home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 16

Эвакуация

В начале августа ситуация осложнилась в связи с тем, что союзники на севере России получили категорический приказ готовиться к полной эвакуации. Мне пришлось устроить штаб в Сумском Посаде, чтобы находиться в постоянном контакте с Кемью и решать сотни административных вопросов, связанных с управлением округом и Карельским полком.

В Кеми в это время Батлеру пришлось работать практически без сна и отдыха. К счастью, на его здравый смысл вполне можно было положиться, что снимало часть бремени с моих плеч.

По идее, не меньшее напряжение в это время должно было царить и в штаб-квартире главнокомандующего в Мурманске, однако складывалось впечатление, что их внезапно поразил недуг легкомыслия. Это проявилось в целом ряде эпизодов. Одним из них стала отправка мне некого животного в ответ на мою просьбу срочно прислать коня. До этого мне приходилось ездить на одной из артиллерийских лошадей Лака, но мой новый конь… Это было нечто! Его холка была длиннее, чем у любого животного, кроме жирафов из Лондонского зоопарка в Риджентс-Парке, у него была очень короткая и покатая спина, на которой не было места для седла, и все это заканчивалось крупом, украшенным хвостом, который, судя по размеру, должен был принадлежать той-терьеру. В качестве компенсации это существо ростом семнадцать ладоней было в избытке наделено другой крайностью — огромной головой, которую, казалось, грубо вытесали топором и посадили на длинную тощую шею. Его ребра выпирали самым удивительным образом, а ноги напоминали настоящие снегоступы. У нас также имелись подозрения, что у коня было не все в порядке с головой, так как он был сам не свой до газет и старой одежды!

Штаб-квартира долго игнорировала все мои протесты, но, в конце концов, мне удалось привлечь их внимание к тому факту, что просто забраться на это животное было подвигом, который приходилось совершать через окно второго этажа. Я предложил, чтобы в стандартную комплектацию к нему включили раздвижную лестницу. Мы также запросили шесть футов пенькового каната, чтобы изготовить из него искусственный хвост, без которого лошадь была вызовом благопристойности.

Мои неоднократные жалобы в штаб-квартиру, наконец, возымели действие. Я получил заказную посылку, в которой оказались наилучшие пожелания от Маккези и свежий лимон! Пожелания доставили удовольствие лошади, в то время как лимон мы использовали по назначению.

К разочарованию жителей Сумского Посада и окружающих деревень, этот лошадиный комедиант был вскоре спрятан среди других артиллерийских лошадей, и я продолжал эксплуатировать великодушие Лака, пользуясь одной из них. Иногда, если позволяли запущенные дороги, я менял свое средство передвижения на однотонный грузовик Форда. Однако даже в своем лучшем состоянии эти дороги можно было преодолеть лишь с помощью лопаты и лома, которые стали неотъемлемой частью «Форда» и не раз выручали нас, когда мы попадали в огромные выбоины или начинали буксовать.

Лучшая дорога в округе тянулась на протяжении нескольких миль вдоль реки Сумы, и мы воспользовались этим, когда к нам с очередной проверкой приехал майор Маккези. На этот раз он привез с собой отличную и дорогую удочку и большую коллекцию наживок, чтобы проверить свое умение на местном лососе.

Мы выбрали многообещающий водоем и нашли неподалеку прогнившую плоскодонку, которая могла оставаться на плаву с двумя пассажирами в течение двадцати минут до того, как начинала тонуть. Маккези достал свои снасти и приступил к рыбалке.

Мы знали, что в водоеме водится много рыбы — видно было, как она плавает, — однако эта рыба оказалась исключительно скучной и напрочь отказывалась соблазниться любой из самых разнообразных и привлекательных наживок, предложенных ей рыбаком. Через три часа безуспешной ловли терпение Маккези было истощено, хотя его красноречие только возрастало после каждого нового совета, поданного участливыми зрителями. В конце концов, мокрый и разочарованный, он сдался.

Его немного развеселило и заинтересовало наше предложение использовать гранату Миллса, подвешенную над поверхностью воды (мы всегда возили с собой в «Форде» несколько гранат в ящике для инструмента на случай непредвиденных ситуаций), но когда он понял, каким образом мы хотим добыть из воды улов, он ужаснулся. К его чести, надо признать, что он крайне неодобрительно отнесся к нашим браконьерским методам — однако он все же не оказался пуристом настолько, чтобы отказаться от своей доли улова.

На обратном пути Маккези мрачно наблюдал, как маленькие дети с легкостью таскали рыбу за рыбой крючками из проволоки.

Жители Сумского Посада ловили лосося с помощью общественных ловушек, которые плелись из ивовых прутьев и опускались на дно у быстрин рядом с верхним мостом. Рыбу чистили и коптили в домиках, возведенных на сваях вдоль берега реки, — они придавали деревушке почти венецианский вид.

Я остановился на постой в маленьком домике, хозяин которого был старовером. Я так и не смог понять, в чем точно заключались догматы его веры. Какое-то время я не подозревал, что моим хозяевам причиняла много страданий моя почти неосознанная привычка свистеть по утрам. Оказалось, что свист, согласно их верованиям, был музыкой дьявола; таким образом, все внешние признаки говорили о том, что я был одержим и душой, и телом. Они прикрыли одеждой домашние иконы и потушили лампы, стоящие рядом с ними. В конце концов, в мое отсутствие пришел местный священник и провел полный обряд по изгнанию злых духов.

Что-то было не так, но я никак не мог понять, что именно. Пришлось спросить у Григория, и когда он объяснил мне причину их бедствий, я стал воздерживаться от звуков, нарушающих душевное спокойствие моих хозяев. Как следствие, священник добился успеха, который, наверно, превзошел его самые смелые ожидания.

Со свистом были связаны какие-то суеверия во всей России. Русские солдаты никогда не пользовались им, чтобы подбодрить себя во время переходов — вместо этого они, предварительно назначив кого-либо солистом, пели хором.

Сумский Посад был приятным местом, имевшим много достоинств. Здесь мы могли достать свежие овощи, масло, сливки, яйца, а из ближних деревень нам даже привозили белую малину — деликатесы, которых мы почти не видели с того времени, как покинули Англию. В этих местах жили зажиточные крестьяне, мелкие земельные собственники, чьи наделы располагались неподалеку от главной деревни, что было типично для севера России, где практически не встречались отдельные фермы. Их жилища были чистыми и добротными, с полными закромами и хорошей мебелью, и сами люди чувствовали себя уверенно и комфортно. Добрые и гостеприимные, они были приверженцами «старой веры», что было заметно по большому количеству деревянных крестов во всех значимых местах в округе. От православных они отличались тем, что к основанию прикреплялись две поперечных перекладины, а также украшения из цветной ткани, особенно во время праздников.

Возникли многочисленные административные трудности, связанные с передачей припасов и попыткой заменить в карельских батальонах британских офицеров на русских, что еще больше осложнялось большими расстояниями между нашим штабом и соответствующими частями. У Хитона в Юшкозере возникло много проблем, самой сложной из которых было обеспечение дополнительного речного транспорта: карелы категорически возражали против того, чтобы все их лодки разом оказались поблизости от Кеми, поскольку были уверены, что русские попытаются конфисковать их, едва закончится эвакуация союзников. Сложилось безвыходное положение, и мне пришлось спешно приехать в Кемь на одном из морских охотников, который в этом случае выполнил свою работу на отлично — в Кеми я успел решить вопросы с транспортом, уладил несколько других срочных дел и в тот же день еще до полуночи вернулся в Сумский Посад.

Неохота, с которой карелы предоставили свои лодки, отражала их настроения после реорганизации полка. Они стали молчаливыми и осторожными, а их поведение — серьезным, что очень контрастировало с жизнерадостностью прежних дней. Я не знаю, стали ли им известны намерения генерала Мейнарда разоружить их. Он рассказал мне об этих планах и, без сомнений, обсуждал их с некоторыми офицерами из своего штаба, однако по этому поводу у меня были только самые мрачные предчувствия, и, когда он спросил мое мнение, я ответил, что потребуется шесть месяцев и британская пехотная дивизия, чтобы хотя бы отчасти претворить эти планы в жизнь. Я также напомнил генералу о специфике этой страны и о характере ее народа. К моему огромному облегчению, от этих намерений отказались, но независимо от того, была ли у карелов точная информация о намерениях генерала по поводу их разоружения или нет, я знал, что они очень тонко чувствовали его отношение к себе и, как следствие, с подозрением относились ко всем его приказам, которые затрагивали их интересы. Чтобы добиться исполнения приказов, мне приходилось лично разъяснять их и давать что-то вроде персональной гарантии честных намерений, стоявших за ними. У меня не было желания сообщать об этом состоянии дел в штаб-квартиру главнокомандующего, так как это не принесло бы никакой пользы и лишь усилило бы взаимное недоверие.

Я не сомневался тогда, и сейчас не сомневаюсь, что если бы карелы в тот момент обратили оружие против нас, то наша эвакуация с севера России прошла бы с заметными трудностями.

Мне удалось сохранить полное доверие со стороны карелов, и те, кто служил вместе с нами на онежской дороге, были отличными парнями, надежными и сообразительными. Более того, их доклады всегда отличались разумностью и оперативностью. Из этих докладов было очевидно, насколько упал боевой дух большевистских войск в Онеге. Любая демонстрация силы с нашей стороны не встретила бы серьезного сопротивления; с другой стороны, обреченная на неудачу атака с теми немногими солдатами, которые были в нашем распоряжении, привела бы к тому, что к ним бы вернулась уверенность в своих силах и в будущем они оказали бы более упорное сопротивление. Неудивительно, что мы обрадовались, узнав о подкреплениях, присланных для освобождения города. Однако до того, как это произошло, большевики сами ушли из Онеги, причем предварительно подожгли многие из основных зданий и забрали с собой столько награбленного, сколько смогли унести. Лишь на южной окраине города был оставлен маленький отряд — не столько для защиты города, сколько для наблюдения.

На следующий день в Онегу без какого-либо сопротивления вступили войска генерала Айронсайда из архангельской группы. Теперь, когда были достигнуты все цели и закончился период активной и полезной деятельности в этом районе, нашей единственной задачей оставалось содержание разведывательных постов в Нюхче и Сумском Посаде. В начале сентября они были переданы в распоряжение русского отряда, переведенного с юга из-под командования генерала Прайса. Оставив Менде в Сумском Посаде, где ему нужно было решить какие-то мелкие личные вопросы, я вернулся на железнодорожную станцию в Сороке.

На станции я обнаружил поезд с британскими войсками, возвращавшимися в Мурманск. Пробравшись к вагону с целыми, не разбитыми окнами, я вскарабкался на посадочную площадку (в Сороке, как и на всех других станциях на севере, не было платформ) и радостно поздоровался с хмурым майором и безукоризненно чистым капитаном, которые сообщили мне, что вагон был предназначен исключительно для офицеров! Это напомнило мне, что моя форма имела весьма потрепанный вид. Однако я разглядел в ситуации и забавную сторону, на ломаном английском попросив у них разрешения остаться. Ответом был совершенно неучтивый отказ, после чего я посоветовал им поискать другой вагон, где им никто не стал бы мешать обсуждать завоеванную славу. Это был удар ниже пояса: согласно сообщениям, их соединение допустило ряд грубых просчетов, из-за которых и было преждевременно отозвано. Естественно, это вызвало их негодование.

Проглатывая нарастающую ярость, майор спросил у меня, являюсь ли я офицером, однако мой ответ, хоть и не пролил свет на это обстоятельство, разозлил его еще больше, и наш разговор закончился тем, что он сквозь зубы пробормотал мне несколько пожеланий о не очень светлом будущем.

Когда мы приехали в Кемь, я решил, что шутка затянулась, и пригласил их выпить вместе со мной. К сожалению, этого было недостаточно, чтобы установить дружеские отношения, и я не очень сожалел, когда наше относительно недолгое совместное путешествие подошло к концу.

В Кеми меня ожидало несколько беспокойных недель, во время которых нужно было решить все административные вопросы, связанные с бухгалтерией районного управления. Это было осложнено постоянной сменой валюты и колебаниями ее курса. Часть подразделений получала зарплату в «британских» рублях, призванных заменить русские эквиваленты, в то время как остальным платили старыми рублями, которые постепенно утрачивали свою стоимость и, в конце концов, вообще перестали что-либо стоить. Однако, несмотря на всю эту путаницу, капитан Гиллинг продолжал вести тщательный учет, и у нас не возникло трудностей со сдачей отчетности.

Батлер, которому помогал Робинсон, выдал зарплату солдатам Карельского полка и его различных подразделений. Здесь также не возникло никаких трудностей с отчетностью. Эти два офицера также вели учет средств Фонда вдов и сирот. Когда его передали карелам, он имел позитивный баланс, на котором находилось примерно 600 фунтов стерлингов и работоспособная моторная лодка, а также значительное количество товаров и снаряжения.

Была предпринята еще одна попытка убедить карелов сдать пулеметы и боеприпасы к ним, но и она, боюсь, совершенно не удалась, так как все ручное оружие имело тенденцию самым мистическим образом исчезать под различными предлогами, и проведенное расследование показало, что единственным оружием, остававшимся в Кеми, были старые французские винтовки, к которым здесь было не найти патронов.

Те русские жители из гражданского населения Кеми, кто был дружелюбно расположен к союзникам, с ужасом ожидали нашей эвакуации, уверенные, что она станет прелюдией к их преждевременной смерти от рук большевиков, которые неизбежно должны были занять округ после нашего ухода. Слишком во многих случаях эти мрачные предчувствия оказались верными. У местных жителей появилась слабая надежда, когда прошел слух, что их эвакуируют вместе с нами и дадут убежище в Англии, но вскоре пришло официальное опровержение, и им осталось лишь с отчаянием и фатализмом ожидать свою судьбу.

Мы были бессильны им помочь. Единственное, что мог сделать лично я, — это заручиться по отношению к тем русским, которые в прошлом были нашими преданными друзьями, поддержкой карельских лидеров, чтобы те помогли им пробраться через Карелию в Финляндию в том случае, если побег из России останется для них единственным выходом. Карелы пообещали сделать все, что будет в их силах, чтобы исполнить мою просьбу.

Они очень хотели, чтобы я пообещал им вернуться в Карелию, как только смогу уйти в отставку с британской службы. В этом отношении они сделали очень лестное предложение мне и любым десяти младшим офицерам, которых выбрал бы я сам. Я был тронут их доверием и верностью, которые были косвенным комплиментом моему руководству. Они прекрасно понимали, что у меня не будет поддержки британского правительства. Было бы нетрудно найти необходимое число британских младших офицеров, так как те, кто служил в Карельском полку или был по долгу службы связан с карелами, испытывали сильное желание остаться в этой стране, несмотря на то, что многие из них за всю службу на севере России ни разу не были в отпуске и что возвращение на родину могло оказаться весьма и весьма проблематичным. Обычно мне хватало нескольких слов, чтобы напомнить им о долге по отношению к их собственной стране и убедить не принимать никаких опрометчивых решений. Сложнее пришлось с лейтенантом Кеннеди, и я был вынужден прибегнуть ко всему своему таланту убеждения, чтобы отговорить его от намерений немедленно связать свою судьбу с карелами. Я знал, что он превосходно перенес бы все трудности и суровые условия жизни в субарктическом климате, так как служил офицером в Королевской канадской конной полиции, но я указал ему на то, что до нашего возвращения в Карелию (если оно когда-либо произойдет) он будет оставаться один, к тому же отрезанным от внешнего мира. В конце концов, он принял мой совет вместе с заверениями, что я не вернусь обратно без него.

Так, совершенно неудовлетворительно, заканчивалось предприятие, начинавшееся с целью не дать немецким силам на севере усилить их армии на западном фронте и постепенно превратившееся в кампанию против большевизма, к которой мы оказались совершенно не готовы. Когда были получены четкие приказы эвакуироваться из Кеми и Карелии, удовольствие, которое мы теоретически должны были испытывать от скорого возвращения домой, было омрачено размышлениями о грядущей судьбе наших русских друзей, которых мы оставляли на «милосердие» наших врагов. Нас не отпускала мысль, что их затруднительное положение было вызвано в первую очередь нашей напрасной интервенцией.

Все наши припасы, снаряжение и счета были приведены в порядок, все британские офицеры и персонал Карельского полка вернулись в Кемь, и к тому времени, как к Попову Острову прибыло транспортное судно, мы были готовы к погрузке. Карельские офицеры пришли к пристани, чтобы пожелать нам удачного плавания. Лишь дав им обещание вернуться как можно раньше, я смог отказаться от ценных прощальных подарков от моих преданных друзей. Многие из наших русских друзей в Кеми также пришли, чтобы попрощаться с нами, но многие испугались, что привлекут внимание вражеских шпионов, и остались дома. В то время я не понимал, насколько близкой и реальной была для них опасность. Единственными, кто испытывал радость, были несколько русских беженцев и кое-кто из британских рядовых. Те же из нас, кто тесно общался с нашими друзьями, оставшимися на берегу, понимали, что мы прощаемся с людьми, обреченными на смерть. Последнее, что мы видели, было множество машущих шляп, среди которых выделялась высокая черная фигура казака Омара, размахивающего своей шашкой.

Мы прибыли в Мурманск, где на борт взошли генерал лорд Ролингсон, генерал сэр Чарльз Мейнард, который в то время тяжело болел, бригадный генерал Прайс, а также их штабы и прочие подчиненные. Во время стоянки в Мурманске я попытался купить одну из канадских эскимосских лаек Шеклтона. Она была точной копией ирландского терьера, за исключением размера — ростом она не уступала волкодаву. Ее владелец не захотел расставаться с ней.

Домой мы плыли на бывшем немецком лайнере, который был отдан союзникам в рамках репараций и назывался, если я не ошибаюсь, «Левиафан». Перед передачей судна немцы повредили забортную трубопроводную арматуру и внесли некоторые усовершенствования в двигатели, в результате чего нам приходилось часто останавливаться для ремонта и удаления песка из поршней. Это еще больше усиливало наше разочарование от недоделанной работы. Из-за всех этих обстоятельств мы не могли наслаждаться чувством свободы от каких-либо обязанностей, которое обычно испытывает «возвращающийся воин». Отсутствие военно-морского эскорта являлось первым и самым заметным доказательством того, что война, наконец, закончилась и наша цель была достигнута.

С собой в Британию я взял в качестве слуги очень умного карельского юношу, хорошо знакомого британскому персоналу Карельского полка своей смекалкой и знанием английского языка. После того, как мы вернулись в Ирландию и парень успел прожить в моем доме два дня, внезапно уволилась кухарка, а служанки заявили, что не будут спать под одной крышей с юным варваром! В результате небольшого расследования я выяснил, что этот мальчишка показывал женщинам свой кинжал и в лицах описывал, как он перерезал глотки бесчисленным немцам и всем другим, осмелившимся встать у него на пути. Увещевания оказались бесполезными, многочисленные обещания вести себя хорошо неизменно нарушались, и когда вторая группа служанок пригрозила уйти, я убедил своего брата взять его в качестве слуги. Четыре дня его поведение было образцовым, но потом он показал на кухне фотографию, сделанную Менде, на которой карельские мальчишки делали вид, что собираются обезглавить одного из своих товарищей. В роли палача позировал Ефим, и этого прислуга не вынесла. Ловкость, с которой он обращался с топором, и проявление непомерного воображения погубили его карьеру слуги в Ирландии. Мы отправили его к своим русским друзьям в Ричмонд, графство Саррей, где уже через несколько дней он заслужил огромное уважение и получил благодарность от полиции за храбрость, которую проявил, остановив понесшую лошадь на переполненных улицах этого городка. Настоящая история этого подвига заключалась в том, что Ефим увидел лошадь без наездника, несущуюся по дороге прямо на него, и решил, что «кто нашел, тот и хозяин», после чего предпринял смелую и успешную попытку захватить этот приз. Ему пришлось испытать большое разочарование, когда его иллюзии развеял хозяин лошади — полисмен! Однако общественное признание помогло ему найти работу у местного дантиста, где он был, без сомнения, счастлив в окружении грозных инструментов. Он проработал там несколько лет, пока, в конце концов, не вернулся в Россию.

Обстоятельства заставили меня две недели спустя покинуть Англию для службы в литовской армии, и в Ковно я получил первые новости от моих друзей с севера России. Аргиев, когда-то работавший инженером Кемского участка Мурманской железной дороги, написал мне из финского концентрационного лагеря, перечислив имена тех, кто пережил катастрофу, последовавшую за нашей эвакуацией из Кеми: полковник Есиев и его семья, мадам Елена Фирсова и некоторые другие, когда-то оказавшие нам неоценимые услуги. К счастью, мне удалось связаться с британским военным атташе в Гельсингфорсе, который смог договориться об освобождении наших друзей и помог им добраться до Франции. Будучи за границей, я потерял контакт с этими людьми, но недавно я встретился с мадам Фирсовой, которая проживает в Париже и получает от французского правительства пенсию в размере шестидесяти франков в месяц за услуги, оказанные союзникам во время их операций на севере России. История ее злоключений такова, что ее нельзя слушать спокойно; проплешины на ее голове в тех местах, где были выдраны волосы, и черный шрам на губах в том месте, где ее двадцать лет назад ударили прикладом винтовки, до сих пор напоминают о том, как с ней обошлись четверо ее соотечественников в то самое время, когда мы несколькими милями дальше грузились на пароход. Голую, окровавленную и в бессознательном состоянии, ее спасла группа королевских инженеров <британской армии>, которые задержались, чтобы «очистить» Кемь. В 1938 году подполковник сэр Томас Мур, член парламента, по моей просьбе попытался добиться для нее у Военного министерства небольшого пособия или пенсии, но, к сожалению, безрезультатно, поскольку для таких случаев отсутствует подходящая статья финансирования.

Песков, еще один ценный сотрудник нашей разведки, переехал в Лондон со своей матерью и сестрами. Он купил такси и работал на нем; он умер не так давно. Генерал-губернатор Ермолов был расстрелян большевиками в Мурманске, а генерал Скобельцын, как говорят, владеет гаражом в Париже.

Офицеры из «сирен» приезжают со всех уголков мира на ежегодную встречу в клубе «Рэг» <Клуб армии и военно-морского флота>, где мы всегда рады видеть графа Беннигсена в качестве нашего почетного гостя. Разумеется, на этих встречах постоянно кто-то отсутствует, но меня особенно интригует один случай. Кеннеди, когда-то бывший главным артистом знаменитого театрального ансамбля мисс Сибил Торндайк, исчез из Лондона в 1925 году, не оставив никаких намеков на цель своего путешествия ни семье, ни друзьям. Вплоть до сегодняшнего дня у меня нет о нем никаких известий. Возможно ли, что он не смог дождаться меня и вернулся обратно в Карелию, чтобы работать вместе с Николаем и Григорием?

Полк, который мы создали, великолепно проявил себя в кампании против большевиков в Мурманске. Наступая по железной дороге, он отогнал их за Петрозаводск, очистив от них всю Карелию. После этого карелы заключили с Советами мир на условиях предоставления им статуса «автономной республики», хотя я сомневаюсь, что этот компромисс соответствует их представлениям о независимости. Об их лидерах я ничего не слышал с тех пор, как они попрощались с нами на причале на Поповом Острове.

Кемь сейчас используется как центральный пункт колонии для заключенных, условия содержания в которой являются кошмарными, а остров и прекрасный древний Соловецкий монастырь временно превращены в тюрьму для тех, кто осужден на пожизненное заключение. Ни один заключенный еще не вернулся с острова живым.

Недавно Карелия упоминалась в газетных новостях из России. В них писали, что вдоль всей линии финско-карельской границы сейчас строятся протяженные фортификационные сооружения. Это кажется мне бессмысленным, так как результаты вряд ли окупят затраты на труд и материалы. Большая часть этой границы представляет собой болота, реки и непроходимые леса.


Глава 15 Операции под Онегой | Карельский дневник |