home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



5. Наш главный консультант – сама природа. Открытие большого круга кровообращения Уильямом Гарвеем

Доктор Уильям Гарвей учился у классиков. Свободно владея греческим и латинским языками, изучив произведения великих писателей античного мира, он включил в свой личный пантеон бессмертных авторов всего несколько ученых постантичного периода. Что касается современных литераторов, чьи публикации были популярны в Англии семнадцатого века, то он не питал к ним ни малейшего интереса. Гарвей говорил об эпохе, в которой ему довелось жить, как о «веке, в котором толпа писателей, лишенных вкуса, столь же многочисленна, как рой мух в очень жаркий день, и мы того гляди задохнемся от зловония их нелепых и пустячных сочинений». Он не стеснялся высказывать свое мнение об этой «толпе писателей» в откровенных грубых выражениях, которые так легко соскальзывали с языка в те времена, когда люди были более прямолинейны.

Он называл их сворой пачкунов и засранцев, при этом список тех из них, чьи работы были популярны тогда, включал некоторые широко известные имена: Бен Джонсон, Кристофер Марлоу, Эдмунд Спенсер, Фрэнсис Бэкон и три Джона – Донн, Драйден и Милтон. А самое грязное нижнее белье при таком раскладе, безусловно, должен был носить плодовитый продюсер Уильям Шекспир. Хотя список не делает большой чести памяти доктора Гарвея, тем не менее не многие из людей откажут ему в прощении. Во-первых, никто никогда не требовал от ученых, чтобы они были образцом литературного вкуса. Более того, Уильяма Гарвея просто не за что прощать; отдельные критические голоса в его адрес за некоторые странности тонут в дружном хоре благодарного человечества. Поскольку именно он преподнес науке и искусству медицины величайший дар, который в силах сделать один человек, – открытие кровообращения.

В один прием Гарвей разрешил самую неуловимую загадку, которая многие столетия сдерживала прогресс медицины, и одновременно возродил концепцию экспериментального исследования как принципиальный метод развития биологической науки. Только Луи Пастера можно сравнить с Гарвеем по масштабу уникального вклада в сокровищницу медицинских знаний. В память о великом ученом учреждены премии Гарвея, общества Гарвея и регулярные дни поминовения Гарвея. Одной из самых высоких наград, которая может быть присуждена выдающемуся деятелю британской медицины, является его избрание из ряда претендентов для оглашения ежегодной торжественной речи в память о Гарвее перед врачами Королевского колледжа; этой чести ученый может быть удостоен лишь раз в жизни и только за самые незаурядные достижения. Если рассчитать холодный индекс стоимости, используемый на рынке, для небольшого тома, в котором Гарвей сформулировал свою доктрину в 1628 году, он окажется самой дорогой из когда-либо написанных книг по медицине: продажная цена каждого из немногих сохранившихся экземпляров первого издания, достигнув более 300 000 долларов, продолжает быстро расти. К тому времени, как вы прочтете эти слова, книга будет стоить гораздо дороже.

Чтобы оценить величие достижения Гарвея, необходимо изобразить карту местности, в которой произошли интересующие нас события. В 1543 году Андреас Везалий совершил революцию в анатомии. Образ человеческого тела, созданный Галеном, был развенчан, а истинная структура человеческого организма больше не была предметом умозаключений и гипотез. Но молодой бельгиец не просто заменил ошибки античного ученого реальными фактами; не согласившись с мнением признанного авторитета, он продемонстрировал важность скептического подхода, ничего не принимая на веру до тех пор, пока не будут представлены доказательства кем-то, кто возьмет на себя труд убедиться в справедливости приведенных аргументов. Одной из важнейших заслуг Везалия было то, что он создал атмосферу, в которой никому из смелых независимых исследователей больше не препятствовали полученные в наследство от прошлых эпох ошибочные теории, принимаемые в те времена за истину. Такой возбуждающий интеллект климат вызвал к жизни любопытство Галилея, Ньютона, Бойла и небольшой группы несколько менее блестящих, но не менее решительных талантливых ученых. Таким настроениям мы обязаны тем, что современная наука, какой мы знаем ее сегодня, родилась в семнадцатом веке. Среди самых выдающихся ее создателей был Уильям Гарвей.

Хотя Гален уже не мог скрыть новые свидетельства об анатомической структуре человека, его давно омертвевшая рука все еще лежала холодным и тяжким грузом на общем понимании функционирования тела. В начале семнадцатого века врачи по-прежнему считали печень источником крови, которая, как они полагали, постоянно производится внутри этого крупного губчатого органа из переваренной пищи, попадающей в него из кишечника. Образовавшаяся из пищи кровь по венам распространяется во все части тела, пропитывая ткани темно-красной жидкостью, которая постоянно пополняется по мере потребления ее тканями, как в некой замкнутой ирригационной системе. Правая часть сердца рассматривалась просто как отдельный элемент системы вен, предназначенный для питания легких кровью. Согласно учению Галена, часть крови, достигающая правой стороны сердца, просачивается в его левую долю через поры в разделительной перегородке. Хотя Везалий, опорочивший своими открытиями анатомию Галена, не обнаружил эти поры, он не смог освободиться от мощного влияния замысловатого теоретизирования своего предшественника и решил, что кровь попадает в левый отдел сердца в результате неопределенного процесса, подобного выделению кожей пота. В соответствии с этой теорией, в левом желудочке кровь смешивается с пневмой, духовной сущностью, вдыхаемой через легкие. Затем желудочек выталкивает согретую внутренним теплом смесь крови и этой жизнетворной субстанции в артерии. Таким образом, существует два различных вида крови: более темная венозная, питающая органы и ткани, и ярко-красная артериальная, источник жизни, несущая в себе пневму и внутреннее тепло. Гален не подозревал о наличии оттока крови из легких, полагая, что кровь переносится в эти структуры исключительно для их питания. Функция легких, как предполагалось, заключалась в том, чтобы вдыхать пневму в тело, доставляя ее в левый желудочек. То, что ни малейшего доказательства этих теоретических построений не было найдено, казалось, никого не беспокоило. Эта схема считалась истиной, потому что так сказал бессмертный Гален: она принималась на веру и не подвергалась каким-либо сомнениям почти полторы тысячи лет.

(На самом деле, некоторые врачи понимали истинную природу циркуляции крови между сердцем и легкими, так называемого малого круга кровообращения. Однако их теории не получили широкого распространения. Один из них, испанский врач Мигель Сервет, выдвинул в целом правильную идею малого круга кровообращения в своем трактате «Восстановление христианства» (Christianismi Restitutio), который церковь сочла еретическим, как и другие его произведения. В Женеве, столице кальвинизма, с попустительства самого Кальвина, Сервет был сожжен на костре в 1553 году, и его труды исчезли в огне вместе с ним.)

Человек, которому было суждено вывести медицину на уровень, недосягаемый для влияния теорий Галена и религиозной критики, родился 1 апреля 1578 года в городе Фолкстоун графства Кент на юго-восточном побережье Англии. Уильям Гарвей был самым старшим ребенком из семи сыновей и двух дочерей Джоанны и Томаса Гарвей. Его отец вел самостоятельный бизнес и занимался международной торговлей. Когда Уильям вырос, предприятия его отца процветали, но юноша никогда не стремился к роскошной комфортной жизни. Он был единственным из сыновей Томаса, которого не привлекал мир коммерции. Пятеро из них принадлежали к когорте иностранных торговцев, известных в Лондоне как турецкие негоцианты, поскольку они вели свои дела с восточными странами. Они заботились о том, чтобы их старший брат имел широкие возможности для развития своих талантов в медицине. Элиаб Гарвей, ставший, в конечном счете, самым богатым представителем семейного клана, даже взял на себя управление финансовыми делами Уильяма, чтобы на протяжении всей своей жизни ему не приходилось отвлекаться на обычные житейские проблемы.

Юный Уильям начал свое официальное обучение в возрасте десяти лет. Он был зачислен в Королевскую школу в Кентербери, устав которой требовал, чтобы «независимо от того, чем заняты ученики, уроками или играми, они должны говорить только на латинском или греческом языках». Таким образом, как и его предшественник Андреас Везалий, разрушивший учение Галена, Уильям Гарвей уже на раннем этапе жизни в совершенстве овладел произношением и нюансами языков древности. Когда ему было шестнадцать, он поступил в Гонвилл-энд-Киз-колледж в Кембридже. Последнее имя в названии этого учебного заведения принадлежит доктору Джону Кизу, который какое-то время арендовал жилье вместе с Везалием в Падуе. Неудивительно, что колледж Киза всегда привлекал студентов, заинтересованных в изучении медицины. Во времена учебы Гарвея для обучения анатомии ежегодно подвергали вскрытию тела двух казненных преступников, так что к моменту получения степени бакалавра в 1597 году у него было много вопросов, связанных с интерпретацией наблюдаемых анатомических структур.

В дальнейшем начинающий врач поступает, естественно, в Падую. По причинам, указанным в третьей главе, среди всех учебных заведений Европы в этом университете была самая открытая интеллектуальная атмосфера для изучения любой из четырех классических дисциплин: права, теологии, медицины и философии. Этот университет был самым безопасным академическим приютом для протестантов и иудеев, которым Пий IV, занимавший должность папы с 1559 по 1565 год, пытался папской буллой запретить присвоение научных степеней как представителям других религиозных конфессий, в ответ на что Венеция передала полномочия папы римского по предоставлению научных званий пфальцграфам[6]. Университет Падуи обладал и другими дополнительными преимуществами, которые заключались в его организационной структуре, дающей учащимся свободу самоуправления вплоть до найма преподавательского состава. Студенты из разных стран делились на группы, так называемые «Нации», каждая из которых выдвигала своего представителя – советника, и эти советники вместе с ректорами составляли исполнительный орган университета.

Но главным достоинством Падуи всегда была плеяда звездных преподавателей как в прошлом, так и в наши дни. Одним из величайших ученых в глазах Уильяма Гарвея был Иероним Фабриций, его еще называли Фабриций Аквапенденте, преемник столь же талантливого Габриэля Фаллопия, в честь которого названы тонкие трубы, через которые должны пройти свой путь на репродуктивное свидание яйцеклетки всех поколений. Тот факт, что Галилео Галилей был в университете профессором математики, кажется, не имел для Гарвея особого значения. Самым обожаемым учителем Уильяма был Фабриций; исследования эмбриона цыпленка и процесса формирования плода в значительной степени определили направление, в котором в будущем будет работать английский врач.

Возможно, наиболее важной предтечей обнаружения кровообращения является работа Фабриция, где он описал венозные клапаны. Годы спустя Гарвей скажет Роберту Бойлу, что понимание односторонней функции клапанов, направляющих кровь обратно в сердце, которое привело его в дальнейшем к главному открытию его жизни, пришло к нему благодаря анатомическим находкам его наставника и друга Фабриция.

В академической и социальной свободе Падуи разнообразные таланты Гарвея расцвели. Его избрали советником английской нации, что давало ему право иметь собственный герб или стемму, нарисованную на видном месте в Большом зале университета. Две из них, дизайн которых разработал лично Гарвей, можно по сей день увидеть на дугообразном потолке нижней лоджии, и еще одна была когда-то в старом анатомическом театре. Магистр и стипендиаты колледжа Киза восстановили ее вскоре после того, как были обнаружены ее следы в 1893 году. Они идентичны гербам на докторском дипломе, выданном университетом Падуи Уильяму Гарвею 25 апреля 1602 года.

Сам диплом изобилует вычурными украшениями и содержит перечень специальностей и особых привилегий владельца, выполненный в восторженных выражениях, как было принято в те дни. Далее приводится образное описание церемонии окончания университета.


Тогда Иоганн Томас Минад также торжественно украсил благородного Уильяма Гарвея (который самым возвышенным образом попросил об этом, и его обращение было благосклонно принято) обычными символами отличия и эмблемами, принадлежащими доктору; затем он передал ему книги по философии и медицине, сначала закрытые, а спустя некоторое время – открытые; он надел на его палец золотое кольцо, а на голову шапочку доктора как символ венца добродетели и одарил его поцелуем мира с благословением Магистра.


Диплом вручал не имеющий религиозного звания пфальцграф Сигизмунд де Капилисти, назначенный венецианским сенатом. Именно в его дворце проходила церемония. Гарвей взял свое кольцо, шапочку и с воспоминаниями о схоластическом благословении Минада отправился домой в Англию. Там он обратился с просьбой принять его в члены колледжа врачей и, получив положительный ответ, вскоре начал играть активную роль в делах этого сообщества. В том же 1604 году он женился на Элизабет, дочери доктора Ланселота Брауна, в прошлом врача королевы-девственницы, а в то время выполнявший те же функции при короле Джеймсе I. По иронии судьбы, у Элизабет Браун был брат по имени Гален.

Об этом браке известно лишь то, что детей у супругов не было, что у миссис Гарвей был попугай и она умерла более чем на десять лет раньше своего мужа. К сожалению, сохранилось совсем немного информации об Уильяме, это касается как его личной жизни, так и его характера. Нам остается полагаться лишь на отрывочные сведения, которые можно обнаружить в современных источниках. Наибольшее число подробностей содержит относительно краткое биографическое эссе, написанное Джоном Обри, у которого завязались дружеские отношения с Гарвеем в 1651 году, когда автору сочинения было двадцать пять лет, а знаменитому врачу семьдесят три. Эссе было частью позже опубликованного двухтомника «Кратких жизнеописаний» Обри, в который входили также материалы, имеющие отношение к Шекспиру, Милтону и Гоббсу. Биография Гарвея в изложении Обри представляет собой ассорти из беспорядочных наблюдений, субъективных суждений и большого количества слухов, вызывающих сомнения в исторической ценности некоторых деталей. Поскольку он тесно общался с Гарвеем только на закате жизни великого доктора, информацию относительно личности героя своего эссе и его репутации врача за время его профессиональной карьеры Обри получал, по большей части, из вторых рук. Более того, в преклонные годы Гарвей, похоже, отличался некоторой желчностью характера, о чем свидетельствуют его комментарии о литературе. Сэр Джеффри Кейнс, автор всестороннего исследования работ Уильяма Гарвея, считал, что Обри «любопытный, доверчивый и безалаберный. Следует признать, что он часто допускал неточности, но никогда не писал неправду, что является большим достоинством при оценке достоверности описанных им событий». В письме Энтони Вуду, историку Оксфорда семнадцатого века, Обри прокомментировал свое отношение к созданию биографических произведений:


Здесь я открываю вам Правду, насколько мне позволяют мои способности, с таким же благоговением, как исповедующийся своему духовнику, ничего, кроме правды; обнаженная незамысловатая истина разоблачена здесь столь откровенно, как неприкрытый срам, давая много поводов залиться румянцем щечкам юной девы. Так что я должен выразить вам свое желание, чтобы после прочтения моего труда вы совершили некую кастрацию и нашили бы фиговые листки, чтобы стать моим Index Expurgatorious[7].


Хорошо это или плохо, но эссе Обри – это практически все, что у нас есть, так что мы вынуждены полагаться именно на его описание, согласно которому Гарвей «был очень маленького роста, с круглым лицом, похожим на восковую маску оливкового цвета, маленькими, очень темными, одухотворенными глазами; с когда-то черными как вороново крыло, но почти полностью поседевшими в последние двадцать лет жизни волосами». Насколько следует доверять этим деталям, можно судить по портретам Гарвея, написанным в его зрелые годы.

В отличие от Галена, Паре и Везалия, Уильям Гарвей не оставил после себя автобиографических заметок. Поэтому у нас нет возможности принять во внимание его слова, чтобы заполнить многие пробелы в дошедших до нас скудных, размытых описаниях и воссоздать близкий к реальному образ его личности. Обри уверял, что он был необычайно вспыльчивым: «Он обладал, как и все его братья, ярко выраженным холерическим темпераментом; и в дни своей молодости носил с собой кинжал… но этот доктор был готов вынуть из ножен свой кинжал при любой самой незначительной ссоре». Маловероятно, что Гарвей легко поддавался чувству гнева и хватался за свой клинок при малейшей провокации. Значительно более приемлемой интерпретацией этих слов можно считать, что он просто был нервным порывистым человеком. В письме друга Уильяма лорда Арундела есть подтверждение этому предположению: в нем аристократ характеризует товарища как «маленькое, вечно подвижное существо по имени доктор Гарвей». Если бы привычка часто хвататься за кинжал означала, что у него был буйный дерзкий нрав, можно быть уверенным, что ему не удалось бы дожить невредимым до восьмидесяти лет. Далее Обри рассказывает нам, что «он был весьма возбудимым, и поток мыслей часто не давал ему уснуть; он говорил мне, что если ему не спится, он поднимается с кровати и ходит кругами по комнате в одной рубашке, пока совсем не замерзнет, то есть до тех пор, когда его не охватит сильная дрожь, после чего он возвращается в постель и благополучно засыпает».

Так перед нами возникает образ темноглазого, с лицом оливкового цвета, небольшого роста, импульсивного и эмоционального человека. Но хотя его физические движения могли быть порывистыми и беспокойными, его мозг был сосредоточен на цели, и не было ничего суетливого или случайного в работе его одаренного серого вещества.

Год за годом, десятилетие за десятилетием, столетие за столетием врачи, которые должны произносить торжественную речь в память о Гарвее, оказываются в тупике, пытаясь найти оригинальные способы рассказать об этом великом человеке. Многие из них говорили о сложности этой задачи, но лучше всех ее сформулировал сэр Уилмот Херрингем в 1929 году. Его размышления по этому вопросу можно найти не в самой речи, а в письмах, которые он написал своему американскому другу Гарвею Кушингу за несколько меала Кушингу. Читая их, я обнаружил заметки, написанные от руки на бумажных листах, забытых в небольшом томике с речью сэра Уилмота, одна из которых начинается с жалобного скрежета зубов автора:


13 января 1929 года

Уважаемый Кушинг! Вы совершенно правы. Этот крошечный человечек заставляет меня работать днем и ночью. Мелкая скотина практически не писал писем или, скорее всего, просто почти ничего не сохранилось – и нет ничего, от чего можно было бы оттолкнуться, за исключением случайных замечаний в других документах. И даже они необычайно редки. И т. п.


К тому времени, когда в октябре Херрингему нужно было произнести, как он написал в этом письме, «речь, черт бы ее побрал», он уже успокоился и выразил все свое разочарование по поводу практически безрезультатных изысканий во вступительном слове, бесстрастный тон которого дает нам прекрасный пример сдержанности, отличающей представителей его нации: «Похоже, у Гарвея был необыкновенный талант не привлекать к себе внимания».

Таким образом, все вышесказанное следует рассматривать как объяснение тому, что остальная часть этого эссе почти не касается личности ученого Гарвея, а повествует скорее о его работе и ее значении для развития медицины.

Вскоре после того, как он стал полноправным членом колледжа врачей в 1607 году, Гарвея назначили помощником врача в больнице святого Варфоломея, что способствовало значительному расширению его частной медицинской практики. На протяжении всей своей жизни он оставался, как мы сказали бы в двадцатом веке, клиницистом-исследователем, врачом, который занимался научными изысканиями и одновременно лечил больных. В действительности, его карьера с самого начала развивалась весьма успешно, по крайней мере, если в качестве критерия принять его популярность среди высокорожденных пациентов; со временем он стал врачом Джеймса I, позже Карла I, а также многих представителей аристократии, среди которых был и лорд-канцлер сэр Фрэнсис Бэкон.

Иронично, что, согласно утверждению историков, именно Бэкон впервые сформулировал метод индуктивного познания, а следовательно, и «научного метода» (о котором пойдет речь позже), как мы его сегодня называем. При этом считается, что именно Гарвей был первым врачом, применившим на практике подход Бэкона. Сам Бэкон никогда не пользовался своим рецептом, и не найдено никаких доказательств тому, что Гарвей использовал этот метод под влиянием теории Бэкона. Строго говоря, эти двое как представители научной мысли едва ли уделяли друг другу какое-то внимание. Гарвей сказал о своем уважаемом пациенте, что он «писал о философии» (слово «философия» часто использовалось в качестве синонима слова «наука») как лорд-канцлер; я излечил его от этого.

Уже в первые годы своей медицинской практики Гарвей уделял внимание экспериментальным исследованиям в области анатомии и физиологии, а также изучению функций различных органов тела. В скором времени он стал известен не только как очень хороший врач, но и как многообещающий молодой ученый, если этот термин применим к медику, проводившему относительно примитивные опыты в соответствии с уровнем знаний той эпохи. Несмотря на то что Гарвей все еще считался начинающим врачом, в 1615 году руководство колледжа врачей поручило ему чтение лекций Ламли. Упомянутая серия лекций была организована Джоном лордом Ламли в 1582 году с целью распространения знаний в области анатомии и хирургии. Согласно условиям их учреждения, выбирался ведущий научный сотрудник колледжа для чтения двух публичных лекций каждую неделю на базе шестилетнего цикла. Назначение на эту должность было пожизненным. Гарвей занимал этот пост до 1656 года, когда добровольно сложил полномочия в возрасте семидесяти лет.

Свою первую лекцию Ламли Уильям Гарвей дал утром во вторник, 16 апреля 1616 года, ровно за неделю до смерти Уильяма Шекспира в Стратфорде-на-Эйвоне. В течение двух веков рабочие заметки к этому выступлению считались утраченными, но в 1876 году они были обнаружены в Британском музее. С тех пор эти рукописи были подвергнуты тщательному изучению, на основе которого можно с уверенностью утверждать, что Гарвей начал исследование важнейших вопросов, связанных с циркуляцией крови и ставших впоследствии главной темой труда его жизни, задолго до его публикации в 1628 году. Далее представлены общие тезисы его работы и экспериментальный метод его открытия, как они описаны в заметках для лекции и в книге «Анатомические исследования движения сердца и крови у животных» (Exercitatio Anatomica de Motu Cordis et Sanquinis in Animalibus). Общепринятое сокращенное название этого сочинения – De Motu Cordis.


Врачи.

Гравюра Роберта Ханна портрета Уильяма Гарвея, демонстрирующего сердце оленя Карлу I. Оригинал находится в Королевском врачебном колледже, в Лондоне. (Предоставлено Йельской медицинской исторической библиотекой.)


Подробные исследования, сделанные учеными в последние десятилетия, указывают на то, что Гарвей, по-видимому, сделал свое открытие кровообращения в два этапа, между которыми прошло целых десять лет. В соответствии с концепцией Джерома Байлебила из Института истории медицины Джонса Хопкинса, Гарвей изначально намеревался открыть многовековую тайну сердцебиения и пульса, а также связь между ними. Разобравшись, как он полагал, с этой проблемой к моменту презентации своей первой лекции Ламли в 1616 году, он написал трактат, посвященный этому вопросу. Поскольку первая половина De Motu Cordis представляет собой законченный анализ и описание физиологии сердца и артерий (без каких-либо ссылок на общую систему кровообращения), этот раздел книги, вероятно, является исходным трактатом. А остальные главы, в которых изложена теория циркуляции крови по замкнутой системе, видимо, были написаны позже. Таким образом, De Motu Cordisy состоит из двух отдельных фрагментов, написанных автором в разные периоды жизни и соединенных позже в одно полное описание процесса кровообращения, начиная от момента распространения крови по цепочке артерий в ткани до ее возвращения к сердцу по венам.

По словам Байлебила:


Таким образом, кажется, что De Motu Cordis как общеизвестный трактат был создан в два отдельных этапа. Сначала Гарвей, видимо, написал самодостаточное исследование о сердцебиении и артериальном пульсе. Впоследствии он изменил свой план и решил добавить описание циркуляции крови. Тогда он вставил с восьмой по шестнадцатую главы в предыдущую работу, заменив… новым введение в расширенный трактат и тем самым преобразовав труд, имеющий большое значение, в один из величайших научных шедевров всех времен.


Сердцебиение и его связь с пульсом интересовали ученых со времен Аристотеля. Частичное сжатие, фрагментарный изгиб, каждая сердечная пульсация и толчок с быстротой молнии приводили в отчаяние врачей, пытающихся найти секрет этого механизма или определить последовательность этапов основного движения. В начале первой главы De Motu Cordis Уильям Гарвей написал: «Когда я впервые провел эксперименты на животных с целью исследования движений и функций сердца посредством непосредственного наблюдения, а не читая книги других людей, оказалось, что это настолько сложно, что я почти поверил Фракасторо (Джироламо Фракасторо, венецианский эрудит шестнадцатого века), что движение сердца может понять только Бог».

Но Гарвей не сдавался. Преисполненный решимости расшифровать значение сердечных конвульсий, показавшихся ему сначала плохо скоординированными, «возникающими и проходящими со скоростью молнии», он провел множество наблюдений на вскрытых животных, прежде чем перешел к изучению хладнокровных существ, в частности змей, так как их сердца бьются заметно медленнее. Кроме того, он использовал каждую возможность «внимательно следить за сердцем [собаки и свиньи], когда его движения замедляются, прежде чем остановиться совсем. Его сокращения становятся все реже и слабее, а паузы дольше, поэтому становится легче рассмотреть само движение и понять, как оно происходит». Я провел много сотен часов в лабораториях хирургии и физиологии, наблюдая за тем, как умирают собачьи сердца и могу поручиться за справедливость слов Гарвея, когда он описывает паузы между ударами и почти безжизненные движения последних сердечных пульсаций, предшествующих фибрилляции или остановке.

Повторяя эксперименты, Гарвей доказал к своему большому удовлетворению, что сердце сильно сжимается в фазе цикла, называемой систолой, чтобы вытолкнуть содержащуюся в нем кровь в крупные артерии. В тот момент, когда сердце сокращается, оно выталкивает себя вперед, ударяясь своей вершиной о грудную стенку. В это же время происходит расширение артерий. Таким образом, пульс вызывается сокращением сердца и синхронизирован с ним. Обнаруженный факт опроверг прежнюю теорию, утверждавшую, что артерия расширяется в пульсирующем режиме сама по себе в результате независимого активного растяжения ее стенок. Стоит вспомнить, что, по мнению древних греков, пульс связан с ритмичным расширением пневмы, содержащейся в артериях. Гарвей доказал, что он возникает благодаря сердцебиению.

Дальнейшие экспериментальные наблюдения показали, что сокращение предсердий (верхних камер резервуара сердца) происходит непосредственно перед желудочками (двумя мощными насосными камерами). Гарвей продемонстрировал то, о чем некоторые врачи в прошлом могли только догадываться: когда кровь выталкивается из желудочков, большие сердечные клапаны препятствуют ее возвращению в сердце, так что кровь течет по артериям всегда от сердца к периферии.

К 1616 году Гарвей пришел к главному выводу, который он изложил в своем первоначальном трактате, составляющем первую половину De Motu Cordis: в момент расслабления сердца между ударами оно пассивно заполняется кровью, поступающей с периферии тела по двум большим венам, входящим с правой стороны (полые вены), и по большим венам, входящим с левой стороны, по которым кровь возвращается к сердцу из легких (легочные вены). Когда предсердия заполняются, кровь переливается в желудочки, и они начинают сокращаться, таким образом, как выразился Гарвей, «пробуждая дремлющее сердце». За сокращением предсердий немедленно следует аналогичное сокращение камер желудочков, вытесняющее кровь из правого желудочка в основную артерию, ведущую к легким (легочную артерию) и одновременно из левого желудочка в основную артерию, направляющую кровь к периферии (аорта). Это означает, что единственное активное скоординированное движение сердца – это сокращение предсердий, распространяющееся на желудочек, который вытесняет кровь от сердца к периферии по основным сосудам, создавая пульсирующую волну, в результате которой «все артерии тела реагируют, подобно перчатке, в которую с усилием вдыхают воздух».

Гарвей доказал цикличность процесса: кровь проникает в сердце через полую вену, выталкивается в легкие правым желудочком, возвращается с левой стороны и левым желудочком направляется в аорту, а оттуда к остальным частям тела. Это объяснение циркуляции крови опиралось на экспериментальные исследования, описанные в первых главах De Motu Cordis, то есть на полное понимание движения сердца, функционирования основных сосудов, а также движения крови через легкие. До сих пор все выводы основывались на наблюдениях, сделанных в ходе опытов, в ходе которых Гарвей анализировал действие сердечных и сосудистых структур. Не стоит забывать, что никакие измерения при этом не проводились. Больше того, не было сказано ни одного слова об общем кровообращении в теле.

Именно во второй половине De Motu Cordis Гарвей решает проблему, на которую его предшественникам никогда не приходило в голову обратить внимание, поскольку считалось, что в этом вопросе все уже давно известно: фактический путь следования крови к тканям организма. Определить ее истинный маршрут ученому помогли как новые экспериментальные данные, так и прежние знания анатомии. Новые данные он получил, начав использовать измерения при проведении медицинских опытов. Все историки согласятся с утверждением, сделанным Чонси Ликом в 1913 году в примечании к своему переводу De Motu Cordis: «Использование количественных показателей для доказательства физиологических концепций было величайшей заслугой Гарвея перед философией, и он, по-видимому, осознавал это, поскольку вновь и вновь прибегал к этому методу, неизменно получая красноречивый результат».


Врачи.

Иллюстрация из трактата De Motu Cordis, демонстрирующая, как клапаны предотвращают обратный кровоток в венах. Фотография Уильяма Б. Картера. (Предоставлено Йельской медицинской исторической библиотекой.)


«Количественные показатели» Гарвея, по существующим сегодня строгим стандартам, были довольно приблизительными. Но за всю историю медицины никакие измерения не производили большего эффекта. Он выяснил, что желудочек сердца человека может вместить приблизительно от шестидесяти до девяноста миллилитров крови. Учитывая, что нормальный сердечный ритм составляет в среднем семьдесят два удара в минуту, в течение одного часа через сердце должно проходить от 60x72x60 или 259,2 литра крови, а значит, 565,2 литра в час протекает через аорту. (Можно по-разному судить, насколько эти данные приблизительны, но оценка Гарвея вполне согласуется с результатами изучения минутного объема сердца, полученными лучшими кардиологами нашего космического века.) Эта величина более чем в три раза превышает вес среднего человека, что явно опровергает доктрину Галена о производстве новой крови в печени из поступающей пищи и поглощении ее тканями. Поскольку такое огромное количество крови сбрасывается в аорту, а ее источник уже был описан в первом трактате (речь идет о полой вене), возникает очевидный вопрос: откуда кровь приходит в полую вену? Единственный возможный источник – это другие вены. Следующим логическим шагом было доказать, что кровь путешествует по венам только в центростремительном направлении: с периферии к полой вене и сердцу.


Врачи.

Диаграмма, представляющая ток крови через сердце: полая вена подходит к правому предсердию, оттуда кровь течет в правый желудочек, затем в легочную артерию, к легким в легочные вены, в левое предсердие, к левому желудочку до аорты


Здесь ему пригодились уже известные факты об анатомии. Учитель Гарвея Фабриций описал венозные клапаны, не имея ни малейшего понятия об их назначении. Опираясь на доктрину Галена, согласно которой кровь распространяется в центробежном направлении от печени к периферии для питания тканей, он предположил, что их функция состоит в замедлении потока, чтобы ткани периферии не переполнялись кровью. С помощью простого эксперимента, потерев в направлении от сердца пальцем одной руки вдоль поверхностной вены другой руки, вы можете продемонстрировать, что наполнение сосуда кровью происходит от более отдаленной его части к той, что расположена ближе к центру. Таким образом можно обнаружить даже клапаны, поскольку они набухают, препятствуя обратному току крови. Несколько иллюстраций в трактате De Motu Cordis показывают, как этот небольшой опыт может сделать любой физиолог-теоретик.

В главе VIII Гарвей писал:


Я размышлял над этим и другими подобными вопросами часто и серьезно. Я долго пытался понять, сколько крови перекачивается и насколько быстро она проходит свой путь. Не допуская мысли, что переваренная пищевая масса может обеспечить такое изобилие крови… если только она как-то не возвращается к венам из артерий и не попадает в правый желудочек сердца, я начал думать, что движение крови должно быть круговым.


Проанализировав такое объяснение, Гарвей понял, что оно верно. Он обобщил свою теорию кровообращения в главе XIV. Вся глава состоит лишь из одного абзаца, но насколько он поразителен:


Здравый смысл и эксперимент привели к выводу, что желудочки ритмично выталкивают кровь, которая, протекая через легкие и сердце, перекачивается через все тело. Там она проходит через поры в плоти в вены, по которым возвращается от периферических отделов всего организма к центру, от небольших вен к крупным и наконец попадает в полую вену и правое предсердие. Объем крови, учитывая отток через артерии и поток в обратном направлении по венам, настолько велик, что он не может образовываться из потребляемой пищи. Кроме того, ее намного больше, чем необходимо для питания тканей. Поэтому следует сделать вывод, что кровь в теле животного непрерывно перемещается по кругу и что действие или функция сердца заключается в обеспечении этого движения путем перекачки. Это единственная причина, объясняющая сердцебиение.


Последнее предложение заслуживает особого внимания. Больше никакой пневмы, никакого врожденного тепла и никаких Галеновых фокусов. Как Гарвей писал в другой своей работе, концепция пневмы, или жизненной сущности, – это «обычная уловка невежества». Как только упала завеса тайны с функции сердца, оно оказалось простым механическим устройством, единственная цель которого – непрерывно перекачивать кровь по замкнутому контуру. Теория Гарвея привела бы в восторг самых строгих врачей, следующих принципам Гиппократа, поскольку в ее справедливости можно убедиться посредством простого наблюдения и несложных экспериментов. Но впервые количественные измерения сыграли свою роль в истории медицинских исследований.

Осталась только одна ложка дегтя в бочке меда новой концепции физиологии Гарвея: он не мог объяснить точный путь, по которому кровь попадает из самых мелких артерий в периферических отделах тела в крошечные вены для своего дальнейшего путешествия назад к сердцу. Поэтому ученый предположил (и тем самым спрогнозировал новое открытие), что существуют, пользуясь его формулировкой, некие «поры», несомненно, ожидая, что когда-нибудь в будущем ученые их обнаружат. Его надежды оправдались. В том же году, когда был опубликован De Motu Cordis, родился человек, который в 1660 году с помощью микроскопа продемонстрирует капилляры, те километры нитевидных каналов, по которым кровь преодолевает свой путь от артериальной системы кровообращения до венозной. Пять лет спустя тот же талантливый исследователь Марчелло Мальпиги из Болоньи доказал наличие красных форменных элементов, малюсеньких дисков, в которых, как в высокоскоростных железнодорожных вагонах, мчится кислород, доставляя вдыхаемый воздух клеткам тела.

В своей диссертации Гарвей упомянул и о других порах, тех, которые, согласно теории Галена, пропускали кровь из правого желудочка в левый, чтобы там она могла смешаться с жизненной сущностью. Везалий не смог их обнаружить, и из-за отсутствия этих пор ему пришлось немало попотеть, скомпрометировав свои обычные принципы малодушным сокрытием неудобного факта. Гарвей был более откровенным: «Черт возьми, таких пор не существует, и я не могу их продемонстрировать!», – провозглашает он во введении к своей книге.

Все «обычные уловки невежества», имеющие отношение к движению сердца и крови, были забыты. Сначала благодаря Андреасу Везалию, а позже Уильяму Гарвею медицинский мир начал пробуждаться от длительного сна, навеянного опиатом галенизма. Наряду с остальными науками и культурой медицина в течение этого блистательного семнадцатого века стряхнула оковы неведения, авторитетов и античности. В 1664 году один из самых ранних ученых-философов Генри Пауэр выразил сущность своей эпохи такими словами:


Это век, когда все человеческие души находятся в своего рода брожении, и дух мудрости и образования начинает укрепляться и освобождаться от порочных будничных ограничений, где он бесконечно прозябал, и от безжизненного равнодушия и бесполезных понятий, сжимавших его в тисках так долго. Это век, когда, как мне кажется, философия наступает подобно весеннему приливу; и перипатетики не смогут остановить поток прилива, или (с Ксерксом) набросить путы на океан, так же как и воспрепятствовать нахлынувшей волне свободной философии: мне кажется, что весь старый мусор должен быть выброшен, а ветхие здания разрушены и смыты таким могучим наводнением. Эти дни должны заложить новый фундамент для более основательной философии, которая будет существовать вечно, эмпирически и разумно анализируя явления природы, определяя причины вещей из наблюдаемых феноменов, создаваемых искусством и непогрешимой демонстрацией механики. Конечно же, это и есть путь, и не существует никакого другого, чтобы построить истинную и вечную философию.


Семнадцатый век был великой эпохой. Как ни одно из предшествующих столетий в истории западной цивилизации он подарил человечеству ни с чем не сравнимое количество выдающихся гениев, пробудивших науку от долгого сна. Гарвей почти потерялся в длинном списке имен, перечисления которых будет достаточно, чтобы напомнить о великих свершениях этого времени. Здесь упомянуты только самые известные, в алфавитном порядке, чтобы произвести большее впечатление; меня бросает в дрожь от мысли, что я, возможно, кого-то упустил: Бернини, Бернулли, Бойль, Браге, Бэкон, ван Левенгук, Веласкес, Вермеер, Галилео Галилей, Галлей, Гоббс, Гук, Декарт, Деккер, Донн, Джонс, Джонсон, Драйден, Иниго Караваджо, Кеплер, Корнель, Лафонтен, Лейбниц, Локк, Мальпиги, Милтон, Мольер, Монтеверди, Ньютон, Паскаль, Пипс, Расин, Рембрандт ван Рейн, Рен, Рубенс, Сервантес, Скарлатти, Спиноза, Халс, Шекспир и Эль Греко.

Эти люди осветили мир своим творчеством. Их предшественники считали, что все необходимое человеку уже известно. Для них наследие древних мудрецов было незыблемой истиной, а их книги так же сакральны, как Священное Писание. Но представители семнадцатого века были совсем другими. Это были философы, ученые, писатели, музыканты и художники, чьи «души находились в своего рода брожении». Научные мыслители из этой блестящей плеяды искали истину, доверяя только своему опыту и экспериментальным данным, доказательством которых были их чувства. Непререкаемым свидетельством этой истины считалось только то, что она может быть продемонстрирована и подтверждена любым, кто имеет желание убедиться в ее справедливости. После такого теста даже у самых воинствующих скептиков не должно оставаться сомнений. Все жившие в «дни, которые должны заложить новый фундамент для более основательной философии» знали основные правила. Уильям Гарвей сформулировал их в письме к президенту и стипендиатам врачебного колледжа, которое он использовал впоследствии в качестве предисловия к своей великой книге. Вот небольшая цитата из него:


Я очень боялся, что меня обвинят в высокомерии, если я представлю свою работу публике дома или отправлю ее в заморские страны с целью всех поразить раньше, чем я предложу этот предмет к вашему рассмотрению, подтвердив свои выводы наглядными демонстрациями в вашем присутствии, ответив на ваши сомнения и возражения, и получив одобрение и поддержку нашего уважаемого президента… Что касается истинных философов, то они стремятся только к истине и познанию, никогда не считая себя всесторонне осведомленными и приветствуя новую информацию независимо от того, от кого и откуда она приходит; они не настолько узколобы, чтобы вообразить, что какие-либо из искусств или наук унаследованы нами от древних в состоянии такого развития и полноты, что ничего не осталось для применения изобретательности и предприимчивости других; очень многие, напротив, утверждают, что все, что мы знаем, составляет бесконечно малую часть того, что остается неизвестным; философы не связывают свою веру с чужими заповедями настолько, чтобы потерять свободу и перестать доверять собственным ощущениям. Кроме того, они не клялись в верности ее величеству Античности, чтобы открыто, у всех на глазах отвергнуть и покинуть свою подругу Истину… Я исповедую и изучение, и преподавание анатомии, но не из книг, а посредством вскрытия; не с позиций философа, но обращаясь к сути самой природы… Я провозглашаю себя сторонником одной только истины; и я действительно могу сказать, что сделал все от меня зависящее, приложив все свои таланты, пытаясь открыть нечто важное и полезное, что потомки сочтут достойным изучения.

Прощайте, самые достойные из врачей, и отнеситесь благосклонно к своему анатому,

Уильям Гарвей


Трактат De Motu Cordis – это небольшая книга из семидесяти двух страниц размером в четвертую долю листа: 13,97x19,05 см. С точки зрения печатного искусства это ничем не примечательный образец. Взяв ее в руки, в ней не обнаружишь достоинств, которые стоило бы отметить. Несколько лет назад в медицинской библиотеке большого американского университета мне рассказали короткую печальную историю, которая красноречиво свидетельствует о том, насколько скромно оформление этой книги. В конце 1940-х годов школьный куратор истории медицины обнаружил на полке одного лондонского дилера неопознанную, чудом сохранившуюся копию монографии, выпущенной тиражом пятьдесят пять экземпляров. Он заплатил назначенную сумму – пятьдесят с лишним центов – ничего не подозревающему торговцу и торжествующе отправился домой со своим сокровищем, ставшим жемчужиной его университетской коллекции. Тридцать лет спустя, когда рыночная стоимость книги взлетела до 125 000 долларов, она исчезла во время перевозки библиотеки в новое здание: для безопасности ее поместили в простой коричневый бумажный пакет, чтобы скрыть ее истинную ценность. Поскольку никто из небольшого коллектива не сообщал о находке пропажи, которая в случае кражи принесла бы, вероятно, целое состояние, предполагается, что грузчик просто бездумно бросил ее в кучу мусора, кинув лишь мимолетный взгляд на показавшееся бесполезным содержимое пакета.

Так же как Fabrica и другие книги, несущие революционный переворот в науке, публикация De Motu Cordis некоторыми была встречена с одобрением, другими – с яростным отрицанием. Уильям Гарвей не относился к тем людям, которые получают удовольствие от злобных нападок или скандалов. Он разработал новые эксперименты, подтверждающие некоторые из приведенных в работе аргументов, и даже зашел так далеко, что ответил нескольким критикам, но, не считая этого, всю свою неиссякаемую энергию он сохранил для других целей. В торжественной речи 1662 года в память о Гарвее сэр Чарльз Скарбург, преданный друг и личный врач ученого, процитировал следующие его слова:


Не будет большого смысла, если я ради своего удовольствия во второй раз стану досаждать республике ученых[8]. Я не буду автором или поручителем какой-либо новой спорной доктрины. Пусть погибнут мои идеи, если они бесполезны, и пропадут зря мои эксперименты, если они ошибочны или если я их неправильно понял. Я удовлетворен своей работой. Не в моем характере нарушать установленный порядок. Если я ошибаюсь (ведь, в конце концов, я всего лишь человек), пусть то, что я написал, покроется плесенью от пренебрежения, но если я прав, надеюсь, на этот раз человечество не отринет истину.


Стоит отдельно сказать о применении доктрины, изложенной в книге Гарвея: дело в том, что новая теория мало повлияла на медицинскую практику того времени как врачей,аблюдаемых в повседневной клинической работе, и, казалось, что вполне удовлетворительно. Считалось, что кровь обладает способностью быстро менять концентрацию и месторасположение в ответ на различные виды воздействия. Таким образом, рвотные средства, яды, пищевые продукты, изменения температуры и травмы могут вызывать прилив крови к отдельным органам или, наоборот, их недостаточное кровоснабжение. В первом случае могут появиться покраснение, отек, лихорадка, ускоренный пульс, набухшие вены или аналогичные ярко выраженные признаки; второй случай сопровождается бледностью, онемением, обмороками, холодностью кожных покровов или слабым пульсом. Считалось, что кровь может быстро перемещаться внутрь, концентрируясь в центре тела, или наружу к конечностям. Из-за этой способности крови перераспределяться и сосредоточиваться в любой области увеличился арсенал лечебных средств местного и общего характера воздействия, стимулирующих соответствующую реакцию организма таким образом, чтобы преодолеть симптомы болезни. Применялись кровопускание, банки, массаж и наложение жгутов, все способы изменения объема крови в конкретном месте. Врачи того времени считали, что такая система лечения позволяет достигать нужного результата. Даже сам Гарвей не намеревался отказываться от терапевтических методов просто потому, что он опроверг теорию, на которую они опирались, тем более что его личный опыт подтверждал их эффективность. Для реализации теории Гарвея были необходимы дополнительные исследования и более глубокое практическое понимание болезни. Прошло более ста лет, прежде чем его концепция нашла практическое воплощение.

Хотя публикация De Motu Cordis мало изменила методы лечения пациентов, применяемые Гарвеем, но она оказала сильное влияние на его практику в целом. Обри писал:


Я слышал, как он говорил, что после выхода в свет его книги о кровообращении количество его пациентов значительно уменьшилось, потому что многие из них решили, что он спятил… Наконец, не без сложностей, где-то через 20–30 лет, трактат стал учебником во всех университетах мира, и, как написал г-н Гоббс в своей книге «О теле политическом», он был, возможно, единственным человеком в истории науки, увидевшим при жизни реализацию собственной доктрины.


Независимо от того, насколько сократилась практика Гарвея в результате публикации его книги, после этих событий он стал посвящать больше времени королю Чарльзу в ущерб остальным, не столь знатным, пациентам. Кроме того, как до, так и после публикации De Motu Cordis, он продолжал исследования развития эмбриона, начатые еще в студенческие годы в Падуе. Поскольку в De Motu Cordis есть упоминания о вопросах, связанных с зарождением жизни, весьма вероятно, что Гарвей еще до 1628 года проделал значительную работу над этой проблемой и, возможно, даже начал писать книгу на эту тему. За долгие годы он накопил огромное количество наблюдений, сделанных как невооруженным глазом, так и с использованием простейших линз. Поскольку пределом увеличения микроскопа в то время была область биологических исследований, результаты его работы были быстро забыты, несмотря на их общую достоверность. Тем не менее книга De Generatione Animalium («Зарождение животных»), которую он опубликовал в 1651 году, не теряет своей актуальности, потому что она проливает свет на те методы сбора доказательств, которые привели к открытию кровообращения. В частности, во введении к трактату автор описывает свои способы поиска истины. Изучая эту и другие его работы, можно реконструировать образ мыслей, отражающий различия между мыслителями семнадцатого века и (почти всеми) теми, кто развивал науку во всех областях знания до этого периода. Здесь мы имеем дело с первоисточником научного метода.

Если попытаться сформулировать, чем отличались методы исследования того времени от научных изысканий предшествующих лет, можно сказать следующее: философы семнадцатого века стремились отвечать на вопросы, начинающиеся скорее со слова «как», чем со слова «почему». Сам Гарвей довольно ясно выразился по этому поводу, написав: «Я склонен считать, что наша первая обязанность выяснить, существуют конкретные явления или нет, прежде чем интересоваться, почему». Другими словами, задача ученого – не искать причины чего-то, а лишь выяснить объективно существующие факты. Телеология – это мировоззрение, а не наука. Когда главным провозглашается вопрос «почему», теряется объективность, и каждое наблюдение встраивается в заранее предопределенную схему. Врачи-гиппократики прославились не тем, что искали причины заболеваний; сила их системы заключалась в умении сложить многокомпонентную мозаику болезни из свидетельств, полученных при помощи органов чувств. Когда Гален игнорировал эту самую основную часть их учения, он сильно рисковал. Его интерпретация собственных ощущений зависела от того, что подсказывало ему его сердце. Он заполнил пустые места своей уже выстроенной системы знаний домыслами и гипотезами, основанными на концепции того, что всё на земле создано бесконечно мудрым Творцом. Итак, пользуясь формулировкой Александра Поупа, он неправильно понимал «всё на свете», потому что рассматривал все явления предвзято, исходя из собственных убеждений о том, как все должно быть устроено.

Уильям Гарвей играл по другим правилам. Он считал, что цель ученого – узнать, как происходят те или иные процессы, а не почему. Областью изучения науки является то, что можно наблюдать и измерять; а все, что служит предметом для мистических спекуляций, не имеет никакого отношения к серьезным исследованиям. Он стал первым врачом, применившим научный метод познания, который английский физиолог сэр Джордж Пикеринг в своей речи в честь Гарвея в 1964 году очень точно и, одновременно, поэтично охарактеризовал, как «дисциплинированное любопытство».

Гарвей неожиданно и смело отказался от методологии своих предшественников и указал новый путь развития медицины. Хотя потребовалось полтора тысячелетия для избавления от всепроникающих миазмов галенизма, но большой шаг вперед уже был совершен. Сэр Уильям Ослер, величайший преподаватель медицины и гуманист, выступая в 1906 году перед аудиторией коллегии врачей сказал, что


здесь впервые был использован экспериментальный метод исследования серьезных физиологических проблем человеком с современным научным складом ума, который оценивал полученные свидетельства, не выходя за пределы объективных данных и был убежден в том, что выводы должны естественным однозначным образом вытекать из имеющихся в распоряжении ученого наблюдений. Эпоха слушателя, когда люди могли только слушать, сменилась эпохой наблюдателя, современники которой привыкли доверять только своим глазам. Но, наконец, пришло время действия – осмысленного, творческого, спланированного; действия как инструмента ума, вновь представленного миру в скромной небольшой монографии объемом семьдесят две страницы, положившей начало экспериментальной медицине.


Выражение «вновь представленного» имеет особое историческое значение. Выбрав его, Ослер напомнил своим слушателям, что Гален в своих работах приводил врачам примеры собственных экспериментальных изысканий, но они были забыты. Причиной этому послужило то, что описанные им методы не привели к раскрытию истины, поскольку он встроил их в систему умозрительных гипотез, с помощью которых стремился объяснить все сразу. Поэтому никому не приходило в голову, что необходимо проводить дальнейшие исследования. С этой точки зрения, последователи Галена сами являются грубыми нарушителями одной из главных заповедей своего прародителя, его основополагающей рекомендации, что «нужно доверять не книгам по анатомии, а собственным глазам» и полагаться на «свои усердные практические упражнения в искусстве вскрытия». Андреас Везалий и Уильям Гарвей, сокрушившие концепцию Галена, на самом деле были первыми последовательными учениками мастера эксперимента, доктрина которого была до неузнаваемости извращена за столетия ошибочных интерпретаций. К сожалению, Гален был не единственным среди пророков, которых постигла такая несправедливая судьба.

Гарвей вновь представил медикам экспериментальную физиологию, но на этот раз она пришла в мир свободной от спекуляций и телеологии, предоставив врачам возможность «оценивать полученные свидетельства, не выходя за пределы объективных данных». Такой подход демонстрирует, в чем, собственно, заключается суть научного метода познания. В классическом случае исследователь получает некие данные, анализирует их, определяет важные характеристики и выдвигает гипотезу, объясняющую какое-то явление. Затем он тщательно проверяет гипотезу с помощью специально разработанных воспроизводимых экспериментов. А что представляет собой эксперимент? Это не более чем запланированное событие, которое позволяет исследователю проводить наблюдения в контролируемых условиях. Его также можно трактовать просто как беспрепятственное расширение опыта ученого в отсутствии посторонних воздействий, которые могли бы помешать объективной оценке наблюдаемых процессов и явлений.

Проведя ряд соответствующих экспериментов, результаты которых подтвердили выдвинутую гипотезу, исследователь представляет ее миру в форме так называемой теории. Идеальный настоящий ученый, редко встречающийся в наши прагматические дни академической конкуренции, всегда помнит, что истина и суть неопровержимого доказательства неизвестны никому. Поэтому он никогда не выйдет за рамки выводов своей теории: значение самого этого слова по своей этимологии подразумевает всего лишь надежный способ изучения чего-либо. Даже при наличии «доказательств», которые позволяют получить современные исследовательские технологии, она остается, выражаясь словами песни Уильяма С. Гилберта, «несмотря на все соблазны», только теорией, к великой чести беспристрастной науки, не создавшей никаких дополнительных оговорок и предлогов. Не имеют значения ни уверенность, ни убеждения, с которыми теория провозглашается этому миру. Ни один исследователь не осмелится настаивать на достоверности своих выводов, тем не менее это хороший способ для изучения каких-либо явлений и объяснения, каким образом происходят те или иные процессы; метод, который достоин доверия в силу результатов проводимых экспериментов. Только теоретику известна истина; ученый знает только теорию.


Книга De Generatione Animalium («Зарождение животных») вышла в свет, когда ее автору было семьдесят три года. Из подробностей этой публикации известно, что она представляет собой сборник исследований и писем, написанных много лет назад. Похоже, Гарвей не проводил масштабных исследований в последние два десятилетия своей жизни. В 1648 году он оставил свою лондонскую резиденцию и жил со своими братьями: с Элиабом в Роэхэмптоне и с Даниэлем в Ламбете, по-видимому, в то же время он отошел от активной медицинской практики. В июле 1651 года он пожертвовал средства в фонд коллегии врачей для возведения дополнительных этажей на здании, чтобы в нем могли разместиться библиотека, музей и конференц-зал. Стипендиаты в благодарность поставили памятник своему выдающемуся благодетелю. Некоторое время спустя Гарвею предложили пост председателя коллегии врачей, от которого он отказался в силу ухудшения здоровья. Кроме того, с возрастом его стала мучить подагра: для облегчения нестерпимой боли он держал ноги в холодной воде. Стремительный, пылкий маленький исследователь превратился в хрупкого старичка, сгорбившегося над треснувшей деревянной ванной, шевелящего больными пальцами в ледяной воде, чтобы активизировать циркуляцию крови, открытую им для мира четыре десятилетия назад.

Время от времени коллеги писали ему, некоторые из них пытались пробудить его «дисциплинированное любопытство» к изучению новых проблем в физиологии, но он всегда отказывался. Одному из таких корреспондентов он написал в 1655 году: «Слишком длинная теперь повесть лет вызывает непреоборимую усталость и заставляет меня подавлять любое желание исследовать новые нюансы; после долгих трудов мой разум требует мира и тишины, не позволяя мне принимать активное участие в напряженных обсуждениях недавних открытий».

Последние годы прошли в покое. Гарвей наслаждался компанией друзей, которые не замечали в нем ни малейшего признака надменности и самодовольства, которыми переполняются некоторые великие люди с возрастом. Обри пишет: «Ах, мой старый друг доктор Гарвей – я знаю его так хорошо, – он посадил меня рядом, и мы разговаривали два или три часа. Конечно! Если бы он был холодным, надменным, чопорным стариком, как другие напыщенные доктора, он знал бы не больше, чем они». Обри, похоже, был не единственным молодым человеком, приближенным к старому вдовцу: «Я помню, у него жила симпатичная молодая женщина, с которой, как мне кажется, он согревался так же, как король Давид». Преклонный возраст несет с собой свои привилегии, но, похоже, они помогали Гарвею не больше, чем сладкоголосому певцу из Израиля: и девица была прекрасна, и почитала короля, и служила ему; но король не знал ее.

Все, чего хотел правящий монарх медицинских исследований, – закончить свои дни в покое. 24 апреля 1657 года он писал коллеге: «Я не только зрел годами, но и, позволь мне признаться, несколько поизносился. Мне действительно кажется, что я имею право просить о почетной отставке». Вскоре его желание исполнилось. Два месяца спустя, 30 июня, у него случился инсульт, и через несколько часов он умер. Его молодой друг Джон Обри был среди тех, кто нес его гроб к месту захоронения.

В своем предисловии к De Generatione Animalium Уильям Гарвей сформулировал принципы, согласно которым молодые ученые семнадцатого века изучали явления природы. Хотя они оставались последователями древнегреческого учения, они сознавали отсутствие необходимой полноты унаследованного знания. Они считали важным признать, что ошибки свойственны даже самым почитаемым древним авторитетам и их книгам. «Наш главный консультант – сама природа» – провозгласили они своим кредо. Им было недостаточно просто избавиться от старых ограничений, они выстроили новый подход к науке, наиболее точно сформулированный Гарвеем в предисловии к своей последней книге: наука продвигается вперед благодаря интуиции; наука – это тяжелая работа, когда все делается как следует, но тяжелая работа приносит удовольствие, а высшей наградой является открытие; наука оперирует индуктивным рассуждением – на основе отдельных доказанных фактов определяются общие принципы, этот процесс Гарвей описал решительной фразой: «Мы полагаемся на собственные глаза и совершаем восхождение от открытий меньших явлений и процессов к выявлению высших».

Как отмечал Обри, Уильям Гарвей еще при жизни стал свидетелем реализации своей доктрины, по крайней мере, если считать его главной доктриной замкнутый цикл кровообращения. Хотя до применения его концепции в медицине было еще далеко, его открытие сохраняло свою значимость для многих образованных людей. В старости его окружали почет и уважение, а его открытие было признано бессмертным. Но важнейшая часть его учения, выраженная в его описании науки, лишь столетие спустя была понята и принята всеми, а не только избранным авангардом мыслителей семнадцатого века, каждый из которых, как это часто случается, постигал истину независимо от других. Любой из них мог бы подписаться под словами великого ученого из предисловия к книге De Generatione Animalium:


Нашим главным советником должна быть сама природа; путь, проложенный ею, должен стать нашей дорогой. До тех пор, пока мы полагаемся на собственные глаза и совершаем восхождение от открытий меньших явлений и процессов к выявлению высших, мы будем прилежно постигать ее скрытые тайны.


4.  Деликатный хирург. Амбруаз Паре | Врачи. | 6.  Новая медицина. Анатомическая концепция Джованни Морганьи