home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 11

Враждебность со стороны белого движения

В Кемь прибыла эскадрилья Королевских ВВС во главе с юным командиром, которому подчинялись еще более юные офицеры. Их машины доставлялись в разобранном виде несколькими рейсами, и в распоряжении офицеров оказалось чересчур много свободного времени. Как следствие, они тут же оказались втянутыми в местные интриги, что вызывало у нас немалую тревогу, так как они стали лакомой добычей для всех местных вражеских агентов как мужского, так и женского пола. Это неминуемо вело к утечке информации, разумеется, непреднамеренной — брал свое их юный возраст, — но всё же настолько серьезной, что нам пришлось подвергать цензуре все приказы, которые отдавались британским соединениям, чтобы они не выдали какую-либо информацию, имеющую тактическое значение. Впрочем, мы научились использовать и данное обстоятельство, время от времени пуская по этому каналу информацию, которую намеренно хотели донести до сведения нашего противника.

Очень частым гостем в их офицерской столовой был один русский, навещавший их под предлогом взаимного обучения языкам. Он сообщил им, что не знает английского, и у них не было причин думать иначе, однако мы были осведомлены, что до войны он в течение семи лет жил в Ливерпуле. Мы внимательно следили за его действиями, и большая часть его корреспонденции перехватывалась нашей разведкой.

Бригадный генерал Тернер очень страдал от местного климата, к тому же простое перечисление интриг и заговоров, которыми мы были окружены, доставляло ему немало волнений, поэтому я старался как можно меньше беспокоить его по этим вопросам. Однако он все же попросил освободить его от должности командира 237-ой бригады, и эта просьба была удовлетворена. На его место прибыл бригадный генерал Дж. Д. Прайс. К сожалению, он получил те же инструкции, что были даны его предшественнику, а именно: «Вудса нужно обуздать», что он и пытался выполнить с неуместным рвением, пока в какой-то момент не осознал их абсурдность.

Я всегда буду с большим удовольствием вспоминать свою первую беседу с генералом Прайсом. Она произошла в гостиной, расположенной в казармах бригады. Генерал Тернер стоял у стены, и его жизнерадостная улыбка говорила о том, что он с нетерпением предвкушает надвигавшуюся схватку. Генерал Прайс мерил комнату шагами, держа руки за спиной, с грозным и решительным видом. Он пристально уставился на меня сквозь монокль и выставил подбородок под углом, не предвещавшим ничего хорошего. Его приветствие заключалось во фразе: «Вы Вудс? Садитесь, и я расскажу вам, как вижу сложившуюся ситуацию».

И, не дав мне ответить, он в течение двадцати минут излагал мурманскую версию военной и политической ситуации в Кемском округе и Карелии.

Я не перебивал его и не вставлял никаких замечаний, пока он не закончил, и потом, когда он напоследок рявкнул: «Это все правда?», просто ответил: «Нет, сэр».

Генерал Тернер заметно веселился, когда генерал Прайс в ярости потребовал у меня разъяснений. Я попросил, чтобы мне дали возможность изложить свою версию политической ситуации, и генерал Тернер, взявший на себя роль третейского судьи, признал, что это будет справедливо. После этого я рассказал генералу Прайсу краткую историю событий, произошедших с тех пор, как мы оккупировали Кемь, обратив основное внимание на три главных расхождения с его рассказом: во-первых, на лояльность и честность карелов; во-вторых, на вероломство определенной группы русских офицеров; и в-третьих, на совершенно неуместное доверие мурманской штаб-квартиры по отношению к этой клике.

Было очевидно, что генерал Прайс поверил в мой рассказ: его весьма агрессивное отношение ко мне смягчилось, он стал держаться более естественно, и скоро мы вполне дружелюбно обсуждали разные вопросы. Позднее наши отношения стали вполне дружественными, и лишь иногда он вспоминал, что меня нужно держать в узде, что, впрочем, мало что меняло. Обычно это принимало форму соревнования — кто кого перехитрит. Когда он выходил из него победителем, то был доволен, а когда проигрывал, то вел себя как настоящий спортсмен и не расстраивался. Мое уважение и симпатия к генералу Прайсу разделялись всеми другими офицерами нашего подразделения, и его советы оказывали нам неоценимую помощь в различных трудных ситуациях, в которые мы нередко попадали.

Когда он только приступил к командованию бригадой, враждебные нам русские элементы хотели использовать его в качестве инструмента для своих собственных целей. Он едва успел войти в курс всех дел, как из Сороки к нему прибыл с визитом генерал Звегинцев. Однако если они думали, что смогут сделать его оружием в своих руках, то им пришлось вскоре осознать свои заблуждения. На него посыпались жалобы о моем «своевольном обращении» с определенными русскими офицерами, однако те, кто доставлял их, всегда уходили от него далеко не с той уверенностью и чванливостью, с какой приходили. Скоро его оставили в покое.

Иногда я обращался к нему за советом, какие контрмеры предпринять против тех или иных действий наших враждебных друзей, на что он отвечал: «Ничего мне об этом не рассказывайте. Не хочу знать, как вы их похороните».

Когда стало ясно, что попытка привлечь бригадного генерала на свою сторону потерпела неудачу, интриганы с новыми силами начали обрабатывать мурманскую штаб-квартиру, что немедленно принесло плоды. Однажды утром я получил категорический приказ от начальника штаба разоружить карелов, начав немедленно с войск, расквартированных в Кеми — как на станции, так и в городе; одновременно бригадный генерал Прайс получил приказы проследить за выполнением данных мне приказов, а также приставить к штабу бригады охрану из морских пехотинцев.

Я показал бригадному генералу доклады нашей разведки, из которых было ясно видно дальнейшее развитие событий: за разоружением карелов должно было последовать нападение на британцев, в результате которого в живых не должно было остаться ни одного свидетеля, способного опровергнуть нужную версию событий. Как обычно, во всем предполагалось обвинить карелов, которые якобы подняли восстание и, воспользовавшись заранее припрятанным оружием, перебили всех нас.

Разобравшись в ситуации, генерал Прайс пришел в ярость, и я попросил его не предавать официальной огласке мои действия, какими бы они ни были, кроме тех, которые просто не могли остаться незамеченными. Он согласился на это с одной оговоркой: я должен был сдать на склад шесть пулеметов Льюиса, которые были в распоряжении Карельского полка на станции Кемь. Я пообещал сделать это.

После этого я прошел к капитану Смиту в оружейный склад, который располагался в двух железнодорожных вагонах на запасных путях, и договорился с ним насчет пулеметов Льюиса и винтовок. Карелам было приказано явиться с ними на склад под предлогом того, что оружейный отдел хочет провести регулярную сверку номеров их оружия. Мы сдали оружие в одну часть вагона, после чего обошли его и с противоположной стороны получили восемь пулеметов Льюиса со всеми необходимыми боеприпасами и двадцать четыре винтовки. Все это было выписано на меня. Я вручил заведующему оружейным складом квитанцию для бригадного генерала о сдаче шести пулеметов Льюиса с магазинами и двадцати четырех винтовок со штыками. Единственными карелами, кто знал истинную подоплеку этого маневра, были Николай и Григорий.

Нужно было действовать быстро, чтобы наши намерения не были раскрыты и чтобы не заставлять бригадного генерала становиться нашим соучастником. Было решено очистить станцию от возможных наблюдателей перед тем, как разместить на чердаке над штабом бригады четыре пулеметных команды, которые скрытно, через черный ход, установили там свои «Льюисы». Они простреливали подходы с юга, востока и запада, а также с трех сторон прикрывали штаб Карельского полка, располагавшийся в соседнем здании. На чердаке нашего штаба мы разместили две пулеметные команды с «Льюисами» и четверых снайперов. Эти два дома были отличными бастионами, непробиваемыми для пулеметного или винтовочного огня, поскольку, въехав в них, мы сразу же дополнительно защитили стены чердаков мешками с песком.

На скалах за станцией мы разместили две пулеметные команды с «Максимами», и наши разведчики прикрыли все подступы к железнодорожному мосту и к самой станции, чтобы исключить попытку внезапной атаки через реку из Кеми. В качестве дополнительной меры предосторожности мы послали роту карелов к мосту, а бригадный генерал расставил морских пехотинцев на различных стратегических позициях рядом с железной дорогой, так что любая попытка напасть на наши казармы встретила бы теплый прием. Морские пехотинцы и карелы всегда работали вместе в идеальной гармонии, поэтому риск ошибок были практически исключен.

Когда задолго до обычного времени на железной дороге был выключен свет и внезапно пропала телефонная связь с Кемью, мы приготовились отразить нападение. Однако прошло два часа, и все оставалось тихо — слишком тихо. Наконец, сразу после полуночи мы с генералом Прайсом вышли на станцию, чтобы оглядеться. Нигде не было ни намека на движение, но, как мне кажется, ему было несколько не по себе всякий раз, когда нас окликали по-русски. Однако он успокоился, когда из вагона, который казался пустым, послышался жизнерадостный голос Николая: «Доброе утро, джентльмены».

Мы узнали, что Николай весь вечер держал под наблюдением заговорщиков в Кеми. Около десяти часов вечера их люди были готовы двинуться на станцию, однако тут к ним присоединились два человека, прибывшие в большой спешке. Заговорщики что-то взволнованно обсудили и после этого приказали своим людям разойтись. Он сказал, что за ними продолжают наблюдать, и если они предпримут сколько-нибудь значительные шаги, то нас тут же известят об этом. Он добавил, что сейчас можно вполне безопасно ложиться спать, а если что-то произойдет, он тут же нас разбудит.

К сожалению, ничего так и не произошло. Несмотря на наши торопливые меры предосторожности, кто-то из шпионов на железной дороге донес в Кемь, что карелы не были разоружены, как они надеялись и ожидали.

Насколько мне известно, ни тогда, ни позднее генерал Прайс не узнал, какие меры были предприняты, чтобы предотвратить наше уничтожение, и что я впервые в жизни намеренно нарушил дух прямого приказа от вышестоящего начальства.

В докладе в мурманскую штаб-квартиру я объяснил, что было невозможно выполнить приказ о полном разоружении карелов, а их частичное разоружение было бы опасным, поскольку могло спровоцировать восстание даже в самых лояльных нам войскам, и добавил, где именно нужно искать настоящих предателей.

Меня поддержал бригадный генерал, который доложил о постоянстве и лояльности Карельского полка, несмотря на постоянные попытки мурманских заговорщиков связать их с незначительными волнениями и различными выдуманными мятежами в Финском легионе Бертона. Это соединение действительно оказалось весьма беспокойным, и их недовольство не уменьшилось вследствие ареста их лидеров и периодического разоружения солдат. Я не могу сказать, насколько оправдал себя этот метод управления легионом, однако знаю, что должность Бертону попалась очень нелегкая, и только его личная популярность среди солдат вкупе со значительным тактом, проявленным генералом Мейнардом после его возвращения к командованию, предотвратили развитие очень неприятной ситуации.

В конце концов, было решено выслать из северной России группу лидеров Финского легиона, включая Лехтимяки и Токоя. Их должны были переправить на советскую сторону, и из Мурманска поступил приказ, чтобы мы не допустили общения карелов и финнов, когда те будут проезжать Кемь, где у поезда будет часовая остановка. Бертон прислал мне телеграмму, в которой попросил встретить поезд и пожелать Токою удачи. Ему нравился этот человек, несмотря на окраску его политических взглядов, и он жалел, что приходится расстаться с ним. Чтобы выполнить инструкции штаб-квартиры и при этом не дать карелам понять, что их подозревают в склонности к «красной» лихорадке, на станции финнов встретили Менде и Дрейк-Брокман и проводили их в нашу офицерскую столовую. Здесь их накормили и развлекали, пока не пришло время отправляться. Мы расстались с ними весьма любезно, при этом не нарушив полученных приказов.

Два верхних этажа, конюшни и внутренний двор кемского театра использовались в качестве штаб-квартиры транспортного отдела гарнизона. В квартире, расположенной на этаже над зрительным залом, поселился командир гарнизона, майор Гаррисон из Уэст-Йоркширского полка; там же находился его штаб, в то время как верхний этаж был занят сотрудниками вспомогательной и транспортной служб, которые жили вместе со своими семьями. Общественная часть театра включала в себя сцену, несколько гардеробных и зал с ровным полом, способный вместить пятьсот человек. По субботам и воскресеньям он, как правило, использовался для вечерних танцев. Представления давались гораздо реже. Танцы устраивались различными организациями, и на них обычно пускались все, кто мог заплатить за вход десять копеек. Однако весьма примечательно, что карелы, очень любившие танцевать, не посещали танцы, организованные русскими, и вообще с подозрением относились к подобным мероприятиям.

В одно воскресенье майор Гаррисон проснулся в два часа ночи от света, падавшего на его лицо. Выпрыгнув из кровати, он открыл дверь из спальни, чтобы узнать, в чем дело, и тут же отпрянул назад, увидев, что путь на лестницу отрезан пламенем и дымом. Он едва успел разбить двойные стекла, выкинуть на землю поспешно собранную одежду и спрыгнуть вслед за ней в снег с высоты в тридцать футов. Он и двое подчиненных из транспортного отдела сумели вывести лошадей, однако спасти людей с верхнего этажа уже было невозможно. Там сгорело двое мужчин, три женщины и несколько детей.

Здание было построено из сухого дерева, и пламя с удивительной быстротой охватило все стены. Внутренняя часть здания была похожа на ревущую печь, из которой вырывался огромный факел, осветивший весь город и окрестности. Той ночью я задержался в городе, поэтому видел это зрелище почти с самого начала. Насколько я мог судить, не было ни малейшего шанса хоть что-нибудь спасти, и даже все пожарные бригады в России не смогли бы помешать огню полностью уничтожить здание. Однако требовалось предпринять решительные шаги, чтобы локализовать пожар, поэтому я спешно собрал русских и карельских солдат и послал их по двое-трое на крыши соседних зданий с мокрыми тряпками, чтобы они гасили искры, которые сыпались на весь город.

Жар был невыносимым. Горящие обломки в два фута длиной взлетали в воздух на высоту до ста футов и, падая, представляли угрозу как для соседних зданий, так и для наблюдателей. Добраться до пожарных ведер в театре было абсолютно невозможно — ни один человек не смог бы подойти к зданию ближе, чем на сорок ярдов, к тому же река все равно промерзла на глубину шесть футов, и во льду была сделана лишь одна небольшая прорубь, откуда жители Кеми черпали воду для домашних нужд. Персонал транспортного отдела нашел несколько ведер, но все их усилия не принесли никаких результатов.

Когда пожар был в самом разгаре, русский комендант, полковник Байков, в крайне нервном состоянии подбежал к группе недавно прибывших солдат Мурманской армии и, обратившись к ним, как к собакам, приказал найти ведра и встать в цепочку от реки. Один из солдат отдал честь и спросил, где можно найти ведра и раздобыть инструмент, чтобы пробить лед на реке. Ответ поразил меня до глубины души. Байков достал револьвер и приставил его к груди солдата, пригрозив выстрелить, когда досчитает до трех. Я положил свою руку на руку полковника и попросил его помочь мне и послать своих солдат на все крыши в городе, объяснив, что и его дом, и казармы Мурманской армии находятся в опасности. Он развернулся и на мгновенье навел револьвер на меня, пока не признал, кто к нему обращается, после чего сказал, что он отдал этим солдатам приказ и сейчас намерен пристрелить взбунтовавшихся преступников. При такой дисциплине солдаты были готовы на все, что угодно, кроме подчинения, и, чтобы предотвратить кровопролитие, я быстро схватил его за руку и выкрутил револьвер из его ладони. Нравилось ему это или нет, но ответственность за порядок в округе лежала на мне.

Эта сцена оставила болезненное впечатление, и я доложил обо всем происшедшем в Мурманск.

Причины пожара долго обсуждались. Согласно наиболее распространенной версии, он был вызван брошенным окурком. Возможно, это и было правдой, однако мы оказались в сложном положении, потеряв удобную транспортную базу, а также немало бумажных денег, книг и припасов. Майор Гаррисон лишился всего личного имущества, но, по крайней мере, спас свою жизнь. Удача повернулась к нему лицом еще раз: когда он выпрыгнул из окна, то приземлился в сугроб, смягчивший его падение, и обошелся без серьезных травм.

Какое-то время мы не знали, удалось ли спастись донскому казаку Омару, театральному сторожу, однако в конце концов его нашли на берегу реки, где он горько рыдал. Это было удивительно, ведь он всегда был абсолютно бесстрастным и, как нам казалось, просто не умел выражать эмоции. Омар представлял собой реликт царской России: он был личным слугой начальника кемского участка железной дороги, который раньше занимал квартиру Гаррисона, и, когда его хозяин уехал по делам в Петроград (откуда он так и не вернулся), он оставил Омара присматривать за собственностью. Омар ни с кем не общался, и оставалось загадкой, как он жил и на какие средства питался, однако он всегда был готов защищать собственность хозяина, даже если бы ради этого пришлось пожертвовать своей жизнью. Ему было около сорока лет, он был ростом шесть футов и четыре дюйма, сложен из одних мускулов и костей, никогда не заговаривал первым, пока к нему не обращались, и отвечал только односложными словами. Он обладал талантом перемещаться абсолютно бесшумно, не расставался с казацкой формой, и в своих сапогах и казацкой шинели с высоким воротником, серебряным патронташем и ремнем с серебряной пряжкой, с которого свисала острая, как бритва, шашка, представлял собой зловещую фигуру, с которой никто не рисковал сближаться. Его единственным другом был большой черно-белый кот, проводивший все лето у реки, где, сидя на камне и почти погрузив голову в ледяную воду, он охотился за мальками и корюшкой.

Не было ничего удивительного в том, что он не любил большевиков, порвавших сукно на бильярдном столе его хозяина. К счастью, британцам он симпатизировал, и, когда мы нашли тактичный подход к его гордому нраву и убедили, что его информация не выйдет за наши стены, мы завербовали самого полезного сотрудника нашей разведки.

Через два дня он сообщил мне, что, согласно его сведениям, театр намеренно подожгли два солдата из Мурманской армии. Я спросил, сможет ли он найти достаточно доказательств для их ареста. На это он ответил, что доказательств, разумеется, не отыскать, поскольку дюжина свидетелей в любой момент подтвердит, что эти люди находились в нескольких милях от пожара. Он добавил, что можно обойтись без ареста, так как он займется ими сам. Так и произошло.

Я не могу не думать о том, что великолепно сбалансированная шашка Омара, настолько острая, что он для нашего развлечения часто разрубал на две части падающее перо, была слишком милосердным возмездием для поджигателей. Их ждала бы совершенно иная участь, если бы они попали в руки родственников тех, кто погиб в пожаре.


Глава 10 Консультации по независимости | Карельский дневник | Глава 12 Весенняя кампания