения, нам доставили письма с угрозами страшной мести от командующего гарнизоном, комиссара Спиридонова. Он, очевидно, думал, что у нас, как и у кошек, по девять жизней, так как обещал вернуться с шестью тысячами солдат и расправиться с нами, причем с каждым по несколько раз и различными способами.

Через десять дней оказалось, что Спиридонов собирался выполнить свое обещание, по крайней мере, частично. Наша русская служба разведки доложила, что на Кемь с юга идут три поезда и 3000 человек под командованием Спиридонова, собиравшегося напасть на нас на следующий день. Как обычно, мы разделили данные разведки на три и узнали примерную силу угрожавшего нам противника — эти расчеты и подтвердились через два дня. Жители Кеми были крайне взволнованы: одни ликовали по поводу неизбежной участи маленького британского гарнизона, другие — те, кто мог что-то потерять, — осознавали все перспективы вторжения «неограненных алмазов» Спиридонова. Наши силы составляли всего лишь 200 человек, однако мы были хорошо подготовлены к обороне и могли ожидать вражеского нападения без излишнего беспокойства. Капитан Мак-Киллиган, опытный сапер с отличным чувством юмора и огромным, под семь футов, ростом, и четверо его подчиненных заминировали мост, подходы к нему простреливались из пулеметов; мы вытащили на свой берег все лодки и приставили к ним охрану, а на противоположном берегу сожгли все, что можно было использовать как прикрытие, и пристреляли ориентиры.

Тем временем из штаб-квартиры в Мурманске пришли указания по возможности избегать кровопролития, но при этом удерживать позицию любой ценой. Для выполнения этого приказа мы снарядили небольшой, но представительный комитет по встрече в составе полковника Фрайера, двух пулеметных расчетов из состава Королевской морской пехоты, которые заняли позиции с обеих сторон железной дороги на расстоянии примерно 200 ярдов к югу от моста, перегородившего дорогу бревна, очень нервничающего переводчика и меня, также в очень нервном состоянии. Мой дух несколько поддерживала новая тропическая форма и белые перчатки. Думаю, успеху нашего предприятия мы были отчасти обязаны заслугам моего портного. Когда появился враг — поезд с комиссаром Спиридоновым и его 800 людьми медленно приблизился и остановился при виде лежащего на рельсах бревна, — своей чистой перчаткой я сделал знак на манер стрелочника. Из всех окон показались головы, и воцарилось глубокое молчание. Переводчик спросил у пассажиров из первого купе, где можно найти Спиридонова. В дальних вагонах начали открываться двери, и я сказал переводчику, чтобы их немедленно закрыли, так как поезд стоит на мине и в случае неподчинения взлетит на воздух. Я также дал условленный знак Фрайеру, который скомандовал сделать несколько предупредительных очередей справа и слева от поезда. После этого мы приказали выйти комиссару, который оказался во втором вагоне. Он вышел и хотел что-то сказать, но я протянул руку, требуя от него сдать револьверы (их у него оказалось два, необычайно огромных и слишком тяжелых для обычного человека), а также приказать своим людям выбросить винтовки через окна. Они подчинились, и чтобы ускорить выполнение приказа, полковник Фрайер дал еще несколько очередей. После этого переводчик прошел по поезду, чтобы убедиться в сдаче всего оружия, и нашел еще несколько винтовок. Пока Фрайер занимался поездом, я отвел Спиридонова на станцию, чтобы задать несколько вопросов. Он был так поражен ситуацией, в которой оказался, что забыл закурить предложенную мной сигарету. После того, как майор Роулендсон — переводчик, специально прибывший из штаба, — подробно допросил Спиридонова, его отвели назад к поезду, и тот отправился обратно на юг вместе со своим набедокурившим грузом, предводитель которого, без сомнения, уже обдумывал возможность следующего нападения, во время которого его не удалось бы так легко заманить в ловушку.

К этому времени личный состав британцев на станции Кемь состоял из капитана Дрейк-Брокмана, под командованием которого находились два младших офицера, Хитон и Норрис, и рота морских пехотинцев; капитана Мак-Киллигана и четырех саперов; полковника Джоселина и меня; наши союзники были представлены майором Батаяром из французской военной разведки и «бронепоездом». После этого случая несколько местных русских жителей изъявили желание участвовать в обороне Кеми, но до приезда главнокомандующего, генерала Мейнарда, 7 июля их предложение сводилось лишь к бесконечным разговорам. Когда же он прибыл, на станции было устроено что-то вроде совещания, на котором Беляев, местный мэр, и его помощники в течение нескольких часов убеждали в чем-то главнокомандующего. Тому на ответ потребовалось лишь три минуты. Результатом встречи стало формирование отряда из местных добровольцев, получившего название Славяно-Британского Легиона, под командованием полковника Джоселина. Едва этот вопрос был разрешен, как с генералом завела разговор группа из примерно тридцати мужчин дикой внешности, в косматых медвежьих шапках и тулупах, ощетинившихся ножами, топорами и неизбежными усами. Генералу с большим трудом удалось сохранить серьезное выражение лица при виде этой странной компании. Посовещавшись со штабом, он вызвал меня в свой вагон и сказал: «Вудс, те парни, что со зловещим видом стоят на улице, — карелы. Они просят оружие, немного еды и офицера, который смог бы руководить ими. Их цель — очистить свою страну от финнов, которыми руководят немецкие офицеры. Они не будут приносить никакую клятву верности союзникам, поэтому мы можем полагаться исключительно на их слово. Вы бы взяли над ними командование?»

Я ответил, что взял бы.

«Что ж, — сказал генерал, — мне кажется, с Вами от них будет прок. Но перед тем, как Вы примете окончательное решение, должен предупредить Вас: <белогвардейские> русские офицеры и горожане уверены, что карелы перережут глотку любому иностранному офицеру, как только окажутся в своих землях; все, что им нужно, — это провиант и оружие. Так что скажете?»

Я сказал, что они не кажутся мне более страшными, чем их соседи, и что я все еще согласен; в ответ на это генерал дал мне свое благословение и пообещал оказать всевозможную помощь. Он спросил меня, что я собираюсь делать в первую очередь.

«Заставить их побриться, чтобы хотя бы разглядеть», — ответил я.

Генерал представил меня моим новым подчиненным. Они смотрели на меня с благоговейным ужасом, но в глазах горел огонек надежды. Что странно — хоть я и был для них иностранцем и чужаком, я почувствовал, что они сразу же мне поверили; не потребовалось никаких обсуждений, и различие в языках не стало помехой нашему взаимопониманию. Мы стали друзьями с самого начала.

В помощью переводчика я пристально изучил делегацию. Одного мальчишку — паренька лет девятнадцати — украшала на удивление роскошная борода; я поздравил его с такой ценной собственностью, но объяснил, что в моей стране это было бы воспринято как знак миролюбия и капитуляции. Он тут же согласился пожертвовать ей. Чтобы я смог привести в порядок эту разношерстную команду, мне выдали переводчика, лейтенанта Хитона, сержанта Уолкера, капрала Фрайера из морской пехоты и двух хороших сербских сержантов. Мои люди должны были оставаться в городских казармах, где они жили вместе со своими семьями, но получать рационы и припасы на станции. Нашей первой задачей было создать для них приемлемые условия, для чего мы заставили их убраться в казармах, а также выделили женщинам отдельное помещение. Их положение до этого момента было неопределенным — явный недостаток в организации дел, который едва ли способствовал спокойному отдыху их мужей и отцов.

Срочно требовал разрешения и вопрос с транспортом, но с помощью лести, которую мы в избытке расточали местному земству, нам удалось преодолеть и эту трудность, и в скором времени мы были гордыми владельцами шести пони и телег — совершенно невероятных механизмов, каждый из которых представлял собой четыре колеса, скрепленных тремя досками, и две жерди, между которыми была закреплена деревянная арка, лежащая на шее пони.

Когда нам доставили 50 комплектов формы цвета хаки, я воспользовался этой возможностью, чтобы указать на неуместность бакенбардов и иного волосяного покрова, от которых все еще не могли отказаться некоторые из наиболее консервативных воинов. После этого полк больше никогда не выглядел лохматым.

Следующей задачей было найти вооружение. Поначалу мы собрали винтовки и боеприпасы, которые очень любезно оставил нам Спиридонов и его отряд во время эвакуации, а позднее нам улыбнулась фортуна, когда на железной дороге мы нашли два вагона русских винтовок и боеприпасов. Среди всего этого вооружения оказались и четыре исправных пулемета.

В полку теперь насчитывалось 65 умелых, крепко сложенных мужчин — хорошее ядро, однако их численность оставалась чересчур незначительной для освобождения Карелии от врага, чьи силы, согласно разным оценкам, составляли от пяти до двадцати тысяч человек. Посовещавшись, мы выставили заградительные патрули, которые должны были следить за рекой и за каждой лесной тропинкой. Патрульные пропускали любого, кто шел из Карелии, но запрещали покидать нашу территорию в обратном направлении. Из нашего полка также были отправлены вербовщики, которые должны были набрать в полк как можно больше карелов, работавших на железной дороге и в порту, а также рыбаков, охотников, лесорубов и крестьян. Неоценимую помощь оказали двое карелов, пользовавшихся большим авторитетом: Григорий Лежев, который был искусным оратором, и Николай Петров, прирожденный солдат. То, чего не мог достичь один из них с помощью своих способностей, добивался другой своими методами, и прошло совсем немного времени, как в рядах нашего полка были все карелы, пригодные к службе по возрасту и физическому состоянию. Через месяц наши силы насчитывали уже 500 человек, большинство из них в отменной форме, причем каждый был замечательным снайпером, так как в стране, где не знали мясных лавок и ценили каждый патрон, добыча собственного пропитания напрямую зависела от умения метко стрелять. Все они ранее служили в российской императорской армии и после небольшой муштры держались в строю так же подтянуто, как любая иностранная армия в обычных обстоятельствах. Их дисциплина не вызывала нареканий: не было ни одного случая нарушения субординации или пьянства, ни одной жалобы от местных жителей, и это несмотря на то, что русские их искренне невзлюбили и не упускали возможности предупредить меня об опасности с их стороны (создавалось впечатление, что распятие на кресте — не самый худший вариант из того, что могло меня поджидать). Ни тогда, ни когда-либо позднее я не позволял себе усомниться в искренности и преданности своих карелов. В конечном итоге они заслужили отличную репутацию за свою исключительную честность, которую признавали даже их враги.

По своему характеру карелы были неунывающими и энергичными, готовыми видеть юмор в любой ситуации. Этим они очень напоминали мне ирландских солдат, которые не теряют присутствия духа даже в самых сложных ситуациях. В качестве примера могу вспомнить случай, когда на реке Кемь перевернулась лодка и шестеро рыбаков оказались в воде. С берега, где стояли их товарищи, это было встречено взрывом смеха, к которому незамедлительно присоединились и сами бедолаги, едва показавшись на поверхности. Доброе отношение сразу находило у них отклик, но если на них начинали давить или задирать, то они вели себя бестолково и упрямо.

Подготовка и организация карелов была в разгаре, когда в Кемь прибыло пополнение в виде двух рот сербов под командованием майора Дукича, пересекших всю Россию с юга на север. Сербы были отличными здоровыми парнями, медленными на подъем, но крайне упорными. Полковник Торнхилл, офицер военной разведки из архангельской группы войск, герой множества увлекательных приключений в Петрограде в дни революции, отправился вместе со взводом этих сербов на другой берег Онежской губы в какой-то городок, где требовалось наше вмешательство. Согласно его донесениям, сербы-были смелыми до безрассудства и атаковали вражеские позиции под винтовочным огнем, пренебрегая какими-либо укрытиями. Работа была выполнена с успехом, однако ценой ненужных потерь по вышеупомянутым причинам.

В ходе этой экспедиции было захвачено несколько ящиков, которые Торнхилл переправил в Кемь вместе с одним из своих людей. Внутри мы обнаружили вино. Ящики были отвезены на станцию под опеку Дрейк-Брокмана. Он в течение нескольких дней выставлял к ним охрану и потом, не получив дальнейших распоряжений, спросил у меня, что с ними делать. Я был совершенно не против помочь ему в этом вопросе и предложил отправить ящики в город, в мой штаб, располагавшийся рядом с казармами, где они были бы в безопасности и ему не потребовалось бы выделять морских пехотинцев для охраны. Вино оказалось чрезвычайно полезным: в городе, где запасы вина и более крепких напитков были почти полностью истощены, жители не отличались трезвым образом жизни, а деньги не имели никакой покупательной способности, наш престиж заметно вырос. Разумное использование вина увеличило наши транспортные ресурсы в четыре раза и помогло приобрести молоко, хлеб и многое другое, о существовании чего в округе мы и не подозревали. Дрейк-Брокман поблагодарил меня за избавление от ящиков и был очень признателен за несколько бутылок сладкого русского шампанского, которые мы ему отправили.

Когда к нам с инспекцией прибыл генерал Мейнард, мы послали ему корзину с несколькими ярко раскрашенными — позолоченными и посеребренными — бутылками вина; их этикетки украшали рисунки фруктов, из которых оно было сделано. В ответ на этот жест доброй воли он подарил нам шесть бутылок шотландского виски. Если бы мы только предполагали подобный более чем выгодный обмен, мы бы отправили ему целый ящик вина! Но я уверен, что он не рассматривал это как сделку: генерал отличался гостеприимством, добротой и чуткостью во всех ситуациях, которые касались его подчиненных; отсюда то раскаяние, которое преследовало меня с тех пор, как я какое-то время спустя узнал, что партия вина изначально предназначалась для нашего штаба! Торнхилл обвинял меня в пиратстве и других недостойных деяниях, хотя позднее смягчил свое отношение. От генерала же я не услышал ни слова упрека, даже когда лично описал ему эту неприятную ситуацию. Думаю, узнав от меня про резиновый вкус вина, он был только рад, что ему не пришлось все это пить. На мой некрасивый поступок он ответил добром, прислав еще виски; впрочем, оно же и помогло мне в борьбе с угрызениями совести.

В строю Карельский полк производил очень хорошее впечатление, но оно все же сопровождалось чувством легкой неудовлетворенности. Причина этого крылась в отсутствии полковой эмблемы или кокарды. С этим нужно было что-то делать, однако наше командование не могло помочь в решении этого вопроса. К этому времени штаб Карельского полка переехал в трехэтажный деревянный дом, на первом этаже которого располагался театр, а на верхних были жилые комнаты. Второй этаж занимал начальник дистанции железной дороги — до того, как его расстреляли большевики. У него был определенно хороший вкус в том, что касалось убранства комнат и развлечений. В гостиной мы нашли прекрасный рояль «Bechstein», граммофон «HMV», замечательную коллекцию пластинок и большой бильярдный стол. По какой-то причине он стал единственной вещью, которую невзлюбили вселившиеся после него жильцы: с его поверхности было почти полностью сорвано сукно. Возможно, именно цвет материи подсказал нам, как применить ее с пользой. Перочинным ножом из куска дерева была вырезана печать в форме трилистника. С помощью штемпельной подушечки мы проставили ее на остатках зеленого сукна, чтобы позднее их можно было разрезать для изготовления кокард. Следуя модному обычаю, принятому у нас дома, мы пригласили на чай русских леди, которые в социальных привычках отличались снисходительностью и могли забыть о предрассудках против карелов ради энтузиазма по отношению к британцам. Каждую гостью мы попросили принести с собой ножницы; две дамы угостили нас разновидностью пирожных «радость викария», мы угощали всех чаем, и, хоть вместо фарфора пришлось использовать жестяные кружки, это лишь добавило впечатлений от чаепития.

Наше гостеприимство принесло практические результаты в виде 500 тщательно вырезанных кокард. Они крепились к головным уборам солдат с помощью латунных скрепок, что добавило последний штрих к их униформе. Солдаты чрезвычайно гордились своими головными уборами, и боевой дух в полку вырос до необычайно высокого уровня. Число рекрутов с каждым днем все росло, и позднее в вопросе кокард нас выручил капитан Мак-Киллиган: когда с бильярдного стола уже нечего было взять, он прислал нам очень красивые трилистники, которые искусно вырезали из старых гильз его изобретательные саперы. Несмотря на то, что эти металлические значки крепились с помощью застежки, кокарды из зеленого сукна так и остались отличительным знаком наших первых добровольцев.


Глава 1 Прибытие в Карелию | Карельский дневник | Глава 3 Королевский Ирландский карельский полк