home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



3. Пробуждение. Андреас Везалий и Ренессанс медицины

Существует несколько сочинений, которые внесли ни с чем не сравнимый вклад в развитие наук, к которым они имеют отношение, а имена их авторов знакомы даже тем, кто не обладает глубокими знаниями в соответствующих областях. Пожалуй, наилучшим примером является работа Чарлза Дарвина «Происхождение видов». Лишь небольшое количество произведений воспринимается как действительно монументальные творения признанных гениев, известных всему миру, таких как Галилео, Ньютон, Фрейд и Эйнштейн. Однако такое отношение к выдающимся шедеврам недальновидно. Следует принимать во внимание факт, что выход в свет единственной публикации, менее известной и менее универсальной по значимости, чем опусы этих неоспоримых авторитетов, приводил к тому, что другие ветви научного знания, которые не считаются такими же важными, как, к примеру, физика и психология, кардинально меняли направление своего развития.

Есть и еще один недостаток такого ограниченного восприятия. Он возникает не столько из-за близорукости, сколько из-за неясного представления о том, как на самом деле осуществляется научный прогресс. Эта специфическая форма интеллектуального астигматизма произрастает из убеждения, что любой значительный шаг вперед возможен только в результате озарения, подобного удару молнии, когда новые знания создаются на пустом месте. В реальности ни одно большое научное открытие не было сделано в одно мгновение; важные концепции вырастают только из ценных предшествующих находок. Для первого предложения этой главы я выбрал глагол «вносить», а не более эффектный «создавать». По сути же, великие ученые представляли свои дары миру, только когда он был готов их получить (хотя иногда брыкался и вопил), в силу культурных изменений, которые привели человечество в ту точку и подготовили такую среду, из которых могло возникнуть озарение в выдающихся умах. Появление каждого столпа науки было предопределено, а предшественники, чья работа определила рождение нового направления, благодаря их находкам и интерпретации информации сделали их открытия просто неизбежными. Итак, знаменитое произведение скорее вносит свой вклад в общее дело, чем создает абсолютно новую концепцию в тот момент, когда один человек смело объявляет, что настало время открыто признать то, о чем другие начали догадываться. Тогда появляется новое видение истины и обретает форму, и все потому, что конкретный исследователь собрался с духом и рискнул сделать решающий шаг, выйдя вперед из шеренги своих собратьев.

Даже менее заметные поворотные точки в науке немногочисленны, хотя и не так редки, как принято считать. Тем не менее их разделяют продолжительные временные интервалы, но, как ни странно, в один год произошли сразу два подобных открытия – одно в астрономии, другое в медицине. Еще более неординарным это удивительное совпадение делают два обстоятельства: во-первых, ученым-астрономом был один из старейших ученых, заслуженный научный авторитет, в то время как плодотворные усилия в медицине принадлежали одному из самых молодых исследователей; во-вторых, они оба получали докторскую степень в одном университете в Падуе. Семидесятилетний Николай Коперник в 1543 году увидел, вероятно, уже на смертном одре, первую печатную копию своего труда De revolutionibus orbium coelestium («О вращениях небесных сфер»), в котором он доказал, что именно Солнце, а не Земля является центром нашей Солнечной системы. Двадцативосьмилетний Андреас Везалий впервые в своей работе De Humani Corporis Fabrica («О строении человеческого тела») точно описал анатомию человека и метод ее изучения, проложив путь для современной научной медицины.

Книга Везалия – это олицетворение слияния науки, технологии и культуры, какого не встретишь, возможно, ни в одном другом произведении. Она появилась как квинтэссенция живительного духа эпохи Возрождения и представляет собой в некотором смысле наивысшее выражение образа мыслей, свойственного тому времени: празднуя возвращение к логике и методам наблюдения древних греков, автор избегает их пристрастия к гипотезам и философским спекуляциям, возрождая лучшие традиции античности и избавляясь от ее ошибок. Особенно ярко это выражено в языке текста, который представляет собой научную редакцию латинского, напоминающего самую точную римскую риторику. Публикация Fabrica, как ее обычно называют, позволила медицине выйти наконец из средневекового мрака, в который ее погрузили разнообразные компиляторы, интерпретаторы и переводчики Галена. Здравый смысл и научная непредвзятость пронизывают суждения автора, воспитанного на лучших произведениях классики, хорошо владеющего языком и знающего литературу двух древних культур, человека, который проникся вновь открытыми для человечества ценностями античности, подарившими Европе эпоху Ренессанса.

Возвращаясь к греческой традиции изучения естественной природы, Fabrica впервые в истории предоставила специалистам техническое средство – точные, великолепно аннотированные иллюстрации, – по которым можно было изучать секреты строения человеческого организма. Ибо, несмотря на литературные достоинства, не текст принес успех этой книге; на самом деле, приведенные в Fabrica описания остаются наименее читаемыми по сравнению с другими великими трактатами, посвященными медицине, и по сей день лишь некоторые фрагменты этой книги переведены на английский язык. Величайшую славу шедевр Везалия заслужил своими иллюстрациями. Выполненные одним из лучших учеников Тициана, они являются живым воплощением анатомии на печатных страницах.

Для художников эпохи Ренессанса был важен не только ракурс изображения, но и составляющие элементы движения – как и почему каждое движение выполняется. Именно стремление постигнуть эту тайну мобильности, шла ли речь о живых объектах или механических, побуждало Леонардо да Винчи на протяжении всей жизни исследовать человеческое тело. Чтобы понять это, достаточно взглянуть на его рисунки. Современная медицина во многом обязана своими знаниями Андреасу Везалию, проделавшему множество вскрытий, но, возможно, еще больше Леонардо, Микеланджело, Тициану, Рафаэлю и всем остальным художникам-гуманистам, кто не жалея времени и титанического труда изображал человеческое тело в движении. Уже в самом названии книги Везалия отражен тот факт, что в ней описывается не статическая анатомия. Писатель и художник выходят за рамки представления формы – они воссоздают движение. Вслед за Галеном Везалий объясняет, каким образом функционируют различные органы человеческого организма. О значении слова fabrica размышлял английский историк медицины Чарльз Сингер в статье, которую он написал для литературного приложения Times в честь четырехсотлетия событий 1543 года.


Его нельзя переводить как «устройство», слово «механизм» также не передает его сути. В классическом использовании оно означает «мастерская ремесленника», в которой что-то происходит или, если смотреть шире, само искусство или ремесло. Это значение отражено в современном немецком Fabrik (фабрика), и даже лучше во французском fabrique, которое описывает и процесс создания, и место, где он происходит. В латинском эпохи Ренессанса слово имеет кинетические ассоциации. Хорошо передает смысл – если пренебречь литературностью выражения – «работает» или «деланье». De Humani Corporis Fabrica, On Man’s Bodily Works («О том, как работает человеческое тело»). Речь всегда идет о «работе» в действии, о живой анатомии, которую Везалий пытался описать и, как следствие, он всегда имел в виду тело в целом – живое тело.


Соответственно, необходимо понимать, что страницы Fabrica – это кульминация совместной работы многих мастеров. Их появление было бы невозможным, если бы художники того времени не могли наблюдать и принимать участие во вскрытии человеческих трупов, и триумф итальянской художественной школы никогда бы не состоялся, не будь анатомов.

Над страницами Fabrica потрудились талантливые мастера и других специальностей. Это полиграфисты с их новыми разработками в области методов печати, и изготовители великолепных деревянных матриц, на которые нарисованные иллюстрации переносились способом, используемым лишь последние семьдесят лет, предшествующие публикации. Для большинства не увлеченных историей науки читателей, важность значения Fabrica состоит в том, что это издание само по себе является шедевром искусства изготовления книг. Печать, иллюстрации, раскладка текста и изобразительного материала – все эти факторы сделали эту публикацию поворотной точкой не только в медицине, но и в истории образования, а также в развитии книгопечатания. Некоторые современные издания приблизились к качеству изготовления Fabrica, но ничего подобного до сих пор так и не сделано; этот фолиант стал эталоном оформления научной литературы. Технология его печати ушла довольно далеко от методов печати его ближайших предшественников и стала образцом для создателей современных учебников.

Итак, публикация Fabrica стала возможной благодаря развитию более совершенных технологий книжного производства и возникновению новых гуманистических философских идей в эпоху Ренессанса. Весьма важную роль сыграло также появление университетов, особенно в Италии.

Смысл слова «университет» определить непросто. Первоначально им называли более или менее организованное сообщество учащихся и учителей. Возникновение данной концепции обычно связывают с академией Платона, которая была названа в честь оливковой рощи Академии, в которой читал свои лекции древнегреческий философ. Огромная библиотека Александрии, основанная в третьем веке до н. э., являлась интеллектуальным центром аналогичного пространства для обучения и преподавания, но гораздо более обширного. Близким по духу явлением было развитие раввинских академий в первые столетия н. э., где были сформулированы принципы талмудического иудаизма и которые положили начало возникновению иешив, или семинарий. Фактически они, возможно, оказали большее влияние на генезис европейских университетов, чем существовавшие ранее учреждения, поскольку иешивы, в отличие от греческих центров обучения, продолжали процветать и в Средние века.

Как бы то ни было, школа, основанная прежде всего для изучения медицины в Салерно в девятом веке, обычно считается первым университетом. Косвенным доказательством влияния иудейских академий является то, что, несмотря на разгул религиозных преследований в те времена, Салерно оставался безопасным интеллектуальным убежищем для еврейских учителей и студентов. Хотя, честно говоря, среди последователей старой медицинской школы Галена было так много арабоговорящих евреев, что у администрации университетов не было особого выбора в этом вопросе, независимо от их пожеланий.

В одиннадцатом и двенадцатом веках, когда арабские рукописи начали переводить на латынь и Европа вновь открыла для себя мудрость греческих ученых, в разных городах появились обучающие центры, на основе которых один за другим начали возникать знаменитые университеты эпохи Ренессанса. Несмотря на различия в организационной структуре и целях их создания, основные функции всех учреждений совпадали: научные исследования, изучение и обсуждение вопросов профессорско-преподавательским составом и студентами, которые собирались из разных уголков страны, а в особенно важных случаях – из всех частей Европы.

Из вышесказанного можно заключить, что тогда в обществе царила известная свобода мысли и отсутствовало определенное гражданство, но в целом дело обстояло не совсем так. С одной стороны, преподавание в университете обычно контролировалось духовенством; в последующем процессу обучения заметно препятствовали различные территориальные конфликты, религиозные войны и иные проявления нетерпимости, свойственные тому периоду. В Италии ситуация была иной. Власти Венецианской республики понимали, что экономическое процветание является следствием свободной торговли, поэтому для защиты интересов государства они обеспечивали безопасность прибывающим иностранцам и поощряли открытие иноземцами предприятий на своей территории. Интеллектуальная свобода – результат просвещенных взглядов общества – принесла свои плоды тогда и стоит на службе западной цивилизации по сей день. Не последнюю роль в этом сыграла своевольная академическая атмосфера университета в Падуе, в котором согласно мудрым законам Венеции учились студенты из всех европейских стран. Именно отсюда началось возрождение и процветание науки в эпоху Ренессанса. Историк медицины Артуро Кастильони так описал этот итальянский город:


В то время, когда неукротимая страсть к учебе, бесконечная любовь к красоте и неиссякаемое стремление к славе одухотворяли все работы итальянских художников и ученых, студенты и преподаватели из всех уголков Европы прибывали в Падую, ставшую центром научных исследований. Здесь астрономы раскрывали тайны звезд, врачи узнавали секреты жизни, математики искали ответы на самые сложные задачи геометрии и алгебры. Коперник, польский астроном, подготовил почву для исследований Галилея; Везалий и Флеминг предварили открытия Гарвея и Мальпиги; итальянец Фракасторо проложил путь современной патологии.


Из всех проявлений гуманизма эпохи Возрождения наиболее очевидным можно назвать возрождение интереса к изучению человеческого тела. Христианство препятствовало таким исследованиям, пренебрегая телесной оболочкой человека в пользу его духовной жизни и удовлетворяясь телеологическими предписаниями Галена. Хотя его Создатель сильно отличался от иудео-христианского Бога, церкви и синагоги были едины в убеждении, что система Галена гораздо лучше согласуется с их догмой, чем любые попытки объективного исследования.

Тем не менее из всего вышесказанного не следует делать вывод, что церковь официально запрещала вскрытие трупов. Когда медицинская школа в Болонье добавила в свою учебную программу рассечение человеческого тела для анатомических демонстраций в 1405 году и Падуя последовал этому примеру в 1429 году, епископы не выразили никакого протеста. Во Франции еще в начале 1345 года врач, известный под именем Гуидо де Виджевано, опубликовал работу, подробно описывающую процесс вскрытия. А в 1482 году папа Сикст IV, который учился в обоих итальянских университетах, пришел на помощь Тюбингенскому университету, издав папскую буллу с разрешением вскрытия трупов при условии, если будет предоставлено разрешение местной духовной канцелярии.

Сотрудничество священников, вероятно, было вызвано не столько пониманием важности медицинской науки, сколько благосклонным отношением к художникам, которые, украшая своими работами церкви, способствовали укреплению репутации духовенства, поскольку в эпоху Возрождения храмы возводились для прославления не только Бога, но и Его служителей. Не прошло и десяти лет после буллы Сикста, как настоятель церкви Санто-Спирито во Флоренции позволил молодому художнику по имени Микеланджело Буонарроти проводить вскрытия.

Итак, художники собирались вокруг столов анатомов и порой ассистировали хирургам, подавая им инструменты для препарирования. Как правило, преподаватели вскрывали тела казненных преступников и использовали их для демонстрации внутреннего строения организма, описанного в разнообразных научных работах. Процесс обучения изображен на иллюстрации, опубликованной в Венеции в 1491 году в сборнике трактатов Fasciculus Medicinae Йоханнеса де Китама. Профессор, взгромоздившись на стул, стоящий на возвышении, монотонно декламирует латинский перевод работ Галена, а в это время внизу невежественный цирюльник-хирург рассекает труп, и едва ли более сведущий помощник показывает части тела не очень-то заинтересованным студентам. Вскрытия, или анатомии, как их называли, проводились один или два раза в год с целью доказать истинность утверждений Галена. Поскольку профессор никогда не спускался со своего магического престола, чтобы взглянуть на демонстрируемые органы, а хирург и его помощник вряд ли понимали, чем именно они занимаются, несколько дней, ежегодно посвящаемые этим упражнениям, были не чем иным, как формальным выполнением учебной программы, которая носила скорее теоретический, чем практический характер. Только художники действительно нуждались в знании анатомии. Для врачей в такой демонстрации не было особой пользы, исключая возможность получить самые общие представления, – все, что им было необходимо, они могли найти в трактатах Галена.


Врачи.

Иллюстрация из сборника трактатов Fasciculus Medicinae Йоханнеса де Китама (Венеция, 1491) с изображением процесса обучения анатомии до опубликования De Humani Corporis Fabrica Андреаса Везалия. Цирюльник-хирург рассекает труп, а его помощник показывает части тела скучающим студентам; профессор, декламирует работу Галена на латыни, никогда не вставая со своего стула. (Факсимиле, любезно предоставленное профессором Томасом Форбесом.)


И все же были отдельные личности, чье любопытство выходило за пределы простого согласия с истинностью утверждений древних авторитетов. Некоторые анатомы начали вскрывать человеческие трупы, чтобы самостоятельно изучить структуру тела. Хотя они продолжали подгонять результаты своих исследований под данные, полученные Галеном, оправдать такие искажения становилось все труднее. К тому же стоит напомнить: были еще художники. Им не было никакого дела до Галена: все, к чему они стремились, – найти forma diuina (божественную форму). Андреа дель Верроккьо, умерший в 1448 году, был, вероятно, первым из тех, кто последовал за такими общепризнанными гениями как Леонардо да Винчи, Альбрехт Дюрер, Микеланджело, Рафаэль и их менее знаменитыми предшественниками Андреа Мантенья и Лукой Синьорелли.

Зигмунд Фрейд описал Леонардо как человека, который проснулся слишком рано в темноте, когда другие еще спали. В том, что они продолжали дремать, Леонардо был виноват, по крайней мере, не меньше, чем они сами, поскольку он не сумел донести свое видение и широко распространить свои знания. Многие материалы из его блокнотов сегодня расшифрованы, но для современников они были по большей части недоступны, исключая его художественные произведения и работу под названием «Трактат о живописи». Но даже это сочинение было опубликовано спустя много лет после его смерти, и лишь некоторые из его современников были знакомы с этой рукописью. Мало того, что он писал свои заметки в обратном направлении, справа налево, он к тому же соединял или, наоборот, разделял части слов произвольно, не придерживаясь никаких правил. Он не пользовался пунктуацией, изображая некоторые буквы алфавита по-своему, при этом применяя уникальную, разработанную лично для себя, систему стенографии. Вдобавок к этим проблемам он имел привычку бросать мысль посередине в одном углу страницы и записывать ее окончание в другом или вообще на отдельной странице. В результате мы столкнулись с посланием медиума, которое похоже на иероглифы, выбитые на розеттском камне. Задача осложнялась из-за особого склада его необыкновенного ума. Некоторые считают его неординарность своеобразной гранью гения, другие его манеру визуализировать мысли в виде изображений вместо выражения ее в словах называют неадекватностью. Ряды последовательно расположенных справа налево изображений украшают некоторые самые значимые из его страниц.

В результате скрытности да Винчи и использования им тайнописи импульс, который он придал изучению анатомии, почувствовали очень немногие его товарищи. В «Трактате о живописи» он дал понять, что планирует опубликовать большую работу по анатомии, но она так и не была написана. Зимой 1510 года он сотрудничал с молодым анатомом Маркантонио делла Торре, но этот проект был прерван смертью врача уже в следующем году. Джорджо Вазари в своем фундаментальном труде «Жизнеописание живописцев» написал, что делла Торре «пролил свет на анатомию, которая до него прозябала почти в полном мраке невежества… В этом ему были чудесным подспорьем талант и труд Леонардо, который изготовил книгу с выполненным с величайшим усердием изображением органов, которые Везалий своими руками вычленил из тел, при этом собственноручно написав текст красной пастелью и сделав аннотации пером». В другом месте Вазари подчеркивает: «Тот, кто преуспеет в чтении заметок Леонардо, будет изумлен, обнаружив, насколько здраво этот божественный дух рассуждает об искусстве, мышцах, нервах и венах, проникая в самую суть вещей».

Похоже, единственным врачом того времени, написавшим в 1527 году о работе по анатомии да Винчи, был Паоло Джовио, который являлся учеником делла Торре:


Чтобы изображать различные суставы и мышцы, как они сгибаются и распрямляются согласно законам природы, он [Леонардо] вскрывал в медицинских школах трупы преступников, не брезгуя этой бесчеловечной и тошнотворной работой. Затем он с высочайшей тщательностью сводил в таблицы все органы до самой мельчайшей вены и соединения костей, чтобы его работа, которой он посвятил столько лет, могла быть напечатана с медных гравюр, как пособие для мастеров искусства.


Трудно оценить, насколько работа Леонардо оказала влияние непосредственно на врачей, поскольку они, возможно, и пошевелились во сне, но, конечно, не многие из них пробудились, пока Андреас Везалий не вытащил их из постели в 1543 году. Мой любимый друг – покойный Кеннет Киле, который был, несомненно, величайшим из исследователей анатомических работ да Винчи, – ценил его выше, чем большинство ученых, называя его «сутью новой творческой анатомии», и писал:


Смерть стала непреодолимым препятствием на пути его успеха в работе с делла Торре. Но движение продолжилось, особенно во Флоренции. Через Андреа дель Сарто Леонардо познакомился с его учеником Россо Фьорентино, который сам планировал анатомический трактат… Еще раз соединение двух умов осуществилось, когда Микеланджело рассматривал сотрудничество с Реальдо Коломбо в будущей работе по анатомии. Эти примеры демонстрируют, как Леонардо взломал твердыню фанатизма и предрассудков, которые похоронили анатомию на многие века; как он подтолкнул к слиянию искусство и науку на основе анатомии; и как он подготовил рождение шедевра Везалия и Калькара. В 1543 году, когда последний был опубликован, он не остался незамеченным и не заслужил осуждений.


Кто заслуживает похвалы, так это профессора и художники, которые после изобретения наборного шрифта около 1450 года начали сотрудничество по производству учебников анатомии. Первым был уже упомянутый ранее Fasciculus Medicinae Китама с несколькими великолепными гравюрами на дереве. В последующие десятилетия появился целый ряд подобных изданий, среди которых две публикации молодого бельгийца, снабженных превосходного качества иллюстрациями, хотя в текстах по-прежнему описывалась античная анатомическая система Галена. Этим бельгийцем был Андреас Везалий, герой нашей истории.

Если когда-либо существовал человек, воплотивший в себе как архаичные, давно изжившие себя, так и самые передовые, прогрессивные черты эпохи Возрождения, то это, несомненно, был Андреас Везалий. По первому образованию он был классицистом, а по складу ума – активным сторонником научных исследований. Тот же бодрящий ветер перемен, который вел великих европейских навигаторов к еще не открытым континентам, начинает наполнять паруса корабля с еще небольшим экипажем ученых на борту. Магелланы и Да Гамы направляли свои пытливые взгляды через моря на восток и на запад; ученые пристально вглядывались в небо и внутрь человеческого тела.

Родившийся 31 декабря 1514 года, Везалий стал пятым в семейной династии выдающихся медиков, бывших либо учеными, либо врачами королевского дома. Имя Андреас он получил в честь своего отца – аптекаря Габсбургов, сначала Маргариты Австрийской, а позже ее племянника императора Священной Римской империи Карла V. Хотя семья проживала в Брюсселе, их родовой дом был в городе Везель в Клеве, откуда и берет свое происхождение имя Везалий.

С самого момента рождения мальчик был подвержен неуловимому влиянию будущей профессии. Окна задней части дома выходили на незаселенный, частично покрытый лесом клин земли, который называли холмом Галлоуз, потому что в самом дальнем его конце располагался небольшой участок, где проводились казни преступников. Тела мертвых злоумышленников оставляли на волю стихий и на съедение птицам, так что у Андреаса было много возможностей, хоть это и было омерзительно, рассмотреть, как выглядят человеческие кости и внутренние органы. Трудно сказать, сыграли свою роль эти естественные анатомические демонстрации или нет, но в поздние годы он вспоминал, что, будучи еще совсем молодым, начал вскрывать мелких полевых животных, таких как крысы, кроты и орешниковые сони, а также случайных бродячих кошек или собак, которым не посчастливилось встретиться на его пути.

Жалко несчастных животных, но и Андреас Везалий заслуживает сочувствия за то, как был использован этот конкретный отрывок его мемуаров. В раннем образце исторического труда, написанного с точки зрения психоанализа, Григорий Зилбург в 1943 году писал о Везалии: «Его ранний интерес к расчленению и вскрытию животных явно представляет собой довольно сложный набор примитивных деструктивных тенденций. Даже в случае, если они направлены на достижение высоких целей, достигнув значительной силы, они в конечном итоге приводят к депрессивным состояниям, которые, в свою очередь, могут стать настолько тяжелыми, что признаются патологией».

Зилбург изложил в таком духе всю историю жизни Везалия, в конечном счете экстраполируя подобные соображения из области разумных дискуссий в хитроумную страну необоснованной глупости. Автор написал немало странных вещей, прежде чем, наконец, искупил свою вину одним блестящим проницательным обобщением.

Закончив обычное для того времени начальное образование, пятнадцатилетний Андреас переехал из Брюсселя в Левен, чтобы учиться там в университете. Сегодня молодой человек пятнадцати лет может показаться слишком юным, но тогда именно в этом возрасте начинали занятия в колледже. Курс обучения в Левене позволял получить степеньась изучению латинского и греческого языков, а также философии и риторики. С самых ранних лет, будучи еще под опекой матери, и на протяжении всей жизни Везалий был очарован классической культурой. (Возможно, именно в Левене он получил начальные знания иврита.) Ко времени окончания курса в университете восемнадцатилетний стипендиат решил продолжить семейную традицию, начав карьеру в медицине. Поскольку в Левене не было хорошей медицинской школы, в августе 1533 года он отправился в Париж.

В отличие от итальянских, парижские университеты были средоточием самой консервативной медицинской доктрины и косных методов обучения. Как кандидат на получение степени бакалавра медицины, Андреас провел первый год, изучая трактаты Гиппократа и работы Галена в компиляции Павла Эгинского и некоторых арабских переводчиков. Второй год был полностью посвящен анатомии Галена, которую преподавали стандартным способом «под руководством» профессора, монотонным, наводящим дремоту голосом читающего латинские тексты. В курсе анатомии, который читал Жак Дюбуа, или, как его иначе называли – Якоб Сильвия, было много неточностей, так как профессор проводил вскрытие собак для иллюстрации фактов, установленных Галеном. В последующие годы Везалий напишет, что он практически ничего не узнал из анатомии человека за годы обучения в Париже. По его словам: «За исключением восьми мышц живота, безжалостно искромсанных и в неправильном порядке, никто… никогда не показал мне ни единой мышцы или какой-нибудь кости, не говоря уже о сети нервов, вен и артерий».

Но юный мятежник не хотел ни тратить свое время, ни хоронить свои таланты. Он был настолько нетерпелив и импульсивен, что не стал скрывать свой опыт в области вскрытий. Поддавшись на уговоры своих товарищей-студентов, уже на третьем по счету вскрытии он взял нож цирюльника-хирурга и выполнил более искусную диссекцию, чем любой из его молодых коллег и даже профессоров могли наблюдать когда-либо. Его опыт самоучки не остался незамеченным. Когда один из его учителей Гюнтер Андернах готовил компиляцию небольшого неопубликованного анатомического трактата Галена, он обратился за помощью к своему, очевидно, самому одаренному студенту. В публикации, которая вышла в результате их общих усилий, Гюнтер описал своего ассистента как «молодое дарование с замечательным знанием медицины, греческого и латинского языков и весьма умелого в искусстве вскрытия». Везалий был не из тех, кто поет дифирамбы недостойным или преуменьшает свои заслуги; он с меньшим пиететом отнесся к своему наставнику, написав несколько лет спустя:


Я глубоко его почитаю и в своих сочинениях всегда называю учителем; но я бы хотел, чтоб мне досталось столько же ударов в жизни, сколько он произвел разрезов на телах людей и животных, за исключением тех, что были сделаны за обеденным столом. И я не думаю, что он обидится, если я скажу, что он, как никто другой, обязан мне за свои знания в анатомии, не считая тех, что есть в книгах Галена, которые являются общим достоянием.


Везалия не удовлетворял скудный материал, доступный для него в тех редких случаях, когда он мог вскрывать человеческие трупы. Он собирал кости из старых разрушенных могил на парижском Кладбище Невинных и вместе с несколькими однокурсниками совершал серии поисковых экспедиций на могильный курган в Монфоконе. Эта мрачная насыпь – невысокий холм – за северной стеной города, где находилась, говоря словами одного писателя, «лучшая виселица королевства». Там был построен большой склеп, украшенный шестнадцатью каменными колоннами более девяти метров в высоту, соединенными деревянными балками. Трупы преступников, казненных в разных частях Парижа, свозили в это место и подвешивали на балках, где они болтались до тех пор, пока не разлагались настолько, что их убирали в хранилище. Это было не очень приятное место. Современная бродячая собака – симпатичный песик по сравнению со свирепыми клыкастыми мародерами, слоняющимися по кургану, и студентам часто приходилось вступать в опасные состязания с ними и вездесущими воронами за остатки разлагающейся селезенки или небольшой части почки.

В отношении этих событий Зилбург также не мог не высказаться. Обсуждая участие Везалия в этих жутковатых приключениях и подчеркивая его лидерство, биограф ученого находит в них признаки того, что он был «пленником своих некрофильных и копрофильных наклонностей» и вообще был молчаливым, меланхоличным, непредсказуемым, угрюмым, душевно больным человеком».

Разумеется, все это может быть правдой; но в результате серьезных исследований свидетельств жизни Везалия не удалось обнаружить никаких сколько-нибудь заслуживающих доверия документальных подтверждений, оправдывающих такие определения. Легче восстановить витраж по нескольким осколкам, чем оценить личность по методам исследования научного материала, особенно учитывая недостаток информации, связанный с давностью событий.

Однако, несмотря на всю психоделическую болтовню, когда Зилбург придерживался проверенных фактов, его посещали некоторые очень красноречивые озарения, и, в конце концов, он смог представить образ Андреаса Везалия в нескольких предложениях, отражающих все, что этот человек олицетворял в зарождающемся мире медицинской науки:


В своей увлеченности [анатомией] он пошел дальше своих учителей Сильвия и Гюнтера. В возрасте четырнадцати лет эта страсть заставляла его вскрывать кошек и крыс. А в семнадцать-восемнадцать лет, повинуясь ее зову, он поднялся с ученической скамьи, отринув скучную декламацию работы Галена, перед лицом профессоров и нескольких сотен студентов вырвал нож из руки цирюльника и самостоятельно провел вскрытие трупа собственным смелым экспериментальным способом. В течение одиннадцати-двенадцати лет Везалий работал, влекомый этим мощным драйвом, для которого он нашел столь счастливое применение, почти полностью преобразуя примитивные, инфантильные, садистские наклонности в наивысшие профессиональные устремления; ни скептицизм друзей, ни открытая враждебность коллег и учителей, казалось, не могли удержать его на пути к своей цели. Он победил саму смерть, потому что, вскрывая и изучая мертвые разлагающиеся тела, он читал тайны жизнедеятельности живого человеческого организма. Кажется, в то время он действительно был одержим, как будто все, чего он хотел получить от жизни, – это осуществить свою единственную мечту.


Таким предстает перед нами Везалий. Здесь психиатру, который в большинстве других случаев вышел за границы имеющихся в его распоряжении доказательств, удалось ухватить самую суть индивидуальности ученого. Везалий был выдающейся личностью; легенды о нем слагали уже при его жизни, а все известные биографические данные подвергали тщательной проверке. Многие высоко ценят его ни с чем не сравнимые достижения, но есть и такие, кто обвиняет его в плагиате. Его целеустремленность подчеркивают так же часто, как его непостоянство, а количество страниц, посвященных его страсти к спорам (в этом он был похож на Галена), почти не уступает тем, что описывают его уважительное отношение даже к тем современникам, которых он мог бы по праву упрекнуть в некомпетентности. Но в целом, известно вполне достаточно, чтобы составить портрет Андреаса Везалия, хотя в оценке его заслуг и преданности науке мнения расходятся. По крайней мере, таким его образ сохранился в анналах медицины.

Везалию не суждено было задержаться в Париже и получить медицинскую степень. Через три года после его поступления в университет между Францией и императором Священной Римской империи Карлом V разразилась война, и ему пришлось вернуться на родину в империю. В 1536 году он был зачислен в медицинскую школу университета в Левене с зачетом предметов, сданных в Париже, и весной 1537 года ему присвоили степень бакалавра медицины. Его интерес к анатомии не ослабевал, как и его рвение в добыче образцов для изучения. Свой энтузиазм и готовность рисковать ради достижения цели Везалий ярко описал в истории про то, как он получил свой первый шарнирный скелет, соврав местным властям, что привез свое сокровище домой из Парижа. Джемма, которую он упомянул в своем рассказе, – это Гемма Фризиус, позже ставшая известным математиком и астрономом:


Прогуливаясь в поисках костей в том месте, куда, к большому удобству студентов, отовсюду привозили тела всех казненных, я наткнулся на высохший труп… Кости были абсолютно голыми и удерживались вместе только за счет связок, от мышц сохранились лишь небольшие части в местах их прикрепления к скелету… С помощью Геммы я вскарабкался на столб и потянул за бедренную кость; вслед за ней сдвинулись лопатки вместе с руками и кистями, хотя пальцев на одной из них, обеих коленных чашечек и одной из ступней не было. После того как мне удалось тайно в несколько приемов перенести ноги и руки домой (голову со всем туловищем я оставил на потом), вечером я решился выйти из города, чтобы забрать грудную клетку, которая висела на прочной цепи. Я горел таким сильным желанием… что не побоялся вырвать у ночи то, чего так жаждал… На следующий день я принес кости по частям домой через другие городские ворота… и составил скелет, который хранится в Левене в доме моего дорогого старого друга Гисберта Карбо.


Некоторое время спустя Везалий понял, что напрасно подвергал себя опасности. Когда он хотел получить труп для вскрытия, чего в Левене не случалось уже восемнадцать лет, ему пришел на помощь бургомистр города. Мы можем предположить, что до этого момента Везалий проводил вскрытия с обычными для того времени целями: чтобы собственными глазами убедиться в правильности учения Галена. Эта гипотеза подтверждается тем фактом, что его дипломная работа была парафразом книги арабского врача Рази.

О событиях жизни Везалия после получения степени известно немного. Мы знаем, что он уехал в Базель, где опубликовал второе издание своего парафраза работы Рази в компании Ruprecht Winter. Вероятно, под впечатлением от недолгого пребывания в швейцарском городе, который был в то время ведущим европейским центром книгоиздательства, он задумал серьезный проект, результатом которого в 1543 году стал его всемирно известный шедевр.

После выхода второго издания парафраза новоиспеченный бакалавр медицины отправился в Венецию, чтобы найти художника, который мог бы помочь ему сделать рисунки для гравюр на дереве с изображением серии запланированных им вскрытий. Вскоре он познакомился, возможно, через Тициана, со своим будущим другом бельгийцем Яном Стефаном ван Калькаром. Одновременно он изучал клиническую медицину, чтобы получить докторскую степень в Падуе. Университет располагался всего лишь в двадцати милях от Венеции, где Везалий проходил практическое обучение в больнице и в декабре 1537 года предстал перед экзаменаторами. Факультет Падуи не только присвоил ему степень доктора медицины с наивысшей оценкой, но на следующий же день назначил его профессором хирургии и анатомии с зарплатой сорок флоринов в год. Хотя в обязанности нового профессора входило чтение лекций по анатомии, его должность не считалась очень престижной по сравнению с положением других преподавателей медицины, чьи зарплаты были в несколько раз выше, чем у двадцатитрехлетнего новичка.

Прогрессивная образовательная политика университета Падуи позволяла членам факультета вводить разумные нововведения в методы обучения. Везалий немедленно воспользовался этой привилегией. Прямо в день своего назначения, 6 декабря, он провел серию вскрытий трупов, в которых сам исполнил все три роли: хирурга, демонстратора и лектора. После такого стремительного начала он быстро сформировал своеобразный педагогический стиль, благодаря которому стал популярным среди студентов: он лично препарировал трупы, параллельно давая разъяснения и иллюстрируя учебный материал на подвешенном рядом со столом скелете. В качестве средства ориентации он рисовал очертания костей на поверхности кожи до того, как произвести вскрытие трупа. Везалий составил большие схемы для демонстрации анатомии и всего того, что было известно о функциях органов. Он проводил вскрытия для демонстрации живых органов, а иногда вивисекцию мелких животных для сравнения их анатомии с человеческой. Таким образом, преподавание было многоплановым, включая объяснение физиологии, коррелирующее со строением скелета, и формируя цельную картину, которая фиксировалась в памяти с помощью схем и диаграмм.

На основе этих вскрытий в течение нескольких первых месяцев в сотрудничестве с Калькаром он изготовил шесть анатомических гравюр. Каждая из них состояла из центрального рисунка со сносками в виде букв и сопроводительным текстом по бокам страницы. В апреле 1538 года под заголовком Tabulae Anatomicae Sex («Шесть анатомических таблиц») были опубликованы эти шесть диаграмм, предвосхитив появление знаменитой Fabrica.

Tabulae – это серия гравюр, выполненных на деревянных досках размером 48,36x34,29 см. Три из них – изображения скелета, выполненные Калькаром, а остальные – собственные иллюстрации Везалия, демонстрирующие три основных системы кровообращения: артериальную, венозную и портальную. Хотя Везалий по-прежнему продолжал подстраивать собственные наблюдения под данные, приведенные в трактатах Галена, в его работах появились признаки того, что он убежден в наличии некоторых ошибок в утверждениях предшественника; например, он указывает на несоответствия между данным Галеном описанием определенных костей и его наблюдениями. Но о степени его неизбывного доверия к старым описаниям можно судить по тому факту, что он изобразил на одной из пластин несуществующую rete mirabile (чудесную сеть), спиральные сосуды, которые Гален якобы обнаружил у основания мозга.

Tabulae была переходной работой. Хотя во всех основных моментах она представляла собой экспозицию анатомии и физиологии в соответствии с учением Галена, это была первая попытка преподавателя медицины создать учебное руководство такой точности и качества. Самое важное то, что в Tabulae Anatomicae Sex уже присутствуют первые неуверенные намеки на будущие величайшие заслуги автора перед наукой – освобождение анатомии от ига авторитетов. Следующий небольшой шаг вперед Везалий сделал спустя месяц, когда опубликовал пересмотренное издание работы, которую два года назад он помогал подготовить Гюнтеру из Андернаха. Эта новая книга содержала поправки к нескольким второстепенным концепциям Галена.

Обе публикации Везалия были встречены с энтузиазмом, но еще более популярными были его лекции. Студенты толпились в амфитеатре, чтобы увидеть своими глазами новый метод обучения анатомии и рассказать о нем в других итальянских городах. По приглашению болонских студентов в январе 1540 года он провел серию анатомических демонстраций в этом городе. В течение нескольких недель он утолял страстное желание учащихся посетить его лекции, благодаря которым он стал знаменитым.

В жизни многих революционеров наступает момент, когда необходимо сделать смелое публичное заявление. Благодаря слову или поступку, согласно плану или по наитию, новый принцип, который до этого был бесформенным зародышем, неожиданно обретает вполне конкретные очертания. И с этого момента новая струя набирает силу, толкая своего создателя вперед, иногда с такой скоростью, что он теряет контроль. При счастливом стечении обстоятельств и наличии сторонников только что провозглашенный принцип становится движением и доктриной, начиная самостоятельную активную жизнь, в политике часто короткую и, в конечном итоге, несущественную; в науке же, как правило, становясь предвестником нового видения в истории идей.

Момент решимости для Андреаса Везалия наступил во время его краткого пребывания в Болонье. По предварительной договоренности он должен был провести серию анатомических демонстраций под руководством лектора некоего Маттео Корти, истового галениста. Различия в их отношении к вскрытию олицетворяло несоответствие философских взглядов двух ученых, а в действительности, – между Средневековьем и Возрождением. Болонский профессор не видел никакого смысла в исследовании мертвого человеческого тела, поскольку единственная цель, которой могли послужить такие отвратительные изыскания, заключалась в том, чтобы подтвердить справедливость данных, уже приведенных в книгах Галена. Его гость, с другой стороны, в своих лекциях и в Tabulae дал ясно понять, что единственным истинным учебником он считает «книгу человеческого тела, которая не может лгать». На самой последней лекции в Падуе Везалий подчеркнул необходимость интеллектуальной независимости в изучении анатомии. К тому моменту он уже указывал несколько ошибок Галена, которые можно продемонстрировать в аудитории. Он сделал несколько осторожных замечаний, выразив скептическое отношение к учению Галена и надежду, как он выразился позже в Fabrica, что некоторые из его наиболее прогрессивных учеников, «побуждаемых любовью к истине, [в будущем] постепенно откажутся от таких [отсталых] взглядов, отбросят эмоции и начнут доверять своему непредвзятому взгляду и здравому смыслу, а не трудам Галена. И тогда не рабская вера в результаты исследований других или в утверждения заслуженных ученых, а факты охотно заговорят… со своими друзьями». Своими сомнениями и скептицизмом он подтвердил самый главный принцип, который сам Гален и «гиппократики» привнесли в науку: свидетельства собственных органов чувств являются самым верным путем к правде. Самое важное послание древних греков, возведенных в ранг богов в деле преподавания и воспитания, гласящее о необходимости интеллектуальной свободы, кануло в Лету неуслышанным. Везалий, как и Коперник, провозгласили его вновь. Истинные гуманисты почитали греков не в силу рабской преданности, а за непреходящую ценность их наследия.


Врачи.

Хотя некоторые пропорции изображения явно нарушены, эта картина из Fabrica, приписываемая Яну Стефану ван Калькару, была любимым портретом Везалия. Он запечатлен во время выполнения вскрытия руки. Фотография сделана Уильямом Б. Картером с копии Fabrica, принадлежащей Харви Кушингу. (Любезно предоставлена Йельской медицинской исторической библиотекой.)


Демонстрации в Болонье были одобрены духовенством и проходили в церкви Святого Франциска. Четыре яруса сидений располагались вокруг стола для вскрытия таким образом, чтобы ни одному из двухсот зрителей ничто не мешало наблюдать за процессом. Демонстрация Везалия началась утром 15 января, после завершения цикла из пяти лекций Корти, во время которых он использовал средневековый трактат, ссылаясь на работы Галена при необходимости внести какие-либо исправления или уточнения. Те, кто подобно Корти считал, что Везалий проводит препарирование трупов только для подтверждения лекционного материала, оказались не готовы к тому, что произошло. Студенты, конечно, по слухам догадывались, чего им следует ожидать, именно поэтому они и пригласили своего гостя-анатома. Их возбужденное ожидание витало в воздухе, хотя, по-видимому, не разделялось профессорами, сидящими на скамейках рядом с ними.

Везалий не разочаровал их. В течение следующих нескольких недель Везалий обнаружил новые несоответствия между внутренним строением человека и данными древнего трактата и впервые начал задумываться над тем, что эти различия могли быть вызваны чем-то большим, чем простые ошибки препарирования или неправильная интерпретация. При сравнении скелетов человека и обезьяны он заметил костную структуру в позвоночнике антропоида, которой не было у человека; эта структура являлась широко известным основополагающим элементом анатомии Галена, и Везалию впервые пришло в голову, что великий грек никогда не вскрывал человеческого тела. Когда для препарирования доставили шесть собак и других мелких зверюшек, он смог идентифицировать некоторые другие органы, присутствующие только в телах животных. И истина озарила Везалия. Тот, кто раньше так боготворил Галена, что иногда скрывал от учеников свои противоречащие описаниям древнего ученого открытия, полагая, что дело в собственных заблуждениях, теперь осознал правду. Когда однажды утром Везалий показал своей болонский аудитории настоящее место прикрепления брюшной мышцы, негодующий Корти, уязвленный самонадеянностью молодого человека, встал, чтобы, обратившись к непререкаемому авторитету Галена, опровергнуть его. Везалий не колебался. Смело и однозначно он заявил, что всякий раз, когда его утверждение не совпадает с данными древнегреческого трактата, он – Андреас Везалий – может доказать, что истина на его стороне, а Гален ошибался. Студенты выразили свое одобрение. Однако некоторые из старших преподавателей вышли из зала, подобно группе протестующих делегатов ООН. Они повернулись спиной к будущему.

Но факты были очевидны, стоило только посмотреть на них более внимательно. Восхищенные студенты, даже наименее доверчивые из них, больше не могли пренебрегать истиной, открытой для них несколькими умелыми движениями ножа.

Тот факт, что Гален черпал знания анатомии, препарируя животных, стал очевидным. Кроме Джакомо Беренгарио да Карпи, профессора анатомии из Болоньи, утверждавшего, что он провел вскрытие сотен тел, и опубликовавшего в 1521 году работу, которая содержала скорее схематические диаграммы, чем детализированные иллюстрации, никто никогда не создавал медицинского трактата на базе данных препарирования человеческого тела. За исключением сведений, полученных в результате вскрытия собак, обезьян и кто знает кого еще, анатомия человека была неизведанной территорией, ожидающей исследователя, знающего как использовать свои глаза и скальпель, чтобы раскрыть ее тайны. Более того, Искусство, как называли медицину древние греки, не могло продвинуться вперед ни на йоту, до тех пор, пока не разрешена загадка внутреннего строения человеческого организма. Чопорные профессора старой школы все еще верили в то, что все необходимые знания им сообщили комментаторы трактатов Галена; Везалий и раньше не был уверен в этом, а теперь он понял, что все это было обманом.

Вернувшись в Падую, он всерьез приступил к созданию своего великого труда. Калькар делал рисунки во время вскрытий, проводимых Везалием, который разоблачал одну ошибку Галена за другой. Молодые люди обсуждали их, составляли схемы и делали записи. В целом, они выявили более двухсот неточностей. Некоторые из самых сакральных элементов учения Галена не были обнаружены в телах людей, среди них жемчужина в диадеме средневековой медицинской теории – rete mirabile (чудесная сеть).

Исследования проводились в сотрудничестве с администрацией Падуи, которая не препятствовала передаче тел мертвых преступников неутомимому бельгийскому профессору и даже откладывала казни до тех пор, пока ему не понадобится новый объект для вскрытия. Когда Калькар полностью закончил оформление иллюстраций, Везалий приступил к описанию. В своей работе, обращаясь к своей потенциальной аудитории, он подчеркивал, что очень важно проверять его заявления, самостоятельно выполняя препарирование трупов, и давал четкие инструкции для каждой части тела. Следует проводить рассечение одной и той же структуры в разных телах, рекомендовал он, чтобы исключить индивидуальные особенности и убедиться в достоверности приведенных им данных. Ни один из признанных авторитетов не должен быть священным, включая самого Везалия, который сегодня объявил всему миру, что Галена «обманули его обезьяны». Ни обезьянам, ни поколениям компиляторов и переводчиков, ни даже самому древнему греку больше не позволялось обманывать кого-либо.

До этого момента Везалий проявлял большое уважение к заслугам Галена. Без устали изучая оригинальные греческие тексты, он испытывал трепет перед экспериментальными методами своего выдающегося предшественника, который, несомненно, послужил серьезным стимулом для его исследовательского энтузиазма. Но к тому времени, когда Везалий закончил сбор материала для Fabrica, он открыто выразил свое презрительное отношение к деградации, которой подверглась греческая наука, и к врачебной практике своих современников, называющих себя учениками Галена:


После нашествия готов, оставивших в руинах все ранее процветавшие и надлежащим образом практикуемые науки, более модные врачи… стали стыдиться работать руками и делегировали рабам заботы, в которых, по их мнению, нуждались их пациенты… Приготовление пищи для больного они оставили медсестрам; составление лекарств – аптекарям; хирургические операции – цирюльникам…

Прискорбное расчленение искусства исцеления применяется в наших школах, и сегодня в моде отвратительная методика, когда один человек проводит вскрытие человеческого тела, а другой занимается описанием органов. Лекторы восседают на вершине кафедры, как галки, и высокомерно разглагольствуют о вещах, которых никогда не видели, но помнят из книг, написанных другими, или читают тексты, лежащие перед их глазами… Таким образом, весь процесс обучения организован неправильно, дни проходят впустую в обсуждении абсурдных вопросов; и в этой путанице учащийся увидит меньше, чем мясник в своей лавке может показать врачу.


Сам фронтиспис Fabrica провозглашает новый авторский метод обучения. Ни на одной другой странице книги невозможно найти более решительного заявления, чем то, что написано на этом живописном шедевре, приписываемом Калькару. Каждый ученик, который увидит это, будет поражен отличием этой картины от сцены, изображенной в работе Кетама 1491 года. В статье, написанной в 1943 году в честь четырехсотлетия публикации Fabrica, философ Чикагского университета Макс Фиш назвал фронтиспис «манифестом реформы системы образования». На гравюре сам профессор препарирует открытый труп (на самом деле это одно из немногих женских тел, которое он смог получить) в присутствии толпы наблюдателей. Здесь мы видим публичную анатомическую демонстрацию. Скелет подвешен рядом для ориентации, а мелкие животные подготовлены для изучения. Присутствуют зрители разных возрастов, и не стоит упускать из виду тот факт, что некоторые из них являются представителями духовенства. На несколько уровней выше Везалия стоит молодой художник, делающий наброски сцены в блокнот, – это Ян Стефан ван Калькар.


Врачи.

Везалий. Рельеф у здания Медицинского факультета, Париж


Врачи.

Один из «мускулистых парней» Везалия. Буквы на иллюстрации соответствуют индексу, указанному на лицевой странице, который устанавливает последовательность поясняющих ссылок. (Факсимиле, любезно предоставленное профессором Томасом Форбесом.)


Репродукция этого фронтисписа висит в моем хирургическом кабинете. Рядом с ней на стене находятся два других изумительных творения Калькара, так называемые «мускулистые парни». На них изображен наружный мышечный слой тела. Каждая из фигур показана в движении; каждая мышца очерчена так, словно она находится в действии прямо сейчас. Мы наблюдаем за движением, за работой. Как бы подчеркивая исполненную жизни сущность анатомии, фоном для «мускулистых парней» служат реальные пейзажи. Если их разместить рядом друг с другом в правильной последовательности, можно увидеть непрерывную картину изображения Эуганских холмов, расположенных на юго-западе Падуи. Здесь мы имеем дело с реальным человеческим телом. Анатомия начинается именно с этой книги, так же как и вся современная научная медицина.

Если гравюры Fabrica – шедевр точности и мастерства, то сопроводительный текст – это триумф педагогического таланта своей эпохи. Несмотря на временами излишнее многословие, в целом стиль Везалия обращаться непосредственно к читателю в легкой разговорной манере и превосходная организация материала компенсируют некоторую туманность изложения и свидетельствуют о том, что автор прекрасно понимал потребности своих учеников. Хотя повествование несколько утомительно по сравнению с более размеренной прозой современных учебников, элегантность риторики Fabrica и грамматическая корректность латыни делают работу Везалия большим шагом вперед по сравнению с предшествующими медицинскими изданиями. Т. Р. Линд, известный переводчик работ Везалия, отмечал, что «стиль его латыни представляет собой один из лучших образцов, созданных мыслителями эпохи Возрождения». Отсутствие четких формулировок и изобилие путаных отступлений – такие приемы использовали составители опубликованных раньше медицинских пособий, чтобы завуалировать свое невежество. (Время от времени Везалий позволял себе рассказать в качестве иллюстрации анекдот, например, про «хитрого испанца», который по частям проглотил ожерелье проститутки, когда она крепко спала после соития. Эта история доказывала, что выход из желудка больше, чем утверждал Гален. «Она не снимала дорогое украшение с шеи даже в постели, чтобы его не украли. Испанец, жадно глядя на ожерелье, которое могло восполнить его затраты на услуги проститутки, занялся с ней страстным сексом, чтобы она, утомившись, погрузилась в приятный сон: после этого он расстегнул ожерелье и проглотил жемчужины одну за другой, затем крест с застежкой, не оставив и следа после своей кражи. Откуда можно сделать вывод, что нижнее отверстие желудка, даже если оно меньше верхнего, обладает размерами, которые позволяют иногда пропускать достаточно крупные объекты.)

В работе Fabrica («О строении человеческого тела») Везалий уделил огромное внимание подробному изложению материала и обстоятельным примечаниям, содержащим исчерпывающую информацию по каждой скрупулезно выполненной иллюстрации. Впервые в истории медицины были представлены анатомические рисунки такой точности и учебник, все структурные части которого были так удачно интегрированы друг с другом. Книга является идеальным сочетанием научного материала и великолепных детализированных иллюстраций. Везалий рекомендует своим читателям самостоятельно проводить вскрытия и дает обстоятельные инструкции по препарированию. Как это ни парадоксально, но необъятная эрудиция и практически трехмерное представление анатомического строения человека в этой книге позволяет овладеть предметом, не прибегая к этим советам.

Андреас Везалий знал, что его Fabrica станет одной из важнейших поворотных точек в эволюции идей. Стремительный темп подготовки публикации, настойчивое внимание к каждой детали исполнения, взыскательное отношение при выборе художника и мастеров печати, тщательный личный контроль на всех этапах окончательного изготовления являются яркими доказательствами его уверенности в том, что он готовит ценнейший дар миру науки. Везалий осознавал, что на страницах своей книги он выставляет на всеобщее обозрение и суд любого критика или недоброжелателя не только внутренности трупа, но и свои представления об анатомии человека. В двадцать восемь лет он делал рискованную ставку на собственное будущее.

Подвергая такой опасности всю свою карьеру, Везалий, естественно, проявлял высочайшую требовательность к квалификации мастеров, которые должны были помочь ему в процессе производства. Самые лучшие резчики по дереву были найдены в Венеции, одному из них он и доверил изготовление своих драгоценных иллюстраций. Хотя нам неизвестно имя этого человека, но мы можем оценить его талант по качеству гравюр, которые вплоть до конца двадцатого века находились в относительно хорошем состоянии. В конце концов, человек уничтожил то, что не смогло разрушить время: сохранившиеся доски были уничтожены вместе с библиотекой Мюнхенского университета во время авиационного налета 16 июля 1944 года.

К августу 1542 года вся подготовка к публикации была завершена. Из опыта сотрудничества с превосходными типографиями в Базеле Везалий знал, что ему следует отправиться в этот город, в издательство Иоганна Опорина. После тщательной упаковки и маркировки гравюр он составил подробные письменные инструкции, и длинное опасное путешествие на спинах мулов через Альпы началось. Вскоре Везалий последовал за ними и оставался в Базеле до тех пор, пока его не удовлетворили точность и интенсивность процесса изготовления книги. За время пребывания там Везалий и будущие поколения стали счастливыми бенефициарами одного происшествия местного значения. Казнили двоеженца, который убил свою первую жену, чтобы упростить свое семейное положение. Как только палач снял веревку с раздувшейся шеи злоумышленника, труп был предоставлен гостю-анатому для публичного вскрытия и последующего изготовления скелета. Части этого костлявого сувенира от разрушителя семейной гармонии можно и сегодня увидеть в анатомическом институте университета в Базеле.

В июне 1543 года работа над Fabrica была завершена. Когда книга поступила в продажу в августе, – 663 страницы формата фолио[4], включая одиннадцать больших гравюр и почти триста других иллюстраций, – она сразу была признана эпохальным событием в искусстве книгопечатания. Даже самые суровые критики не могли не восхищаться мастерством исполнения издания, которое они немедленно поспешили изучить.

Текст под названием De Humani Corporis Fabrica Libri Septem был опубликован в семи книгах в следующем порядке: кости, мышцы, кровеносные сосуды, нервы, репродуктивные органы и органы брюшной полости, органы грудной клетки, головной мозг. На иллюстрации, помещенной на первой странице, перед нами предстает автор во время препарирования самого хитроумного подвижного творения природы – человеческой руки. Несмотря на некоторую непонятную диспропорцию изображения, Везалий считал, что этот образ обладает наибольшим сходством с оригиналом. Это единственный аутентичный портрет Везалия. Одну копию серии книг он подарил императору Священной Римской империи Карлу V, которому и посвятил это издание.

Желая иметь «шпаргалку» для использования в аудитории, Везалий подготовил конспект, который назвал Epitome («Краткое изложение»). Опубликовав эту работу одновременно с Fabrica, автор считал ее путеводителем, или «маршрутом», к основному изданию. Несмотря на то что Epitome было написано на латыни, уже две недели спустя оно вышло в немецком переводе, что еще больше увеличило доступность этого недорогого превосходного концентрата мысли, особенно для цирюльников-хирургов. Автор посвятил его наследнику императора, который позже стал Филиппом II, королем Испании, собравшим злополучную Непобедимую армаду.

Большинство современников Везалия, прочитав Fabrica и познакомившись с его открытиями, поверили ему; приведенные в книге данные нашли подтверждение в реальности, и врачи «охотно делились информацией со своими друзьями», выстраивая новую доктрину медицины. Однако консерваторы не собирались отступать. Некоторые из них поносили Везалия, другие пытались вдохнуть новую жизнь в умирающее учение Галена, объясняя его ошибки тем, что анатомия людей изменилась со времен древнегреческого ученого в результате общей деградации человеческого вида. Их ухищрения не могли предотвратить неумолимое распространение новых представлений об анатомии человека, но они глубоко ранили автора книги. Наиболее болезненными для Везалия были агрессивные выпады его старого парижского учителя Якоба Сильвиуса, который весьма истерично осуждал своего бывшего ученика, возможно, потому, что видел, как презрительно тот относится к знаниям, которые получил в Париже. После восьми лет яростной критики семидесятидвухлетний профессор направил весь свой гнев на создание книги с не очень деликатным названием «Опровержение клеветы сумасшедшего на работы Гиппократа и Галена», опубликованной в 1551 году. Работа имела целью разоблачение, говоря словами автора, «неправедной скверны» «того дерзкого и невежественного очернителя, который вероломно атаковал своих учителей жестокими наветами». Хотя Везалий и сам, безусловно, был большим мастером, когда дело касалось оскорблений, но он был ошеломлен яростью риторики Сильвиуса, который нарушил все границы приличия, даже если учесть, что тот век славился скандальными баталиями ученых. Вот несколько выдержек из заключительных строк книги:


Было бы легче вычистить авгиевы конюшни, чем избавиться хотя бы от самой ужасной лжи из этой смеси наворованных идей и отвратительной клеветы…

Я умоляю Его Императорское величество наказать по всей строгости, какой заслуживает это чудовище, рожденное и воспитанное в его доме, этот худший образчик невежества, неблагодарности, высокомерия и непочтительности, усмирить его, чтобы он не мог отравить остальную Европу своим тлетворным дыханием. Он уже заразил некоторых французов, немцев и итальянцев своими мертвящими испарениями, но только тех, кто не знает анатомии и других разделов медицины…

Верные сыновья Асклепия, французы, немцы и итальянцы, я заклинаю вас прийти ко мне на помощь и стать новобранцами для защиты ваших учителей, которая может им понадобиться в будущем, поскольку сам я уже слишком утомлен годами и трудами. Если эта Гидра отрастит новую голову, уничтожьте ее немедленно; разорвите и растопчите эту химеру чудовищных размеров, это пошлое месиво из мерзости и нечистот; его работа совершенно недостойна вашего внимания, поэтому предайте ее огню.


Такие нападки производили разное впечатление на тех, кто их читал: некоторые отвернулись от учения Везалия, другие, напротив, стали его убежденными сторонниками, понимая отчаяние Сильвиуса и его единомышленников-реакционеров. Но Везалий, у которого критика всегда вызывала раздражение, начал сознавать, что принципиальные разногласия превращаются в обычные интриги. И он не ошибался. Вернувшись в Падую, его бывший помощник Реалдо Коломбо, преподававший в его отсутствие тем самым студентам, которые поступили в эту медицинскую школу, чтобы обучаться у знаменитого бельгийца, отнесся с пренебрежением к научному новаторству Fabrica и высмеял автора работы. Коллегиальность в те дни, как и сегодня, в реальности часто противоречила значению этого слова.

Хотя от хора недоброжелателей не было никаких неприятностей, кроме шума, Везалий больше не мог выносить такую ситуацию. Представляя миру истину во всем ее блеске, он провел свое последнее публичное вскрытие в Падуе в декабре 1543 года, препарировав тело, по словам ученого, «красивой проститутки, которое студенты достали из могилы у церкви Сан-Антонио». Вскоре после этого он совершил драматический жест, символизировавший его отвращение к ненавистным распрям, в которые его втянули: он собрал все свои заметки и рукописи в большую кучу и поднес к ней факел. Его бесценная аннотация к работам Галена, заметки для будущих публикаций в области медицины и хирургии и парафраз Рази – все погибло в огне.

Но то, что на первый взгляд казалось эмоциональным всплеском отверженного пророка, на самом деле было вполне обдуманным поступком; видимо, он хотел быть абсолютно уверен в том, что уничтожает все, что могло бы послужить соблазном остаться в Падуе, – он сжигал все мосты к возвращению. Везалий принял самое важное решение в жизни – стать клиническим врачом – и отрезал себе все пути к отступлению. Он уже ответил согласием на предложение Карла V служить врачом при императорском дворе и не планировал в будущем возвращаться к научным исследованиям.

Все литературные работы, посвященные Везалию, изобилуют рассуждениями о том, почему ученый оставил Падую и стал практикующим врачом. Некоторые изображают его отъезд как бегство в порыве гнева, как импульсивный, злобный поступок в состоянии, близком к настроению парня, который отрезал себе нос, чтобы досадить лицу: «Я покажу вам, негодяи, уеду и буду хандрить». Зилбургу этот эпизод, со всей его «внезапностью» и «напряженностью», доставил немалое удовольствие. Игнорируя наличие многих известных друзей Везалия, публичный характер его работы, готовность ученого ездить по разным городам для распространения своей доктрины и его популярность среди студентов, он пишет: «Такие затворники редко меняют свой образ жизни, но если они решаются на подобный шаг, то делают это импульсивно, агрессивно, разрушительно».

Те авторы (а Зилбург – лишь один из многих, которые объясняют решение Везалия его озлобленностью, разочарованием или психопатологией), кажутся мне виновными в грехе, который чаще других осуждается и, одновременно, чаще всего совершается историками. Они приписывают представления своего века и собственного ума ситуациям, не имеющим ничего общего ни с их временем, ни с их характером. Какие бы усилия ни предпринимали историографы во избежание давно известной ловушки, о которой они так любят всех нас предупреждать, но, как оказалось, редкая персона в тот или иной момент не становится жертвой этого тайного искушения.

К счастью, несколько исследователей жизни Везалия сохранили историческую объективность и признали, что кажущийся внезапным и безрассудным стремительный отъезд ученого на самом деле был логичным и запланированным шагом. Везалий всегда считал, что главная причина для изучения анатомии – это стремление быть хорошим врачом. Когда ему было двадцать три года, он утверждал то же самое в парафразе на работу Рази, написанном в качестве диссертации кандидата медицинских наук. Николай Флорен, которому была посвящена эта публикация, был другом и покровителем молодого студента, а кроме того, врачом императора, что, возможно, и вызывало у Везалия такое почтение к нему. Tabulae были посвящены главному врачу императора Нарциссу Партенопею, Fabrica – самому Карлу, а Epitome – его сыну Филиппу. Невольно возникает подозрение, что, возможно, Везалий начал готовить почву для вступления в должность при дворе задолго до событий зимы 1543–1544 годов, кажущихся стороннему наблюдателю такими неожиданными. Везалий, несомненно, был весьма амбициозным человеком; и было б удивительно, если бы он не постарался обеспечить себе уважение и безопасность до вступления в должнем к клиническим врачам, но в годы расцвета наук эпохи Возрождения срок пребывания на посту профессора был не определен, а его зарплата неоправданно мала, и у своих коллег Везалий чаще вызывал зависть и неприязнь, чем уважение. Что же касается населения, люди по большей части были необразованными; что они могли знать или думать о науке, университетах и профессорах? Но каждый человек независимо от его общественного положения знал, какое почтение оказывается личному врачу императора. Отставка в академии и поступление на должность доктора королевской семьи были для Везалия лишь переходом на лучшее место работы.

Должно быть, эти соображения были важны для Везалия, но его исторический образ не следует рассматривать только с точки зрения прагматических побуждений. Медицинскую практику он считал самым священным из искусств. Везалий постоянно думал о практическом применении полученных им данных, и каждая глава Fabrica содержит комментарии с описанием анатомических изменений, вызываемых болезнью. Он рассматривал исследование анатомии как единственный подлинный способ подготовки к карьере практикующего целителя. Это был маршрут, по которому прошли многие светила в процессе развития медицины, особенно это касается девятнадцатого века. «Анатомия» Грея, выдержавший самое большое количество переизданий медицинский учебник, был написан в 1858 году, когда автор готовился осуществить свою мечту и стать хирургом известной лондонской учебной больницы. Как писал еще один выдающийся исследователь-хирург Харви Кушинг:


Со времени публикации Fabrica почти до наших дней неотступное стремление к изучению описательной и топографической анатомии прокладывает широкую дорогу для начинающих хирургическую практику. Но не только выпускники, имеющие склонность к хирургии, ищут места прозекторов у стола для вскрытия. Во многих школах до недавнего времени профессора часто объединяли обе специализации, преподавая и анатомию, и хирургию. То, что Везалий, который в значительной степени способствовал зарождению этой тенденции, был назначен на службу в качестве врача императора вскоре после того, как ему исполнилось всего лишь тридцать лет, свидетельствует о прогрессивном мировоззрении его нанимателя.


Таким образом, величайший анатом своего времени или всех времен оставил свои исследования и поступил на службу к императору. Однако новая работа не удовлетворяла его в той мере, на которую он рассчитывал. Полный кошелек и дорогая одежда, от которой не несет зловонием разлагающейся плоти, не были достаточной компенсацией за потерю исследовательского азарта, наполнявшего его дни в Падуе. Кроме того, Карл V слишком много ел и пил, никогда не прислушиваясь к советам врачей; он страдал астмой, подагрой и разнообразными желудочно-кишечными расстройствами, вызванными безудержным обжорством и невоздержанностью. Не обращая особого внимания на рекомендации своих целителей, он мог принять любую лекарственную смесь, которая случайно попадалась ему на глаза. У каждого из докторов было несколько пациентов. Для Везалия ситуация была особенно сложной, не только в силу очень высокого ранга его пациента, но и потому, что весь смысл его деятельности теперь заключался в том, чтобы сохранить этому невозможному человеку некое подобие хорошего здоровья, – цель, которую, несмотря на внушительный клинический опыт, ему никак не удавалось достигнуть. Везалию было гораздо легче справиться с несколькими сотнями членов суда, которые также были его пациентами, но случай с высочайшим нарушителем предписаний стал для него источником все нарастающего разочарования и безысходности.

не скрывающие своего враждебного отношения к Везалию. Согласно условиям его назначения, он был вторым по рангу после пожилого главного врача, но весь его день протекал в атмосфере недовольного брюзжания. Сам Карл относился к своему молодому доктору с теплотой и добротой, несмотря на пренебрежение его рекомендациями, но общая обстановка при дворе не способствовала доверительным отношениям. В целом, переход на новую работу оказался ошибкой, о которой Везалий горько сожалел. Даже сложные хирургические операции, в которых нуждались раненые воины, участвовавшие в многочисленных кампаниях императора, не удовлетворяли интеллектуального голода скромного исследователя, который когда-то ежедневно делал больше открытий, чем иной академик за всю жизнь, при этом чувствуя себя сполна вознагражденным, в отличие от врача избалованных богачей. Падуя, оставшаяся в зияющей пустоте за сожженными мостами, при взгляде издалека казалась все прекраснее и прекраснее. Больше никогда не наступит для Везалия такое же волшебное время, как те прошедшие дни, о которых он вспоминал как о «славном периоде безмятежного труда среди талантливых ученых божественной Италии».

Всякий раз, когда предоставлялась возможность, Везалий использовал ее для экспериментальной работы. Если в постоянных путешествиях с императорской свитой он оказывался недалеко от медицинской школы, он спешил туда, чтобы провести анатомическую демонстрацию. Когда император провел долгие четырнадцать месяцев с августа 1550 года по октябрь 1551 года в Аугсбурге, бывший профессор переработал текст первых пяти книг Fabrica для второго издания. Постоянные походы и перипатетические привычки двора оставляли ему мало времени для научных изысканий, так что только летом 1555 года эта работа была завершена.

В 1544 году, закончив свои анатомические труды и поступив на имперскую службу с хорошим жалованием, которое позволяло ему содержать семью, Везалий женился. В следующем году у пары родилась дочь. Даже если он и подумывал оставить должность врача императора, теперь такой шаг стал невозможным. Не потому, что он согласился исполнять обязанности придворного медика до конца правления Карла, просто материальные потребности его семьи жалкая академическая зарплата удовлетворить не могла. Возможно, именно это соображение заставило Везалия искать королевского покровительства даже после отречения его подопечного от престола в 1556 году. Он подписал контракт в качестве лечащего врача придворных голландцев Филиппа II, ставшего теперь королем Испании. Задолго до этих событий он имел обширную практику среди семей официальных лиц посольства в Мадриде.

Однако атмосфера в Испании оказалась еще более удушающей, чем при дворе Карла, и когда тогдашний профессор анатомии в Падуе Габриэле Фаллопио умер в 1562 году, Везалий подал Филиппу прошение о том, чтобы ему было позволено уехать из Испании и вернуться в Италию. Филипп не удовлетворил его просьбу. Детали последующих событий несколько туманны, но точно известно, что вскоре после этого Везалий отправился в паломничество в Иерусалим. Один современный историк написал, что Везалий предпринял это путешествие в благодарность за выздоровление от серьезной болезни; несколько источников указывают на другие апокрифические причины. По их данным, ходили слухи, что Везалий начал проводить аутопсию тела женщины, которую сочли мертвой, но после вскрытия грудной клетки было обнаружено, что ее сердце все еще слабо билось. Анатом в ужасе решил покинуть город на некоторое время.

Какими бы ни были истинные мотивы, ускорившие дальнейшие события, наиболее вероятно, что настоящая причина паломничества Везалия заключалась в том, что он хотел уехать из Испании и вернуться в Падую. Он сел на корабль из Венеции в апреле 1564 года, известно также, что в обратный путь он отправился в начале осени. Некто Пьетро Биззари сделал в 1568 году заявление, которое историки считают правдивым, что вскоре после того, как пилигрим ступил на Святую Землю, «прославленный Сенат пригласил Везалия в известный университет в Падуе, предложив ему весьма почтенную стипендию, на место ученого Фаллопио, который чуть ранее перешел в лучший из миров». Поскольку недавно избранный профессор должен был знать о своем назначении до отправления в обратный путь, можно с уверенностью сказать, что он не собирался возвращаться к испанскому двору. Здесь должна бы начаться славная сага о блудном ученом, вернувшемся, чтобы сделать массу открытий в разных областях науки. Но заканчивается эта сказка трагедией. Паломнический корабль, на котором путешествовал Везалий, попал в сильнейший шторм, сбивший судно с курса и кидавший его по волнам в течение нескольких дней. Когда запасы еды и воды на не подготовленном к такому повороту событий судне начали иссякать, пассажиров выбрасывали за борт одного за другим, когда они умирали или становились слишком слабыми, чтобы тратить на них остатки провианта. Наконец, как раз в тот момент, когда все казалось потерянным, шторм утих, и корабль смог причалить в порту маленького острова Занте, у западного побережья Пелопоннеса. Везалий оставил судно и почти сразу же стал жертвой серьезной неизвестной болезни. Через несколько дней, по словам Биззари, «его жизнь оборвалась в муках, на отвратительном убогом постоялом дворе вдали от родины, без чьей-либо помощи». Венецианский ювелир, чей корабль сделал остановку на острове, случайно узнал, что там заболел и умер знаменитый анатом. Биззари продолжает: «С большим трудом он получил разрешение островитян на его захоронение, своими руками вырыл могилу и похоронил тело, чтобы оно не осталось на растерзание диким зверям». Никто не знал, кто был этот ювелир: могилу, которую он выкопал октябрьским утром, обнаружить не удалось.

Вот так погасла звезда Андреаса Везалия. За пять лет беспрестанных вдохновенных исследований он проложил путь в мир современной медицины, а остаток своей жизни провел в разочаровании и сожалениях. Несносный ребенок, любитель анатомии вырос, так и не став зрелым исследователем, который, возможно, сократил бы извилистый путь к следующей неизбежной ступени развития искусства исцеления – к пониманию того, что каждый симптом заболевания вызывается специфическими, обычно морфологическими изменениями в каких-либо органах или тканях тела. На страницах Fabrica есть свидетельства того, что его исследования могли пойти в этом направлении, если бы он смог освободиться от обязательств перед императором. Андреас Везалий заслуживает слов самого глубокого сочувствия и сожаления.

Но теперь нет смысла рассуждать о том, как могли бы развиваться события. В любом случае его трактат Fabrica стал воплощением духа эпохи Возрождения, достижением такого масштаба, творческая энергия которого могла исходить только из утопического видения грядущего науки. В этом будущем исследователи будут полагаться только на свидетельства своих органов чувств, как делали «гиппократики», а их выводы будут логическим следствием имеющихся конкретных, вещественных фактов. И тогда они найдут самую лучшую технологию своего времени, плод их культуры, для регистрации наблюдений и передачи миру своего опыта, чтобы другие могли еще больше обогатить сокровищницу человеческих знаний. Такова была роль Везалия в истории медицины: размышляя о нем, невозможно не вспоминать о его книге, этой квинтэссенции его интеллекта. Уолт Уитмен, вероятно, никогда не видел своими глазами копию Fabrica, но он знал главное:


Друзья, это не книга: кто прикасается к ней, тот прикасается к человеку.


2.  Парадокс Галена из Пергама | Врачи. | 4.  Деликатный хирург. Амбруаз Паре