home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



12. Забота о телесном сосуде бессмертного духа. Антисептическая хирургия Джозефа Листера

Когда король Англии Георг IV в 1821 году решил, что хирург должен удалить неприглядную кисту на его черепе, тот факт, что даже простая операция – это большой риск, его не остановил. Во времена Георга процедура такого типа сопровождалась значительно более высокой смертностью, чем операция на открытом сердце в наши дни. Главным убийцей была послеоперационная инфекция. Ее призрачный образ преследовал всех хирургов во сне и наяву каждый раз, когда необходимо было взяться за скальпель в попытке исцелить больного. В те времена для хирургов были обычным делом не только отчаянная борьба с болезнью в операционной, но также тошнотворное зловоние гниющей плоти, висящее в воздухе послеоперационных палат.

Выбранный королем хирург Эстли Купер был в ужасе от перспективы выполнить разрез на голове государя. Из различных форм инфекции он больше всего опасался рожистого воспаления. «Я очень не хотел этого делать, – писал он позже. – Я всегда был успешным, и понимал, что, если после операции начнется рожа, она уничтожит все мое благополучие и от моей репутации не останется и следа… Я был потрясен и чувствовал головокружение при мысли о том, что моя судьба зависит от такого события».

Сегодня известно, что быстро развивающееся рожистое воспаление вызывается токсическим воздействием цепочек шаровидных бактерий, которых мы называем стрептококками. Во времена Купера об этой болезни врачи знали наверняка только одно: распространяющееся вокруг разрезанных тканей с огромной скоростью яростное покраснение чаще убивает свою жертву, чем оставляет ее в живых. И если воспалительный процесс начался, ничто за исключением непонятного изменения настроения самой Природы не могло остановить его развитие. Никто не знал, что вызывало воспаление в хирургических ранах, как его можно предотвратить и как установить эффективный барьер на пути его стремительного распространения.

Так или иначе, Купер собрался с мужеством, удалил кисту и наблюдал за протекающим без осложнений процессом выздоровления своего пациента. Георг выразил свою благодарность испытанным временем способом королевских особ – он посвятил своего избавителя в рыцари. Жировик по прихоти монарха был удален, фортуна проявила благосклонность, и солнце осветило своими лучами нового британского рыцаря.

Спустя годы, пожалуй, легко недооценить, насколько пугающей была эта проблема столетие назад. Послеоперационные инфекции беспокоили врачей с каждым десятилетием девятнадцатого века все больше. Как профессиональные, так и экономические возможности хирургов расширялись, многие из врачей проходили достойную подготовку, разрабатывались новые методики, и количество операций стало увеличиваться. Вместе с тем число осложнений также умножалось. Воспаление раны стало настолько распространенным обстоятельством, что пациенты и их врачи ожидали нагноения после каждой операции. Время от времени к удивлению наблюдателей рана заживала без малейших осложнений, но такие случаи казались необычными и были совершенно необъяснимыми. Если пациенту везло, инфекция возникала непосредственно в области разреза. В этих случаях в пределах пяти-шести дней появлялась густая кремового цвета жидкость без запаха: выделяясь из раны, она свободно вытекала через ее зияющие края, которые постепенно заполнялись новой здоровой рубцовой тканью. Появление этого элювия вызывало радость и считалось верным признаком того, что рана заживает. Столь желанные выделения по понятным причинам называли доброкачественным гноем.

Позже было обнаружено, что доброкачественный гной образуется под воздействием стафилококков – сферических бактерий, группирующихся скоплениями и имеющих тенденцию локализоваться в определенных местах. По сравнению с некоторыми другими микробными недругами, часто скрывающимися в глубине ран, стафилококки были друзьями хирургов девятнадцатого века. С другой стороны, стрептококк не ограничивался томлением в ограниченных бассейнах гноя; его никак не удавалось вычистить из организма. Этот зловредный микроб прожигал себе путь от центра к периферии как не поддающийся контролю пожар, посылающий впереди себя в кровоток токсические вещества. Подобно предвестнику смерти, яд давал о себе знать высокой температурой и ознобом, сопровождавшимся клацаньем зубов. Хотя синдром был известен докторам как рожа, у его жертв имелось для него лучшее название – огонь святого Антония.

Тем не менее, несмотря на ущерб, наносимый стрептококком, некоторая надежда на то, что пациент выживет, оставалась. Но существовала и другая, обрекавшая всех своих жертв на ужасную смерть форма инфекции под названием «госпитальная гангрена». Вызывающая образование омерзительно пахнущей отвратительной массы разлагающихся тканей, она возникает в результате действия смеси микробов, часть которых мы сегодня называем анаэробными, потому что лучше всего они развиваются в отсутствие кислорода и поэтому беспрепятственно проникают в глубокие слои тканей своего беспомощного хозяина. Тошнотворное распространение этой инфекции происходит гораздо медленнее горячего румянца рожи, но ее неотвратимое неторопливое течение способно переварить каждую частичку ткани в серую вязкую некрозную жижу. В неописуемом кошмаре влажного смрада, вызывающего головокружение и пропитывающего одежду европейских и американских хирургов из поколения в поколение, она убивала все на своем пути. В каждой послеоперационной палате стояла эта невыносимая вонь.

Осложняя состояние пациентов, группа любых перечисленных организмов или содержащие их сгустки в любое время могли попасть из зараженной раны в вену, что приводило к различным типам заражения крови: септицемии и септикопиемии. Когда случалось одно из этих ужасных осложнений, сосуды становились магистралями смерти, доставляющими мигрирующие бактерии к различным частям тела, где они могли поселяться, размножаться и разрушать органы, создавая абсцессы внутри них. Рожистое воспаление, септицемия и септикопиемия, поражавшие инфицированную после родов матку, носили эпидемиологический характер, когда пациентки становились жертвами родильной лихорадки в результате оказания им медицинской помощи акушерами с немытыми руками. И как будто всего этого было недостаточно, всегда существовала опасность заражения столбняком. Хотя эта инфекция чаще встречалась при ранениях на поле боя и травмах, полученных в результате несчастных случаев на ферме, она также возникала у многих пациентов, единственная рана которых была получена в стенах больницы большого города.

Любая бактерия может попасть в протоплазму рваной или резаной раны несколькими способами, и об одном из них уже догадались некоторые провидцы, чьи наставления остались без внимания. Земмельвейс, Холмс и другие весьма логично излагали результаты своих клинических наблюдений, но никто из них не указал на то, что микробы вызывают болезни. Их теории и соображения немногих других проницательных ученых, писавших свои труды в первой половине девятнадцатого века, были преждевременно вырваны из материнской матки научных исследований. Их концепции появились на свет до того, как созрели для рождения. Им не хватило времени, чтобы, подобно ребенку при нормально доношенной беременности, их идеи благодаря исследованиям достигли такого уровня развития, когда гостеприимный мир мог бы их принять. Чтобы их рождение произошло наверняка, должна была состояться беременность совсем иного рода, начавшаяся через год после операции короля Георга: 27 декабря 1822 года в маленьком восточном французском городке Доул появился на свет Луи Пастер.

Открытия Пастера изменили медицинскую науку во многих отношениях, но самое непосредственное воздействие они оказали на понимание процесса развития хирургических раневых инфекций. Первыми пациентами, ощутившими на себе преимущества нового подхода к этой проблеме, были те, кто подвергся ампутации – наиболее распространенной операции в то время. В 1867 году в статье под названием Hospitalism («Госпитализм») сэр Джеймс Симпсон из Эдинбурга, изобретатель анестезии хлороформом, привел вызывающие некоторое разочарование статистические данные относительно этих процедур. Он изучил результаты более двух тысяч ампутаций конечностей, проведенных в госпиталях Великобритании, и обнаружил, что сорок один процент пациентов умирали, если операцию им делали в больнице, где более трехсот кроватей; основной причиной смерти была инфекция. Из двухсот пациентов, ампутации которых проходили вне стационара в сельской местности, умерли только одиннадцать процентов. Показатели послеоперационной смертности были высокими во всех больницах Европы: в Париже – шестьдесят, в Цюрихе – сорок шесть и в Глазго – тридцать четыре процента, эквивалентными данные были в Берлине, Мюнхене, Копенгагене и других континентальных городах. В Америке дела обстояли не намного лучше. В центральной больнице Массачусетса летальные исходы от ампутаций составили двадцать шесть процентов, а госпиталь Пенсильвании сообщил о двадцати четырех процентах. Симпсон был прав, предупреждая: «Человек, лежащий на операционном столе в одном из наших хирургических отделений, подвергается большему риску умереть, чем английский солдат в битве при Ватерлоо». Одним из результатов септической бойни стало уничтожение имеющих самую плохую репутацию лечебных заведений в нескольких европейских городах, некоторые из них были снесены.

Опасность развития сепсиса не позволяла достичь желаемых результатов от операции, несмотря на открытие анестезии. Угроза заражения делала невозможной вмешательство в глубокие полости тела, исключая чрезвычайные ситуации. По этой причине операции ограничивались ампутацией конечностей и удалением опухолей грудной клетки и других частей тела. Из 1924 хирургических вмешательств, выполненных в центральной больнице Массачусетса между 1847 и 1870 годами, 1098 составляли ампутации, 237 были связаны с раком молочной железы и практически все остальные затрагивали относительно поверхностные структуры организма. Процент инфицирования был высоким во всех категориях, как и смертность.

Сэр Фредерик Тревес, один из ведущих хирургов Англии конца девятнадцатого – начала двадцатого веков, получил образование в Лондоне в начале 1870-х годов. В возрасте около пятидесяти пяти лет он оставил практику и посвятил все свое время делу, в котором проявил такой же талант и умение, как в своей операционной: он стал писать книги и очерки, многие из которых рассказывали о его профессиональной жизни хирурга, а также впечатлениях, полученных им в путешествиях по миру. Из-под его пера вышел такой шедевр, как «Человек-слон». Следующее эссе из серии классических рассказов, частью которой является это произведение, носит название «Старая приемная». В нем этот одаренный писатель описывает операционную Лондонской больницы, какой она была до того, как мир узнал учение Пастера:


Лечение было весьма примитивным. Хирург был суров. Такое отношение он сохранил с тех времен, когда операции проводились без анестетиков, и ему приходилось быть резким, сильным, быстрым и не обращать никакого внимания на ощущения пациента. Боль была его непременным спутником. Она была прискорбной составляющей самой болезни. Избежать ее было невозможно…

В печи операционной всегда горел огонь, невзирая на время года и суток, поскольку он должен был быть всегда под рукой для нагрева утюгов, которые хирурги использовали для прижигания ран и остановки кровотечения, как поступали врачи еще со времен Елизаветы. Антисептиков тогда не было. В палатах свирепствовал сепсис. Практически все крупные раны были инфицированы и гноились, что и являлось наиболее распространенным предметом разговора, так как это была самая очевидная особенность работы хирурга. Гной классифицировался по степени зловредности. «Доброкачественный» считался довольно хорошим признаком, им можно было почти гордиться. «Кровянисто-гнилостный» не только отличался отвратительным внешним видом, но являлся прискорбным знамением, в то время как «ихорозный» гной представлял собой наиболее злокачественную трансформацию тканей.

Не было ни одного пациента, не подвергшегося заражению. Действительно, чистота была недостижима. Она считалась противоестественной и необычной. Палач тоже может делать себе маникюр перед тем, как рубить головы. Хирург оперировал в одежде, напоминавшей сюртук из черной ткани. Он был жестким от крови и грязным от многолетнего использования. Множество омерзительных пятен на нем являлось убедительным доказательством мастерства хирурга. Конечно, я тоже начинал свою хирургическую карьеру в таком сюртуке и очень гордился этим. На раны накладывали повязки из корпии, пропитанные маслом. И масло, и материал были однозначно и откровенно септическими. Корпия – это нити, нащипанные из износившегося хлопкового постельного белья и прочей ветоши. Современный механик, вероятно, выбросил бы их, посчитав слишком грязными, чтобы протирать ими детали автомобиля.

Сопровождающее гнойные раны зловоние в палатах забыть было нелегко. Я до сих пор могу вспомнить его без малейшего труда. В каждой палате была одна общая губка. Этим пропитанным гноем предметом и когда-то чистой водой из тазика омывались по очереди все раны пациентов палаты два раза в день. Данный ритуал уничтожал все шансы больного на выздоровление. На моей памяти был случай, когда целая палата была уничтожена госпитальной гангреной. Сегодняшний студент ничего не знает об этом заболевании. Он никогда не сталкивался с ним и, слава богу, никогда уже не встретит его в своей практике. Люди часто говорят, как прекрасно, что благодаря хирургии пациенты могли выжить в те дни. На самом же деле, не умирали лишь немногие из них.

Отношение населения к больницам и их работе в те времена, о которых я пишу, можно проиллюстрировать таким случаем. Мой хирург поручил мне получить у женщины разрешение оперировать ее дочь. Операция предполагала разрез небольшой величины. Беседа с матерью проходила в приемной. Я очень подробно обсудил с ней процедуру, как мне казалось, в сочувствующей и внушающей надежду манере. После того как я закончил свою речь, я спросил, согласна ли она на операцию. Она ответила: «О! Конечно, можно сколько угодно рассуждать о согласии, но кто должен платить за похороны?»


От всего этого гнойного ужаса и брутального безразличия хирургов мир избавил Джозеф Листер, который перенес плоды исследований Пастера из области фундаментальной науки в операционные и хирургические отделения больниц Европы. Как и многим из ученых медиков, о которых уже было рассказано в этой книге, ему сначала поверили лишь немногие из его коллег, в то время как остальные высмеивали и отвергали его идеи. Потребовались десятилетия, чтобы его работу оценили, и наука, финальным аккордом трудов Джона Хантера, вошла в операционную полноценным партнером хирургии. Как ни странно, его правоту окончательно признали только после того, как необходимость в его методах предотвращения инфицирования при хирургическом вмешательстве отпала. К тому времени были найдены лучшие способы, и все они основывались на оригинальной идее Листера, что обнаруженные в продуктах брожения Луи Пастером микробы могут послужить ключом для определения причины возникновения инфекции в ранах.

Пастер обнаружил свои бактерии в ферментированном пиве и вине, а Листер – в гнойных ранах. Тридцать пять лет спустя американский посол в Англии, родина которого была в числе последних стран, применивших триумфальный метод Листера, оценив наконец по достоинству его вклад в медицину от имени всего человечества, приветствовал его словами: «Милорд, это не Коллеги, не Нация, это само Человечество с непокрытой головой приветствует Вас».

И вновь прибегнем к помощи литературного дара тонко чувствующего писателя и хирурга. Резюмируя все критические замечания, высказанные когда-либо в адрес Листера, благодаря которому наступила новая эра истории хирургии, Фредерик Тревес, бывший свидетелем его жизни и смерти, однажды написал:


Листер воссоздал древнее искусство врачевания; он воплотил в жизнь реальность, дающую надежду, которая во все времена поддерживала усилия хирургов; он убрал барьер, стоявший на протяжении веков между великими врачебными принципами и успешной практикой; он сделал возможным исцеление, о котором до него можно было только мечтать. Сущность его открытия – как часто случается с величайшими научными находками – прекрасна в своей простоте и величественна в своем ничтожном размере. По значимости и полезности ничто не может сравниться с его заслугами в области развития ремесла хирурга. Он приблизил наступление удивительного будущего медицины; без его открытия мы бы не избавились от безнадежности беспомощного прошлого.


Джованни Морганьи научил врачей находить очаг возникновения симптомов у их пациентов внутри их органов. Листер, используя микроскоп, направил их пытливый взор на первопричину многих внутренних расстройств организма – на «бесконечно миниатюрный мир» Пастера. Он был выдающимся ученым, апостолом англоязычного мира, чего нельзя сказать о франкоязычном.

Те, кто изучал жизнь Джозефа Листера, посвящали месяцы и годы исследованию всего, что написали о нем его коллеги, и не нашли ни единого дурного слова о его характере. Когда существует так много информации о человеке и все без исключения известные данные служат доказательством своего рода врожденного благочестия, биографы, особенно современные любители разоблачений кумиров, склонны предполагать, что многие факты остались незапечатленными. Они рассматривают имеющиеся свидетельства, как чей-то сознательный выбор, мотивы которого, возможно, порочны и, кажется, всегда могут обнаружить истории о каких-то как минимум эпатирующих, в чем-то сомнительных ситуациях или вызывающих вопросы поступках. Если же это им не удается, они всегда оставляют явственное ощущение самодовольства героя собственной непогрешимостью.

С Листером дело обстояло совсем иначе. Похоже, он обладал такими качествами, как сердечность, кротость и мягкость, так что уже использованные его современниками слова, такие как «достоинство», «снисходительность», «честность», «доброжелательность» и «честь», не оставляют биографам шансов найти более подходящие эпитеты для его описания. Его оппоненты восхищались им. Даже самые неумолимые антагонисты, метавшие стрелы в его научные теории, не могли сказать ни одного грубого слова о нем как о человеке. Его жизненный путь был озарен светом милосердия, которое он черпал из философского источника веры, питавшей последние триста лет дух многих духовных лидеров. Его вдохновляли этические принципы «Религиозного общества друзей».

Эта организация впервые возникла в пуританской Англии Оливера Кромвеля середины семнадцатого века; о ее членах говорили, что они охвачены страстью своей веры, настолько «друзья» были переполнены чувством духовной силы. Хотя слово «квакер» сначала звучало в их адрес как насмешка, но вскоре они сами начали использовать его, подчеркивая свою приверженность особой миссии, просто сформулированной их основателем Джорджем Фоксом: «Ждать Господа». Эта концепция проистекает из пророчества Исаии 4:31: «Но те, кто ожидает Господа, наполнятся новыми силами; они поднимутся на крыльях, как орлы; они будут бежать, не останавливаясь; и они будут идти, не зная усталости».

Если ожидание Господа было их миссией, то движущей силой, вдохновляющей квакеров на ее исполнение, был так называемый «Внутренний свет», «частица Бога в каждом». Эта божественная сущность внутри заставляет «друга» подняться, чтобы произнести речь на богослужении, и эта божественная сущность внутри заставляет его выполнять работу во имя Бога на земле. Ни один человек ничем не лучше любого другого, и ни один мужчина ничем не лучше любой женщины. Нет иерархии, нет обряда. Для «друзей» не существует гордости и роскоши, а есть только необходимость приумножать доброту. Работа Бога на земле должна быть сделана: мир не был создан, чтобы быть забытым, он был создан, чтобы в нем жить. Собственность и мирская власть не должны быть отринуты, потому что они являются средством служения. Во времена Листера «друзей» узнавали по простой квакерской одежде серого, почти черного цвета, искреннему смирению и филантропии, они с одинаковой кротостью жертвовали деньги и дарили любовь.

Чтобы что-то дать, сначала нужно это иметь. Квакеры девятнадцатого века были трудолюбивыми работниками и умелыми инвесторами, вследствие чего многие члены общества были богаты, как и предки Джозефа Листера. Его отец Джозеф Джексон Листер торговал вином; его бизнес процветал настолько, что он смог купить прекрасный дом королевы Анны в Аптоне, который тогда был деревней, расположенной к востоку от центра Лондона. Несмотря на простой уклад жизни его обитателей, окруженный садами и полями Аптон-хаус был настоящим дворцом. Именно здесь в апреле 1827 года родился Джозеф Листер, четвертый ребенок в семье и второй сын.

В те дни членство в «Обществе друзей» оказывало влияние на каждый аспект жизни его адептов. Так как квакеры не принимали присягу и не подписывали «Тридцать девять статей» англиканской епископальной веры, крупнейшие университеты были закрыты для них, как и многие из лучших средних школ. Они не могли танцевать, охотиться и слушать музыку в своих домах. Они не интересовались спортом и развлечениями. Их мирские заботы ограничивались бизнесом, образованием и размышлениями. Неудивительно, учитывая непосредственность и честность их мировоззрения, что ум квакера часто обращался к науке. Ученые-квакеры, получившие знания самостоятельно в часы, украденные у бизнеса, в ту эпоху просвещенных дилетантов внесли значительный практический вклад в копилку научных открытий. По словам Рикмана Годли, племянника Листера, «даже в самых заурядных обстоятельствах было обычным делом обнаружить в служащем за прилавком интеллектуала, достигшего серьезных научных высот».

Среди самых выдающихся интеллектуалов, достигших серьезных научных высот, был Листер-старший – Джозеф Джексон. Несмотря на то что он оставил школу в возрасте четырнадцати лет, чтобы работать на фирме отца, импортирующего вина, он сам изучил математику и оптику, чтобы квалифицированно заниматься микроскопическими исследованиями. Одним из его ближайших друзей был работавший в больнице Гая застенчивый молодой врач Томас Ходжкин, прославившийся после смерти тем, что описал болезнь, которая была названа его именем. «Друзья» проводили микроскопические исследования характеристик крови и в результате опубликовали данные своих наблюдений, доказывающие, что красные корпускулы имеют форму двояковогнутого диска. Кроме этого, они продемонстрировали, что при определенных обстоятельствах эти дискообразные структуры имеют тенденцию выстраиваться друг над другом, как стопки монет, образуя так называемые «монетные столбики из эритроцитов».

Открытие истинной формы красных телец и их склонности к образованию столбиков было важным достижением, но позже Джозеф Джексон Листер нашел ответ еще на один вопрос, имевший еще большее значение для науки, на этот раз в оптике. Он обнаружил явление, называемое физиками-оптиками законом апланатических точек, позволившее ему разработать комбинацию линз, с помощью которой он преодолел техническую проблему, неразрешимую микроскопистами в течение ста пятидесяти лет и известную как хроматическая аберрация. За это открытие он был избран членом Королевского общества.

До тех пор микроскоп никогда не был настолько полезен для науки, насколько этого можно было ожидать. В начале семнадцатого века Галилей использовал его, чтобы рассмотреть «мух, которые кажутся размером с ягненка, покрыты волосами и имеют очень острые когти». Это описание не произвело на его современников особого впечатления. Великий астроном был слишком занят, рассматривая небо, чтобы тратить время на изучение того, что находится под самым носом, и, похоже, считал микроскопы лишь средством развлечения. Во второй половине столетия Антони ван Левенгук изготовил превосходные линзы собственной конструкции и увидел бактерии, которые называл микроскопическими животными. За этим событием последовала кратковременная вспышка открытий, сделанных при помощи микроскопа, среди которых было описание капилляров Марчелло Мальпиги, представленное в 1660 году. Но исследователи восемнадцатого века, в их числе и Джон Хантер, считали, что картины, видимые под микроскопом, представляют собой лишь опасный обман зрения. Этот скептицизм вызывало искажение изображения, возникавшее из-за относительной примитивности систем увеличения того времени. Визуальные аберрации были обусловлены сферической формой линз и их предрасположенностью разделять обычный свет на различные цвета спектра. С увеличением мощности микроскопа заметно усиливались и аберрации. Практика проведения наблюдений с применением таких искажающих линз и использованием яркого солнечного света в качестве источника освещения приводила к тому, что в полученном изображении можно было увидеть всевозможные объекты, которых на самом деле не существовало. Когда сообразительные наблюдатели поняли это, они предпочли держаться подальше от новомодных устройств и использовали простые ручные линзы.

Однако после того, как Джованни Баттиста Морганьи и его последователи доказали необходимость изучения патологической анатомии для дальнейшего развития медицины, некоторые исследователи предприняли попытки найти способ уменьшения аберрации, чтобы сделать возможным применение систем с большим увеличением. В конце концов, после ста пятидесяти лет бездействия основные проблемы были решены за какие-то четыре года. Первым шагом стало изобретение в 1826 году итальянцем Джованни Баттиста Амичи водоиммерсионной линзы, созданной на базе принципа, согласно которому свет, проходя через среды с различными преломляющими способностями, уменьшает аберрацию так же, как это делает человеческий глаз. Второе открытие на основе остроумной находки Амичи сделал Джозеф Джексон Листер.

В 1900 году в своей лекции, посвященной Хаксли, Джозеф Листер сказал: «Мой отец создал сложный микроскоп, трансформировав устройство, бывшее немногим лучше, чем научная игрушка, в мощное орудие исследования». Один из современников старшего Листера назвал его «столпом и основоположником всей микроскопии столетия». Позже этот инструмент раскроет весь свой могучий потенциал в руках Луи Пастера. Его изыскания привели, в свою очередь, к открытиям сына Джозефа Джексона, молодого человека, чья страсть к науке выросла из интереса к микроскопам, которые делал его отец.

Таким образом, молодой Джозеф Листер вырос в доме, где царствовали Бог и наука. Его мать до замужества преподавала в аквортской «школе друзей» чтение и письмо девочкам, а позже стала любящим учителем для своих малышей. Молодой Джозеф с самого начала обучения был отличным учеником. Похоже, он с самого юного возраста был очарован природой и интересовался медициной. Еще ребенком он заявил о своем намерении стать хирургом. Это решение было встречено семьей с удивлением, поскольку никто из ее членов никогда не выбирал карьеру ученого.

Его отправили в школу квакеров, окончив которую с превосходными оценками, Джозеф в возрасте шестнадцати лет поступил в университетский колледж в Лондоне. Основанный восемнадцатью годами ранее, «безбожный колледж», как его называли и почитатели, и недоброжелатели, был Оксбриджем для всех, независимо от их социального статуса или религиозных убеждений. Джозеф Джексон порекомендовал сыну получить общее образование, прежде чем начать карьеру в медицине. Такой совет и в наши дни весьма разумен и полезен, не говоря уже о том времени. Юноша начал обучение по трехлетней программе подготовки бакалавров гуманитарных наук.

В 1847 году молодой Листер продолжил учебу на медицинском факультете университетского колледжа. После столь долгого ожидания первый год обучения стал для него серьезным разочарованием. Он допустил ошибку, поселившись у пожилого квакера, обстановка в доме которого была намного мрачнее, чем в его семье; при этом он так усердно занимался, что почти не оставлял себе времени на отдых и вскоре почувствовал, что утратил присущий ему энтузиазм. В этом же году он перенес легкую форму оспы и попытался вернуться к учебе, не успев полностью поправиться. В результате у него произошел, согласно диагнозу, нервный срыв.

После безуспешной попытки справиться с депрессией и состоянием неуправляемой рефлексии в течение нескольких месяцев в начале 1848 года он наконец надолго оставил занятия в колледже. После некоторого отдыха, за которым последовало непродолжительное путешествие по Ирландии, он был готов возобновить учебу. В то время отец написал ему письмо, к которому он, возможно, не раз обращался в трудные годы, когда пытался убедить свое хирургическое братство в справедливости теории бактериальной причины возникновения заболеваний:


Поверь, мой нежно любимый сын, что главное теперь для тебя – лелеять благочестивую бодрость духа, открыть свое сердце, чтобы видеть милость и красоту, окружающие нас, и наслаждаться ими: в данный момент не следует сосредоточивать свои мысли на себе или задерживать свое внимание надолго на каких-то серьезных вещах. Ты должен помнить, как строго доктор Ходжкин предостерегал тебя о серьезной опасности, в которой находится твое психическое и физическое здоровье.


Решив жить по совету своего отца и пересмотрев свои цели, в конце 1848 года Джозеф вернулся на медицинский факультет к зимнему семестру. Сила духа, приобретенная им ко

Совет Джозефа Джексона и его пример были не единственными дарами отца своему сыну. Один из его лучших микроскопов отправился с юношей в медицинский колледж и был весьма полезен ему в учебе. К тому моменту уже искусно владея этим инструментом, Джозеф проводил много свободного времени за наблюдениями. Он представил медицинскому больничному обществу две свои работы, которые удивительным образом предвосхитили направление его профессиональной карьеры. Одна из них носила название «Гангрена», другая – «Применение микроскопа в медицине», тема которой представляла особый интерес для его сокурсников, поскольку в колледже не предусматривалось официального обучения данному предмету. Он также провел оригинальные исследования некоторых микроскопических мышц: тех, что расположены в радужной оболочке глаза и тех, что поднимают крошечные волосяные стержни в коже, образуя мурашки на ее поверхности. Несмотря на объем всей дополнительной работы, он находил время для учебы и в 1852 году получил степень с отличием.

Сначала Листер служил домашним врачом, а затем девять месяцев работал лечащим хирургом – форма практики, примерно эквивалентная современной американской интернатуре. К тому времени, когда он закончил свое официальное обучение, ему исполнилось двадцать семь лет. Благодаря благополучному финансовому состоянию его семьи у него не было необходимости торопиться с практикой. В школьные годы он был особенно близок с профессором физиологии Уильямом Шарпом, который теперь предложил ему посвятить некоторое время посещению различных клиник, чтобы расширить свои представления о хирургии. Шарп был другом Джеймса Сайма, профессора клинической хирургии в Эдинбурге, и именно в это учреждение физиолог порекомендовал отправиться своему молодому протеже перед туром по европейским больницам.

За несколько дней своего пребывания в Эдинбурге в сентябре 1853 года молодой хирург понял, что в своем новом наставнике он нашел второго отца, хотя их характеры и даже их внешность были абсолютно не похожи. Листер, чуть более шести футов в высоту, с мощной грудью и красивой головой, производил впечатление гораздо более крупного человека, чем был на самом деле. Он обладал дружелюбным взглядом и прекрасным чувством юмора, был сдержанным и скромным, казалось, в нем совершенно отсутствует дух соперничества. Несмотря на свои непритязательные манеры квакера, он был культурно развитым человеком и мог свободно говорить по-французски и по-немецки. В общей сложности он отличался любезностью, которой был полностью лишен откровенный, воинственный маленький профессор, к которому он пришел учиться. У Сайма было простое лицо: некоторые считали его грубоватым и даже немного угрюмым. В то время ему было пятьдесят четыре года, он являлся лучшим специалистом в хирургии на Британских островах, его острый ум, упрямство и самоуверенность делали его грозным противником в медицинском диспуте. Казалось, что каждый из них видел в другом скрытую часть собственной личности, и тайное восхищение своим бессознательным альтер-эго позволило им стать большими друзьями.

Сайм так увлек Листера своим энтузиазмом, что тот решил остаться в Эдинбурге, хотя запланированный для этого визита месяц подошел к концу. Лоусон Тейт, видный бирмингемский хирург следующего поколения, в то время был студентом. Он оставил яркое описание феерической операции, когда профессор взял в руки свой скальпель, чтобы провести одну из тех процедур, на которые редко кто осмеливался даже в 1850-е годы. Читая рассказ Тейта, несложно понять, почему юноша, не закончив обучения, без малейших колебаний отказался от своих планов ради того, чтобы развивать свои профессиональные навыки рядом с этим блистательным мастером:


Операционный театр старого лазарета был переполнен; даже все места верхней галереи были заняты. Около семисот – восьмисот зрителей собрались, чтобы наблюдать, как Сайм оперирует ягодичную аневризму. В те дни величайший хирург своего времени был в зените своей славы и в самом расцвете сил: его рука была тверда, а глаз верным, как никогда. Он вошел в театр в сопровождении свиты именитых врачей, хирургов и ассистентов под приглушенное бормотание и приветственные аплодисменты. Среди зрителей были люди всех возрастов и профессиональных рангов, очень многие из которых приехали издалека, чтобы своими глазами увидеть акт величайшего мастерства, подобно Бикерстету из Ливерпуля, прибывшему специально, чтобы ассистировать Сайму, если я ничего не путаю, и, конечно, толпа юношей вроде меня от пятнадцати лет и старше. Пациента усыпили, Сайм застегнул свой халат, подвернул рукава, я увидел струю крови, а через несколько минут пациента переложили на каталку и аплодисменты возвестили о конце операции.


Когда профессор предложил ему официальный пост лечащего хирурга, молодой Листер не задумываясь воспользовался этой возможностью. Если у него когда-либо и были сомнения относительно своих способностей для карьеры хирурга, за время, проведенное с Саймом, они, несомненно, рассеялись. Несмотря на ужасные сцены, которые он наблюдал в операционной, и страшные трагедии, каждый день разворачивавшиеся перед его глазами, Листер поддался чарам той необычной магии, которая покоряет всех сколько-нибудь талантливых хирургов. Она захватила меня, когда я был двадцатидвухлетним студентом в Нью-Хейвене, так же как и тысячи других молодых людей, а теперь и молодых женщин в разное время в различных университетах. Независимо от любых других соображений, которыми руководствуются врачи при выборе профессии, ими управляют ощущение своего предназначения, чувство долга и внутренняя потребность быть полезными для своих собратьев по разуму. Даже глубокое интеллектуальное удовлетворение от своей работы не имеет при этом никакого значения. Хотя каждый из этих факторов, безусловно, играет свою роль, я имею в виду, что лично я получаю исключительное удовольствие от своей профессии, но сознание того, что в этом есть нечто абсурдное, делает это наслаждение еще более обольстительным. В письме к отцу Листер писал об этом чувстве радостного возбуждения:


Если любовь к хирургии является доказательством того, что человек подходит для этой профессии, то я, несомненно, создан для того, чтобы быть хирургом: ты едва ли сможешь понять, какое огромное удовольствие я изо дня в день получаю от этой кроваво-мясной специальности целительского искусства. Я все больше и больше восхищаюсь своей профессией и иногда удивляюсь, как можно постоянно испытывать такое чувство наслаждения. Меня не перестает изумлять только одно, почему люди, которые действительно любят Хирургию как искусство, встречаются так редко.


Листер планировал вернуться в Лондон по окончании своей стажировки в феврале 1855 года, но за несколько месяцев до его отъезда пришло известие о гибели на Крымской войне одного из штатных эдинбургских хирургов. Он поспешил подать заявление на вакантную должность и к апрелю 1855 года был назначен помощником хирурга в Эдинбургский королевский лазарет и преподавателем хирургии в Эдинбургский королевский хирургический колледж.

В течение почти двух лет, проведенных в Шотландии, хирургия была не единственным предметом его увлечения. Довольно часто посещая гостеприимный дом Сайма, он почти сразу начал проводить много времени в компании старшей дочери своего руководителя Агнес. Сайм, несомненно, придерживался мнения, что его юный помощник будет хорошей партией для его дочери; Джозеф Листер – старший, хотя и был очень высокого мнения об Агнес, был менее оптимистичным, поскольку в те времена квакеры, связавшие свою судьбу с людьми, не разделявшими их веру, как правило, должны были либо добровольно выйти из «Общества друзей», либо изгонялись своими собратьями по религии. В конечном счете, он смирился с неизбежным решением своего сына. Возможно, он нашел утешение в отрывке из апостольского послания, опубликованном «Обществом друзей» за год до этих событий: «Истинная религия – не в ритуалах и не в их формальном исполнении». И хотя теперь молодой муж Агнес Сайм Листер стал членом англиканской церкви, его мировоззрение осталось прежним. Он не был лучше или хуже своих товарищей, просто он немного изменился; поведение Листера не стало отличаться ни отстраненностью, ни отчужденностью, он по-прежнему был таким же особенным, как и его вновь обретенная манера обращаться к людям на «вы». Хотя он перестал носить мрачные знаки отличия квакера, он навсегда сохранил прекрасные особенности своей натуры.

Молодожены решили совместить медовый месяц с работой. Проведя четыре недели в озерном крае на северо-западе Англии, они отправились в трехмесячный тур по континенту. За исключением Парижа, больницы которого Джозеф объезжал в прошлом году, они осмотрели клиники почти всех городов, куда они заезжали. Пара побывала в Падуе, Болонье, а затем и в общественных больницах Вены – самых важных пунктах их маршрута. Четырнадцать лет назад Карл фон Рокитанский был гостем на ужине в Аптон-хаусе, теперь же знаменитый патологоанатом проводил много времени, развлекая сына хозяина этого гостеприимного дома. По понятным причинам этот визит 1856 года вызвал среди ученых множество спекуляций относительно возможного общения Листера с Земмельвейсом. Существует как минимум две причины сомневаться в том, что они действительно встречались. Во-первых, Листер позже писал о том, что узнал о работе несчастного венгра много лет спустя после открытия бактериальной причины инфекционных заболеваний. Во-вторых, даже если бы существовали серьезные основания не доверять словам человека с безупречной репутацией, известно, что в Вене не часто вспоминали о специалисте по детской лихорадке после его отъезда в Будапешт в 1850 году. Нет никаких свидетельств, подтверждающих влияние Земмельвейса на работу Листера по разработке антисептиков.


Врачи.

Свадебный портрет Джозефа и Агнес Листер, 1856 год. (Любезно предоставлено миссис Дэвид Доурик и семьей Листер.)


После посещения больниц Праги, Берлина, Вюрцбурга и других городов Германии новобрачные вернулись домой через Париж и поселились в доме на Ратленд-стрит в нескольких метрах от кабинета Сайма и в пятнадцати минутах ходьбы от университета и эдинбургского Королевского лазарета. Устроившись весьма комфортно, Джозеф Листер целиком посвятил себя делу своей жизни.

У него началась беспокойная жизнь клинического хирурга и исследователя. Поскольку он был практикующим консультантом и первым помощником Сайма, в его обязанности входило посещение больных по срочным вызовам в любое время дня и ночи. Хотя пока у него было немного собственных пациентов, в клинике лазарета был напряженный график обходов и процедур, к тому же постоянно требовалось время для исполнения обязанностей преподавателя, включавших подготовку лекций. В те дни не существовало компаний по снабжению биологическим материалом; ему приходилось собирать органы на скотобойне и мелких животных в ручьях и полях. Он постоянно читал французскую и немецкую литературу по физиологии и хирургии.

С самого начала Агнес стала для Джозефа научным ассистентом, личным секретарем и самым строгим критиком его рукописей. Из кухни своего нового дома они сделали лабораторию, где Листер с помощью своей жены начал широкомасштабную серию экспериментов. Его мастерство в обращении с микроскопом позволило ему вскоре внести значительный вклад в понимание структуры и принципов функционирования нервных и мышечных волокон, свертывания крови, потока лимфы и самого увлекательного из всех предмета – процесса воспаления. В кухонной лаборатории они проводили один эксперимент за другим. Результаты всех испытаний, его лекционные заметки, а позже и манускрипты педантично записывались четким разборчивым почерком его верной сподвижницы Агнес.

Письмо, написанное Листером отцу еще до своей женитьбы, иллюстрирует страсть, с которой он относился к своей научной работе:


Я давно хотел проследить процесс воспаления на лапке лягушки, поскольку, как я раньше уже говорил тебе, мне кажется, что ранние его этапы изучены не так основательно, как могли бы… Таким образом… получив лягушку из озера Даддингтон… вчера вечером я приступил к опытам… это была самая чудесная ночь в моей жизни.


Из всех проведенных Листером в начале своей научной карьеры экспериментов наибольшее влияние на ход его мыслей оказали те, что были связаны с исследованием свертываемости крови и воспалением. В конце концов он пришел к выводу, что для начала коагуляции кровь должна войти в контакт с каким-то посторонним чужеродным веществом. Другими словами, для инициации процесса свертывания необходимо активизирующее это изменение условие. Сегодня ответ на вопрос, почему кровь в артериях и венах остается в жидком состоянии, принимается за аксиому, но именно благодаря наблюдениям Листера была разрешена одна из величайших загадок того времени. Здоровая кровь не свертывается, пока течет по неповрежденному сосуду. Если внутренняя поверхность артерии или вены повреждена или разрушена, или если кровь входит в контакт с чем-то, кроме внутреннего слоя сосудов, она быстро коагулирует. Этот факт подтолкнул Листера к мысли, что другие изменения физиологии также происходят из-за вмешательства извне. Он легко мог доказать справедливость этого довода в отношении случаев воспаления. Исследуя их, он также имел возможность изучить микроскопические изменения, проявляющиеся в разлагающихся инфицированных тканях.

Репутация Листера как исследователя и преподавателя быстро росла. Когда профессор хирургии Университета Глазго объявил об уходе в отставку в 1859 году, к Сайму обратились с просьбой, чтобы он использовал свое влияние и убедил своего зятя занять освободившееся руководящее кресло и принять назначение хирургом в больницу Глазго. Долго убеждать Листера не пришлось. К марту 1860 года Джозеф и Агнес поселились в этом городе с населением чуть менее четырехсот тысяч человек. Глазго был в два раза больше Эдинбурга.

За подготовительным летним семестром осенью начался новый учебный год. В те дни инаугурационная речь считалась весьма знаменательным событием; лекция Листера в Глазго определила не только характер его руководства университетом, но и направление всей его карьеры. Когда незадолго до полудня в назначенный день он отправился в лекционный зал в окружении своих новых коллег, его взволнованная молодая жена, делавшая так много для успешного продвижения своего мужа, пытаясь успокоиться, писала письмо свекрови в Аптон. Вначале она обрисовала внешний вид амфитеатра, ремонт которого перед новым семестром она контролировала вместе с Джозефом. По мере ожидания ее беспокойство нарастало, и с набирающим силу драматизмом она описала сцену, которую визуализировала в своем воображении:


Сейчас почти ровно двенадцать. О! Надеюсь, Господь поможет ему. Он впервые надел свою мантию, не считая момента, когда примерял ее дома. Прошло около пяти минут! Скоро он начнет выступление! Надеюсь, он в порядке?


Ей не следовало так волноваться. Господь всегда был на его стороне, и этот день не был исключением. Студенты сразу почувствовали его природную сердечность и доброжелательность, а его стиль изложения лекционного материала восприняли с таким воодушевлением, как будто ждали такого преподавателя всю свою жизнь. Вначале он сделал несколько остроумных замечаний, чтобы разрядить обстановку, а затем перешел к более серьезным вещам, которые, хотя и касались хирургии, прозвучали как декларация этических принципов его профессиональной жизни. Среди прочих заявлений он привел афоризм Амбруаза Паре: «Я перевязал его, а Бог его исцелил». Он поделился своими соображениями о том, какие два средства, имеющиеся в распоряжении целителя, являются самыми важными: «Во-первых, теплое, любящее сердце; и, во-вторых, истинность его искренних усилий». Не существует полной записи произнесенной им в тот памятный полдень речи, но он, вероятно, поделился своими соображениями о медицине в выражениях, аналогичных тем, что использовал в выпускном обращении почти два десятилетия спустя:


Если бы наша профессия не приносила нам ничего, кроме денежного вознаграждения и мирских почестей, вряд ли бы мы так стремились стать врачами. Но в своей практике вы обнаруживаете особые привилегии, среди которых несравнимые ни с чем непроходящий интерес и чистое наслаждение. Наше величайшее предназначение состоит в том, чтобы заботиться о телесном сосуде бессмертного духа, и на этом пути, если мы не хотим заблудиться, нам следует неизменно опираться на истину и руководствоваться неподдельной любовью. Я желаю вам всем удачи в выполнении этой благородной священной миссии.


Всю свою жизнь Джозеф Листер посвятил заботе о телесном сосуде бессмертного духа. Все, что он делал, так или иначе было связано с его профессией. Отказ от мирских удовольствий для него и его жены был не жертвоприношением, а скорее возвышенным стремлением положить все свои силы и талант на алтарь служения Господу, исполнив свое предназначение исцелять человечество. Разумеется, призвание быть врачом не является привилегией исключительно для квакеров или благочестивых представителей других религий. Многие атеисты с честью исполняли свой долг медика. С момента этой инаугурационной лекции Листер стал любимым преподавателем студентов. Они выбрали его почетным президентом своего медицинского общества, а в конце первого учебного года сто шестьдесят один человек из учащихся собрались вместе и вручили своему профессору петицию, в которой провозгласили его «выдающиеся способности учителя хирургии».

Подготовка врачей по специальности хирурга начала проводиться в Университете Глазго совсем недавно, так что с момента его основания в 1815 году Листер стал лишь третьим руководителем кафедры хирургии, и он был первым, кто посвящал весь рабочий день преподаванию, а не выполнял свои должностные обязанности в свободное от общей практики время. В первые годы в университете он продолжал начатые ранее исследования процессов воспаления и свертывания крови. Его достижения в их изучении были так значительны, что в 1863 году его пригласили прочитать Крунианскую лекцию[21] для Лондонского королевского общества. Темой своего выступления он выбрал «Коагуляцию крови». Как и все хирурги, Листер был обеспокоен тем фактом, что практически каждый разрез, сделанный врачом, инфицировался. До тех пор, пока гной был доброкачественным, необходимость проводить дренаж гнойных ран воспринималась большинством хирургов неизбежным и естественным ходом событий. Листер не желал принимать такую точку зрения. Исследования процесса воспаления убедили его в том, что нормальное заживление должно происходить без инфицирования и разрушения тканей, но хирургия по-прежнему тонула в море гноя. Это не значит, что никто не создавал гипотез, объясняющих причины нагноения. Самая популярная на тот момент теория была проста для понимания, а отсутствие технической возможности доказать или опровергнуть ее еще больше упрощало ситуацию. Считалось, что нагноение вызывает кислород, содержащийся в воздухе: соприкасаясь с хирургической раной, он окисляет или разрушает молекулы неустойчивого органического материала, поражая таким образом ткани и превращая их в гной. Поскольку нет способа предотвратить попадание кислорода в рану, то не существует никаких методов не допустить инфицирование. Подобное объяснение было вполне приемлемым, поскольку оправдывало всех врачей: если вездесущим злодеем был кислород, ни один хирург не мог винить себя за инфицирование и сепсис. Идея о том, что какие-то инфекционные агенты могут заноситься в рану врачами, похоже, никем не рассматривалась, не считая всеми презираемого и теперь позабытого Земмельвейса и немногих других, писавших о роли медиков в этиологии послеродовой лихорадки.

Однако концепция, в которой причиной нагноения считался кислород, не удовлетворяла Листера. Если бы в этом допущении не было ошибки, то здоровые ткани инфицировались бы спонтанно, так как нормальный кровоток постоянно поставляет в них кислород. Кроме того, в своей практике он редко встречался с заражением грудной клетки, в случаях, когда сломанное ребро прокалывало легкое, выпуская из него воздух непосредственно в рану. Нет, судя по всему, существовало какое-то другое объяснение, и, по мнению Листера, причиной воспаления должно быть какое-то постороннее вещество, попадающее в разрез.

Его предположение о том, что причиной нагноения является пока не известная чужеродная субстанция, основывалось на его исследованиях процессов коагуляции и воспаления. Для начала развития послеоперационного осложнения в каждом случае требовалось наличие какого-то раздражающего или повреждающего агента. Рассуждая таким образом, он пришел к тем же выводам – хотя узнал об этом лишь много лет спустя, – что и Земмельвейс: должно существовать нечто, что, попадая в рану, вызывает инфекцию. Земмельвейс предполагал, что этот опасный агент переносится руками врачей. Листер думал, что он проникает в рану из воздуха – среды его обитания. Оставалось только идентифицировать это невидимое нечто, а затем найти способ его уничтожить.

На этом этапе место действия перемещается к югу от французского города Лилль в лабораторию тридцатичетырехлетнего профессора химии и по совместительству декана факультета естественных наук Луи Пастера. Нам придется вернуться немного назад в 1856 год, когда местный производитель свекольного алкогольного напитка сообщил профессору о таинственном происшествии, уничтожившем его винодельческий и пивоваренный бизнес, а также предприятия его коллег в округе: без какой-либо видимой причиныпроцессом (именно поэтому обезумевший от горя предприниматель пришел со своей проблемой к химику). Пастер провел несколько экспериментов, и его микроскопические исследования показали, что сахар сбраживается в спирт благодаря не какому-то безжизненному веществу, а развивающимся в сладком растворе дрожжам. В испорченных образцах винодела он обнаружил не только дрожжи, но и большое количество микробов, имеющих форму палочек. В результате этой серии наблюдений он определил, что причиной нормального брожения является действие дрожжей, а причиной скисания – действие бактерий. Так он нашел то, что позднее стал называть «миром бесконечно малого».

Конечно, Пастер не был первым исследователем открывшейся ему вселенной. С давних времен появлялись работы случайных авторов, предполагавших, что когда-нибудь будет найден возбудитель инфекции, который объяснит возникновение болезней. Некий Джироламо Фракасторо уже в 1546 году предсказывал открытие семинарий, как он их называл, невидимых микробов, которые, по его мнению, были распространителями некоторых болезней. Позже, более столетия спустя, в серии писем, которые Антони ван Левенгук с 1676 года посылал Лондонскому королевскому обществу, ученый описал микроскопических «животных», которых он обнаружил в воде, пропитанных водой органических материалах и, наконец, в соскобах с задней поверхности его зубов, а также идентифицировал бактерии, которые сегодня известны нам как стрептококки, бациллы и спириллы. Однако за все прошедшие с тех пор годы никто не взял на себя труд поискать эти бактерии в выделениях больного организма; никто не связал животных Левенгука с семинариями Фракасторо.

Позже в течение нескольких лет Луи Пастер не только установил взаимосвязь между находками двух ученых, но и экспериментально доказал, что эти микробы не возникают сами по себе в результате спонтанного самозаражения, как многие считали, а воспроизводятся из микроорганизмов, которые вторглись в изучаемый материал. Кроме этого, он продемонстрировал, что жидкость, обеззараженная кипячением, не портилась до тех пор, пока новые микробы не могли попасть в емкость, в которой она хранилась.

На своей инаугурационной ассамблее 7 декабря 1854 года Пастер выступил с обращением к Лилльскому факультету естественных наук. Слова, произнесенные им в тот день, стали с тех пор широко известным среди ученых афоризмом: Dans les champs de l’obseruation, le hasard nefavorise que les esprits Prepares, что означает: «В области наблюдений счастливый случай благоприятствует только подготовленному уму». Лучшей иллюстрацией этого утверждения, абсолютно справедливого в отношении самого автора, является идея Джозефа Листера, объясняющая инфицирование ран попаданием в них бактерий, открытых Пастером.

В 1857 и 1859 годах во французском научном журнале Compte Rendu de I’Academie des Sciences Пастер опубликовал результаты своих экспериментов по ферментации, а позже и данные своих последующих исследований. В 1865 году они попались на глаза профессору химии из Глазго Томасу Андерсону, который знал о работе Листера над решением проблемы хирургического сепсиса и обратил на статьи Пастера внимание своего коллеги. «Подготовленному уму» Листера сразу открылось, что французский химик продемонстрировал именно то, что он искал: причину разложения органического вещества, которая была идеальным объяснением возникновения раневых инфекций.

Листер снова и снова перечитывал работы Пастера, повторяя все эксперименты с помощью Агнес в своей домашней лаборатории. Он пришел к тем же выводам, что и француз: ферментация и скисание предварительно стерилизованных растворов сахара или белка всегда вызываются микроорганизмами, попадающими в них извне. Как и Пастер, он считал, что основным источником заражения являются невидимые, несущие на себе болезнетворные бактерии частицы пыли, проникающие в рану из воздуха. Поскольку невозможно изолировать послеоперационный разрез от воздуха, чтобы предотвратить заражение, необходимо найти способ уничтожить бактерии, постоянно попадающие на поверхность раны. Листер полагал, что «если бы рану можно было обработать каким-то веществом, которое, не нанося серьезного вреда тканям человеческого организма, уничтожало бы уже имеющиеся в нем микробы и не позволяло проникать новым живым бактериям, инфицирование можно было бы предотвратить, несмотря на свободный доступ кислорода из воздуха к швам». Позже он сформулировал проблему еще более простыми словами: «Когда я прочитал статьи Пастера, я сказал себе: “Так же, как мы уничтожаем вшей у больного педикулезом ребенка с помощью ядовитых средств, не повреждающих кожу головы, мы, видимо, можем использовать лекарство для ран, которое позволит нам избавиться от микробов, не травмируя мягких тканей пациента“».

Очевидно, что следующим шагом был поиск правильного ядовитого, не причиняющего необратимого ущерба снадобья для дезинфекции ран. Выбор Листера пал на карболовую кислоту, опять же благодаря своему подготовленному уму. Старейшины медицинского сообщества соседнего Карлайла успешно применяли небольшие количества этого химиката для уничтожения зловония от мусоросборников, одновременно избавляясь от неприятных запахов, приносимых ветром с близлежащих пастбищ, орошаемых загрязненными сточными водами.

Вторым неожиданным бонусом применения карболки стало очищение местного скота от простейших паразитов, которыми животные заражались на местных пастбищах. Для Листера было очевидно, что это вещество убивает организмы, которые разлагают отходы, придавая им характерный гнилостный запах. Необходимый дезинфицирующий яд был прямо под руками.

Для начала Листер решил испытать обработку карболовой кислотой в лечении сложных переломов – травм, при которых острый край раздробленной кости выглядывал из рваной раны. В таких случаях уровень инфицирования был очень высок, в результате часто требовалась ампутация, которая, в свою очередь, также приводила к нагноению. 12 августа 1865 года, по иронии судьбы, на следующий день после странной смерти Игнаца Земмельвейса в венском сумасшедшем доме, одиннадцатилетний мальчик по имени Джеймс Гринлис попал под колесо конного экипажа. Ребенка доставили в Королевскую больницу в Глазго, где обнаружилось, что его сломанная большая берцовая кость торчит наружу из раны размером чуть меньше шести сантиметров. Это была идеальная травма – не слишком загрязненная и не слишком большая – для испытания новой техники. Листер наложил на поврежденную область льняную повязку, смоченную в карболовой кислоте. Затем на ногу наложили шину и оставили в покое на четыре дня. После этого повязку периодически меняли вплоть до полного заживления раны. Процесс занял шесть недель.

Первый клинический эксперимент Листера увенчался успехом.

В последующие месяцы практически так же лечили одного пациента за другим. Из десяти случаев со сложными переломами восемь человек восстановились без каких-либо осложнений. У одного из оставшихся двух развилась госпитальная гангрена и потребовалась ампутация, но тогда Листер несколько недель отсутствовал в больнице; другой умер от потери крови, когда острый фрагмент кости пронзил большую артерию, несмотря на успешное восстановление в течение нескольких недель. Очевидно, что карболовая кислота заслуживала дальнейшего изучения в качестве антисептического средства – новой концепции дезинфекции ран.

Затем Листер направил свое внимание на изучение состояния, называемого псоас-абсцессом. Это грозное осложнение спинного туберкулеза сопровождается образованием большого количества гноя в одной из длинных мышц заднего отдела брюшной полости. Такие абсцессы развиваются до весьма значительных размеров, образуя, в конечном итоге, опухоль в паху. После ее вскрытия для дренажа в открытую рану часто попадали микроорганизмы, вызывающие госпитальную гангрену, рожистое или другого вида воспаление, приводящие, как правило, к смертельному исходу. Листер разработал методику обеззараживания кожи вокруг разреза карболовой кислотой с последующей обработкой дренированной полости густой мазью, основным компонентом которой был дезинфицирующий раствор. По сравнению с тем, что было раньше, результаты вновь оказались превосходными.

Когда новый метод обработки псоас-абсцесса зарекомендовал себя как достаточно эффективный, Листер решился применить его при ампутации. Успех был настолько впечатляющим, что в 1867 году он объявил об изобретении антисептического средства в серии из пяти статей в журнале «Ланцет». Название их было довольно длинным, так как было призвано подчеркнуть важность сообщения: «Антисептическая система: новый метод лечения сложных переломов, абсцессов и т. д.; с обозрением различных случаев нагноения».

По мере дальнейшего приобретения опыта Листер модифицировал свои методы, используя весь спектр полученных знаний. Каждое новшество вводилось с чрезвычайной тщательностью; некоторым очевидцам казалось, что ритуал дезинфекции имел такое же значение, как объясняющая его теория. Во время операции карболовой кислотой обрабатывались не только раны, но и все инструменты, а также руки команды хирургов. Тем не менее одежда, в которой Листер входил в операционную, не отличалась от обычного наряда его коллег, работавших до изобретения антисептиков. Он редко переодевал свой халат, предпочитая закатывать рукава на современный манер и поднимая воротник своего сюртука, чтобы защитить накрахмаленный воротник белой рубашки, которую он постоянно носил, от облака разработанного им антисептического спрея. Он опускал руки в раствор карболовой кислоты, протирал пропитанными карболкой полотенцами кожу вокруг запланированного надреза и приступал к работе, часто останавливаясь, чтобы омыть рану, руки и инструменты дезинфицирующим средством.

Послеоперационная обработка включала в себя периодическую смену повязок, при этом все, что касалось разреза, тоже дезинфицировалось в тумане распыленного антисептика. К концу 1869 года Листер накопил достаточно опыта в лечении ампутаций, чтобы опубликовать полученные результаты в журнале «Ланцет». Листер понимал, что для полноценного статистического анализа данных по-прежнему слишком мало, но совершенно справедливо считал, что «рассматриваемые материалы очень ценны, учитывая важность изучаемого вопроса». Ниже приводятся итоговые данные в том же виде, в каком они были представлены в выпуске «Ланцета» от 8 января 1870 года. Они говорят сами за себя:


До использования антисептика 16 смертельных случаев из 35; или 1 смерть на 21/2 случая.

Во время применения антисептика 6 смертельных случаев из 40; или 1 смерть на 62/3 случая.


Листер не включил в статистику большое количество ран, обработанных антисептиком по новой методологии и в результате излеченных без применения ампутации. Многие из них могли бы воспалиться и привести к смерти пациента, если бы их не дезинфицировали карболовой кислотой. В своей работе он написал: «Если бы за последние три года были зарегистрированы все случаи исцеления ушибленных ран рук и ног, включая многие сложные переломы, которые не считаются таковыми согласно нашей классификации, а также несколько серьезных вывихов, этого было бы достаточно, чтобы убедить самых упрямых скептиков в преимуществах системы антисептической обработки».

Публикация результатов лечения ампутации стала кульминацией работы Листера в Глазго. Период пребывания на должности хирурга в больнице Глазго, ограниченный десятью годами и не подлежащий возобновлению, закончился в 1870 году. После окончания контракта в клинике Листер не захотел остаться в университете. Несколько лет он пытался устроиться на более продолжительный срок в другие места по мере появления вакансий по своей специализации. Попытка занять должность профессора в Эдинбурге в 1864 году не увенчалась успехом. Не получил он назначения и в свою альма-матер – университетский колледж – в 1866 году. Ангажемент Листера в Глазго подходил к концу, и он уже был близок к отчаянию, когда его тестя, страдавшего церебральным тромбозом, настиг удар, буквально перевернувший жизнь его зятя. Частично парализованный, Сайм подал прошение об отставке с поста заведующего кафедрой клинической хирургии, и группа из ста двадцати семи студентов из Эдинбурга направила Листеру письмо с просьбой стать кандидатом на освободившееся место. В своем обращении они, в частности, написали: «Мы уверены, что, если вас назначат на эту должность, доброжелательность вашего характера и любезность ваших манер быстро привлекут к вам большое количество искренних и преданных последователей». Он получил эту работу в августе 1869 года, а к октябрю они вместе с Агнес вновь обосновались в Эдинбурге. Тогда ему было сорок два года. Начинались самые счастливые годы его жизни.

Хотя о доброжелательности и любезности Листера студенческому сообществу Эдинбурга было хорошо известно, новости о его достижениях в области антисептической хирургии, похоже, до них пока не дошли. Его методы широко применялись в некоторых континентальных больницах, но ни один британский хирург за пределами Глазго еще не стал адептом применения антисептиков, поверив в теорию о том, что микробы могут быть причиной определенных заболеваний и разложения тканей. Уже на этом раннем этапе начались дебаты о значении обнаруженных бактерий в инфицированных ранах. Некоторые думали, что они вторгаются в организм после того, как началось нагноение, не являясь источником инфекции. Были и другие скептики, считавшие бактерии безобидной загрязняющей примесью: они отказывались верить в то, что микробы играют какую-то роль в процессе заражения, и их не убеждало улучшение результатов Листера в лечении сложных переломов, абсцессов и пока небольшого количества ампутаций. Кроме того, существовало несколько альтернативных теорий, которые претендовали на объяснение нагноения и заражения посредством других механизмов, исключающих мародерство микробов (окисление тканей, упомянутое выше, было наименее умозрительным среди прочих). Сегодня они рассматриваются только заумными исследователями медицинской истории.

Таково было положение дел, когда Листеры переехали в свой большой новый дом под номером девять на площади Шарлотты в Эдинбурге. В последующие восемь лет, когда во всех крупных медицинских сообществах не утихали горячие дискуссии по поводу концепции, получившей название бактериальной теории заболеваний, имя Листера стало одним из самых знаменитых, а его идея – самой обсуждаемой в мире. Количество пациентов его практики и клиники увеличилось настолько, что у него появилась возможность испытать свои методы при выполнении самых разных операций, а распространение известности Листера привлекало все большее число иностранных гостей, желающих изучить его методики. Вместе с женой они снова создали кухонную лабораторию и начали работать над серией исследований в области раневой инфекции.

Его студентам казалась странной заинтересованность хирурга такими вещами, как пробирки и микроскопы. Их подкупала его уравновешенность и доброта, а также привлекала возможность научиться избегать заражения; теория, стоящая за его методологией, интересовала их мало. Вот что написал один из них Дж. Р. Лисон, посетивший своего профессора дома вскоре после его прибытия в Эдинбург:


Я инстинктивно чувствовал, что передо мной весьма необычный человек: такое редкое сочетание утонченности, таланта, доброжелательности и мягкости характера, каких я никогда раньше не встречал; он казался воплощением высоких стремлений и просто излучал эманацию доброты…

Он проводил меня к стоящему у окна длинному столу с несколькими рядами наполовину заполненных различными жидкостями и заткнутых ватными тампонами пробирок под стеклянной крышкой.

Это был любопытный набор, какого я никогда не видел. У меня не было ни малейшего представления о том, что в них и почему они заткнуты ватой; по моему опыту, экспериментальные пробирки всегда оставляли открытыми.

С величайшей тщательностью и гордостью он выбирал то одну, то другую, при этом, поднимая их и рассматривая на свет, он казался по непонятным причинам удовлетворенным их состоянием: жидкость в первой была прозрачной, во второй – мутной, а в третьей – заплесневевшей. Я, естественно, пытался проявлять академический интерес, но не мог даже себе представить, что это такое, и задавался вопросом, какую связь они могли иметь с моим визитом или с какой-либо областью хирургии. Насколько я помню, меня очень удивляло то, что столь выдающийся хирург занимался столь необычными вещами и тратил время на изучение бесполезных и далеких от своей специальности предметов.


В Эдинбурге новый профессор клинической хирургии дважды в неделю читал лекции в том большом амфитеатре, который был описан Лоусоном Тейтом. Листер преподавал физиологию и бактериологию, на основе которых он строил практическое обучение, демонстрируя все более усложняющуюся методологию обработки карболовой кислотой. Он открыл природу сепсиса и видел свою миссию в том, чтобы объяснять способы предупреждения его развития. Он полагал, что воздух кишит микроскопическими организмами, и поэтому каждая рана по своей природе загрязняется немедленно в момент выполнения разреза. Его цель состояла в обеззараживании всего, что соприкасается с открытыми тканями. Для этого он использовал растворы карболовой кислоты разной концентрации. Он даже разработал машину, распыляющую мелкодисперсное облако, в котором он проводил операции, не обращая внимания на пагубное влияние ядовитой жидкости на собственные легкие и на легкие его ассистентов.

Листер постепенно снижал концентрацию карболовой кислоты, чтобы уменьшить раздражение кожи, при этом метод антисептики в целом становился все более сложным. В окончательном виде технология предполагала, что обработанная карболкой поверхность разреза должна была укрываться слоем водонепроницаемого шелка, поверх которого накладывались ровно восемь слоев пропитанного карболовой кислотой муслина, при этом между двумя верхними помещался лист гуттаперчи. Вся резко пахнущая масса пропитывалась жидкой смолой и парафином; затем все покрывалось вощеной тафтой, пропитанной в карболке большей концентрации. Листер считал, что любое изменение методологии может привести к инфицированию. И результаты педантичного соблюдения разработанных им правил были впечатляющими. За последние три года в Глазго изобретатель новой технологии только один раз столкнулся со случаем рожистого воспаления. В редких случаях развития больничной гангрены она протекала достаточно легко. Свои достижения он подтвердил и в Эдинбурге. Количество раневых инфекций было небольшим, а низкие показатели смертности позволили Листеру проводить более сложные операции, при этом период выздоровления его пациентов был значительно короче, чем у пациентов его коллег в той же больнице. Излишне говорить, что та же ситуация сложилась и со списком умерших пациентов.

Тем не менее среди местных хирургов у него было мало последователей. Не одна книга была написана на тему, почему хирургический мир не сразу принял учение Листера. Одна из причин очевидна: не верить в него было гораздо легче. Представьте себе пятидесятилетнего хирурга на пике своей карьеры, привыкшего входить в свою операционную, переодевшись в старый сюртук, покрытый пятнами засохшего гноя и крови многих больных, и начинающего действовать без таких обременительных неудобств, как предварительное мытье рук, торопливо выполняющего обычную десятиминутную операцию, пока его пациент поспешно усыплен эфиром, и тут же готовящегося к следующей. Он не смотрел в окуляр микроскопа с момента окончания медицинской школы, где ему доводилось воспользоваться этим прибором лишь несколько раз, хотя, возможно, не было и этого. Однажды он приходит на лекцию профессора, окруженного явно не имеющим к хирургии набором колб, линз и маленьких чаш под стеклянным колпаком, который говорит, что его настоящими врагами являются маленькие невидимые существа, и чтобы расправиться с ними, он должен пропитаться до запястий в едком растворе, делать операцию в облаке кислотных паров, многократно прерывать отработанную до мельчайших движений процедуру, чтобы орошать рану и все свои инструменты химическим дезинфицирующим средством, кропотливо накладывать резко пахнущие повязки в строго определенном порядке, а затем еще и следовать очень жестким правилам перевязки в послеоперационный период. А затем представьте себе того же самого хирурга в своем клубе вечером, подносящего бокал портвейна к губам красными опухшими руками, потрескавшимися от агрессивной жидкости, которой они пропитывались в течение дня.

И, наконец, вообразите себе самое худшее. Подумайте, что должен чувствовать такой хирург, если он согласится с теорией, которая делает неоспоримым вопиющий факт, что последние пятнадцать лет своей карьеры он убивал своих пациентов, позволяя проникать в их раны микробам, которые он обязан был уничтожить.

По этим причинам многие хирурги, имеющие хорошую репутацию, считали, что концепция Листера для них неприемлема. Небольшое количество энтузиастов пытались выполнять лишь некоторую часть процедуры, чтобы не слишком обременять себя, в результате чего метод не приводил к ожидаемым результатам – нарушение технологии сводило все старания на нет, и поэтому они весьма охотно отказывались от новой теории, сочтя ее бесполезной. Сам Листер не надеялся на быстрое всеобщее признание своих идей. Он предполагал, что должно смениться поколение врачей, прежде чем бактериальная теория станет частью медицинской практики. Есть богословы, которые верят, что древним израильтянам пришлось бродить сорок лет по пустыне, чтобы люди с рабским менталитетом вымерли и появилось новое свободомыслящее постъегипетское поколение. Возможно, рассуждая аналогичным образом, Листер пришел к выводу, что обетованная земля безопасной хирургии будет дарована только новорожденному племени его последователей.

В 1874 году Листер отправил первое, положившее начало его переписке с Луи Пастером письмо с благодарностью за открытие тайны развития раневого сепсиса. Именно опыт британского профессора в практическом применении этой теории позволил понять французскому химику, что его находка микроорганизмов, вызывающих ферментацию, может быть полезна в поиске причин заболевания. В последующие годы его исследования в указанном Листером направлении привели, как отмечалось ранее, к идентификации специфических бактериальных агентов определенных инфекций и использованию аттенуированного штамма сибирской палочки в качестве прививочного материала для создания иммунитета у пациентов. Таким образом, именно благодаря переходу исследовательского процесса от Пастера к Листеру и назад к Пастеру так называемая бактериальная теория была доказана на практике.


Врачи.

«Клиника Гросса». Написанная в 1875 году картина Томаса Икинса с изображением операции, выполняемой ведущим хирургом Америки, решительным противником Джозефа Листера и антисептической теории. (Любезно предоставлено медицинским колледжем Джефферсона Университета Томаса Джефферсона, Филадельфия.)


Но это произойдет позже. Даже в конце 1880-х годов на страницах американских медицинских изданий продолжались ожесточенные споры об обоснованности новой концепции. Дж. Коллинз Уоррен, внук первого американца, сделавшего операцию с использованием эфирной анестезии, в 1869 году ездил к Листеру в Глазго, чтобы перенять его опыт. Позже Уоррен писал, что, вернувшись в Бостон, он попытался ввести метод антисептики в центральной больнице Массачусетса, но ему «безапелляционно заявили, что лечение карболовой кислотой недопустимо». Несоблюдение разработанных Листером правил привело к неубедительным результатам, и дальнейшие попытки применения антисептического средства больше не предпринимались.

Статьи, посвященные бактериальной теории, в американских медицинских журналах того времени появлялись редко. По мнению врачей страны, вопрос о том, являются ли бактерии причиной развития заболеваний, все еще ждал окончательного ответа. На этой стороне Атлантического океана наука еще не стала решающим фактором в медицине: всем идеям, рождавшимся в лабораториях, предпочитали сомнительные иностранные новшества. Среди лидеров американской хирургии были и такие, кто выступал против антисептики и отказывался принять бактериальную теорию Листера. Доктор Самуэль Гросс из Филадельфии, учебник хирургии которого был самым популярным в стране, не верил в то, что метод антисептической обработки может принести какую-то пользу и не желал использовать его в своей практике. В 1876 году в рамках обзора развития медицины, приуроченного к сотой годовщине независимости Соединенных Штатов, он отмечал, что его соотечественники хирурги не верят в концепцию Листера. Томас Икинс увековечил образ этого врача в своей знаменитой картине «Клиника Гросса», на которой он представлен во время операции в традиционном сюртуке без малейших признаков применения каких-либо антисептиков. Испуганная мать пациента изображена позади его руки, сжимающей окровавленный скальпель. Картина была написана в 1875 году через девять лет после того, как Джозеф Листер впервые изложил свою доктрину в самом популярном медицинском журнале на английском языке.

В тот же год, когда Гросс опубликовал свою статью, филадельфийская Столетняя медицинская комиссия пригласила Джозефа Листера принять участие в конгрессе, созванном в честь празднования столетия Америки. Президентом комиссии был не веривший в бактериальную теорию профессор из Филадельфии. Тем не менее он любезно предложил своему английскому коллеге место председателя хирургической секции, и Листер с готовностью принял почетное приглашение, рассматривая его как возможность детально разъяснить доктрину антисептики все еще сомневающимся американцам.

Однако сам Листер был встречен со значительно большим энтузиазмом, чем его трехчасовое выступление, в котором он пытался перевербовать свою аудиторию. Несмотря на всю красноречивость его доводов, их оказалось недостаточно, чтобы всерьез изменить отношение слушателей к его идеям, особенно когда он продемонстрировал сложную систему подготовки перевязочного материала. Его личные качества и целеустремленность вызывали гораздо большее восхищение, чем его антимикробная концепция. Один из обозревателей Бостонского журнала, посвященного общей медицине и хирургии, так описывал впечатления американцев: «Несмотря на улыбчивое лицо, жесткая линия рта и сияющие глаза выдают решительность его характера. Каждое его движение и слово пронизаны сдержанностью, но нет ни малейшего сомнения, что он действительно верит в антисептическую хирургию».

Однако в Европе ситуация была совсем иной. По причинам, более подробному изложению которых будут посвящены несколько следующих страниц, проживавшие на континенте и особенно немецкоязычные хирурги были по сравнению с американцами гораздо лучше подготовлены к восприятию бактериальной теории. Как только они приняли эту концепцию, использование антисептиков или эквивалентных техник стало естественным следствием. Среди первых адептов метода был Риттер фон Нуссбаум из Мюнхена, который описал свой опыт в письме Листеру: «Нас ждал один сюрприз за другим… Больше не было ни одного случая госпитальной гангрены. …Наши результаты становились лучше и лучше, время заживления сокращалось, а септикопиемия и рожа исчезли полностью». Нуссбаум выразил чувства многих учеников Листера, добавив: «Я считаю ваше открытие величайшим и самым благословенным в нашей науке, достойным стоять в одном ряду с изобретением хлороформного наркоза. Бог вознаградит вас за это и дарует вам долгую и счастливую жизнь».

В истории науки часто случалось, что именно трагические обстоятельства войны способствовали возникновению и внедрению инноваций. В короткой, но кровопролитной Франко-прусской войне 1870–1871 годов немногие хирурги, использовавшие метод Листера, смогли продемонстрировать статистику смертности, показатели которой были намного лучше, чем у подавляющего большинства их коллег. Послеоперационная гибель среди пациентов Георга Фридриха Луи Штромейера, главного хирурга шлезвиг-голштейнской и ганноверской армий, составляла тридцать шесть смертей после тридцати шести ампутаций на уровне коленного сустава. Еще более удручающими эти данные делало то обстоятельство, что Штромейер не был некомпетентным в своем деле: Филдинг Гаррисон называл его отцом современной военной хирургии в Германии. Статистика французских врачей также не вызывала восторга: из 13 173 произведенных в военных госпиталях Франции ампутаций всех видов, включая пальцы рук и ног, 10 006 закончились смертью.

После войны немецкие хирурги, вдохновленные растущим среди соотечественников авторитетом науки, начали ездить в Эдинбург, чтобы изучить методы применения антисептических средств. Вслед за ними потянулись французы, а затем и представители других континентальных стран. К моменту созыва Немецкого хирургического конгресса в 1875 году концепция Листера завоевала множество восторженных последователей. Один из самых ревностных, Риттер фон Нуссбаум взывал к своей аудитории: «Загляните в мои больничные палаты, совсем недавно опустошенные смертью. Могу сказать, что мои помощники, медсестры и я сам просто счастливы. С величайшим рвением мы подвергаем себя всем дополнительным мучениям, необходимым для лечения». Нуссбаум также написал небольшую книгу об антисептике. Переведенная на французский, итальянский и греческий языки, она способствовала быстрому распространению бактериальной теории в Европе.

Штромейер как никто другой среди немецких врачей был признателен Листеру за его открытие и зашел так далеко, что написал хвалебную поэму, названную его именем. Он сам сделал перевод, поэтому, читая ее, следует проявлять снисходительность, поскольку его благие намерения несколько омрачены неважным качеством его германизированного английского. Вот первая строфа, звучащая так, как будто это пародия, сочиненная для выпускного шоу в какой-то современной американской школе медицины. Не следует придавать особого значения тому факту, что личное местоимение, относящееся к создателю антисептики, написано с большой буквы, как будто он был Создателем и всех нас. Хотя из-за этого стихотворение становится слегка похоже на оду Богу, следует помнить, что немцы рассматривают такое написание своих существительных и местоимений как само собой разумеющееся:

Твой антисептик запахом своим

Нарушил планы смерти, и теперь

Все человечество тебя благодарит,

Ведь Ты всех спас от боли и потерь.

Спустя несколько недель после Немецкого хирургического конгресса Джозеф и Агнес Листер вместе с четырьмя членами семьи его брата отправились в тур по континенту, во время которого они планировали также посетить немецкие больницы, чтобы оценить эффект применения антисептической обработки. После путешествия по Франции и Италии они объехали Мюнхен, Лейпциг, Берлин, Галле и другие города. Нуссбаум встретил их в Мюнхене, а в Лейпциге в их честь был устроен банкет, на котором присутствовали около трехсот пятидесяти профессоров, врачей и студентов. Это был яркий незабываемый вечер. Почетного гостя развлекали шутливыми песнями, специально написанными для этого случая, среди которых была одна под названием «Неразбериха с карболкой». К сожалению для потомков, ее текст, похоже, не сохранился. Профессор Карл Тирш предложил тост за здоровье лауреата и отметил, что антисептике, как и многим другим великим изобретениям, предстоит пройти три этапа на пути своего развития: «Первый, когда все, с улыбкой покачивая головой, говорят: “Все это чепуха“, второй, когда пожимают плечами и бросают презрительно: “Это просто вздор“ и, наконец, “О, это старая история, нам давно об этом известно“».

Вызвав недоумение у все еще скептически настроенных хирургов англоязычных стран, 19 июня 1875 года в журнале «Ланцет» этот визит в Германию был описан следующим образом: «Путешествие профессора Листера по университетским городам Германии, которые, как нам кажется, он посещает в основном, чтобы посмотреть, как на континенте проводится антисептическое лечение, приобрело характер триумфального марша». Такой же прием ожидал его четыре года спустя, когда он присутствовал на Международном медицинском конгрессе в Амстердаме. Его приветствовали продолжительной овацией, стоя, по свидетельству Британского медицинского журнала, с «энтузиазмом, не знающим границ», а президент профессор Дондерс произнес в его честь панегирик: «Мы выражаем вам восхищение и благодарность от всех нас и от лица всего человечества».

Тем не менее соотечественники Листера, как и большинство американцев, по-прежнему не могли преодолеть второй этап, описанный Тиршем. Хотя все большее число молодых британских хирургов вставали на сторону антисептики, почти все более опытные профессора, преподававшие в крупных лондонских больницах, невозмутимо оставались в оппозиции. Поскольку дела обстояли таким образом, Листер понимал, что не смог убедить людей, чье одобрение ценил особенно высоко. Но в 1877 году произошло событие, полностью изменившее ситуацию. После смерти главного хирурга медицинской школы Королевского колледжа в Лондоне эту должность предложили Джозефу Листеру.

Сначала его коллегам казалось непостижимым, что он может оставить одну из самых престижных школ в мире, какой в то время был институт в Эдинбурге и перейти на службу в учебное заведение явно более низкого калибра. Мало того, что это был шаг назад с академической точки зрения, но ему пришлось бы отказаться от процветающей частной практики, обширных клинических возможностей для изучения пациентов в Королевском лазарете и своих многочисленных прилежных студентов. Вместо всего этого он получит враждебное его учению и недовольное постоянно растущей международной популярностью ученого окружение. Когда его студенты узнали, что их любимый преподаватель всерьез рассматривает полученное предложение, они вручили ему петицию с семью сотнями подписей, умоляя его остаться.

Куда бы ни отправился Джозеф Листер в Эдинбурге, его везде встречали с благодарностью и любовью. И со всем этим счастьем и благополучием ему предстояло распрощаться. Студент Джон Стюарт оставил нам одну из многих выразительных зарисовок, которые в последующие годы были созданы учениками, описывающими своего наставника таким, каким Листера видели они сами и его пациенты. Он использовал цитату из сочинения Уильяма Эрнеста Хенли, автора знаменитого стихотворения «Непокоренный», написанного в то время, когда он был пациентом Листера в эдинбургском Королевском лазарете:


Мои самые счастливые воспоминания о днях, проведенных в Эдинбурге, связаны с воскресными посещениями больницы. Для Листера это был способ отдохнуть. У кучера и лошадей был выходной, поэтому Листер приходил в лазарет пешком. Эта картина и сейчас стоит перед моими глазами… Кто-то говорит: «А вот и наш начальник идет!», и мы наблюдаем через окно, как наш герой минует маленькие боковые ворота, непринужденным быстрым шагом спускается по склону с легкой тростью в руке и счастливым созерцательным выражением на красивом лице. Дежурный хирург встречает его у главного входа, и через несколько минут они входят в палату. Студенты замолкают и сосредоточиваются, лица пациентов светлеют. Интересно, был ли где-нибудь еще в мире хирург, чьи ученики испытывали к нему такое же благоговейное восхищение, а пациенты – такое доверие, любовь и откровенное обожание. Он не мог не замечать этого, «лицо этого скромного и простодушного великого человека одновременно доброе, горделивое и застенчивое» озарялось искренним удовольствием, а «мягкое выражение спокойной задумчивости» становилось еще мягче, когда он начинал обход больничных палат.


Но его друзья и ученики забывали о глубоко укоренившемся в нем чувстве долга квакера. Фундаментальное направление концепции «Внутреннего света» «Общества друзей» было связано с мистикой и глубокой приверженностью евангелизму.

Для Листера переход в Королевский колледж был неизбежной частью его миссии, основной целью которой он видел убеждение в справедливости бактериальной теории каждого врача, все еще сомневающегося в этом. Он ни секунды не колебался в том, что должен принять предложение о переезде в Лондон. К октябрю 1877 года супруги перебрались в просторный дом номер двенадцать на улице Креснт-парк, недалеко от прекрасных садов на Риджентс-парк. Профессор взял с собой в Лондон четырех опытных ассистентов, чтобы они помогли ему в создании новой учебной программы и выполнении главной задачи его миссии. Для бездетных Листеров они были как приемные сыновья. Среди них был и Джон Стюарт.

Так же, как в Глазго, Листер выступил в Королевском колледже с инаугурационной лекцией. Его аудитория, ожидавшая услышать подробный рассказ о хирургических операциях, была разочарована докладом нового профессора о своих новых научных исследованиях. Стоя за лабораторным столом, уставленным пробирками, колбами и другими разнообразными аксессуарами бактериолога, он говорил о непонятных вещах, до которых им не было никакого дела. Услышав вежливые аплодисменты в конце лекции, Листер и его четверо учеников решили, что начало их деятельности было удачным. Но вскоре они осознали свою ошибку. Судя по рассказу Стюарта: «Следующие несколько недель нас преследовало гнетущее чувство изоляции. Казалось, что сотрудники охвачены чудовищной апатией, невероятной инертностью к новым идеям, немыслимым безразличием к свету, так ярко сияющему, на наш взгляд».

За первые несколько лет работы в Королевском колледже Листер не добился большого прогресса в своей агитационной кампании. Количество посещающих его лекции сократилось до десяти – двадцати не особенно заинтересованных студентов по сравнению с тремя – четырьмя сотнями энтузиастов, заполнявших аудиторию каждый раз, когда он выступал в Эдинбурге. Студенты быстро сообразили, что он не рассказывает им ничего, что могло быть полезным на экзаменах в Королевском хирургическом колледже, поскольку эту пытку проводили клиницисты, для которых бактериальная теория и все связанное с наукой было пустым звуком.

Хотя Листер чувствовал горечь и разочарование, он никогда не выражал ни малейшей враждебности или нетерпения тем, кто игнорировал его или порочил его доктрину. Его помощников не удивлял спокойный вздох смирения, которым профессор отвечал на критику его идей. И лишь мимолетная тень грусти, иногда появлявшаяся на его лице, выдавала его чувства. Давно привыкшие к тому, что их руководитель обходится лишь деликатным замечанием, когда они допускают какие-то ошибки, теперь его эдинбургские сотрудники как никогда отчетливо осознали величие, на которое может быть способен человек, даже когда окружающие насмехаются над делом всей его жизни. Чтобы поднять себе дух, они часто вспоминали слова из книги притчей Соломоновых, которые их профессор постоянно повторял в заключение своих лекций, как в Шотландии, так и здесь, в Англии: «Милость и истина да не оставят тебя: обвяжи ими шею твою».

Лишь немногие из английских врачей становились слушателями небольшой аудитории Листера, но, как и в Эдинбурге, все чаще появляться в больничных палатах и заполнять многочисленные свободные места лекционного зала начали постоянные визитеры из Европы. Ведущие хирурги с континента отправили своих протеже изучать его методы. В мемуарах сэра Сент-Клэра Томсона, занимавшего в то время должность главного хирурга, есть информация о том, что в больнице висели знаки запрета курения на французском и немецком языках для иностранных посетителей. В некоторые дни зрительный зал олицетворял собой все мировое медицинское сообщество: среди шестидесяти европейских хирургов, занимавших передние места, было не более десяти английских студентов. Нередко пр

Таким образом, Листер был отчасти пророком и в своей стране, особенно среди соотечественников-хирургов. (Многие патологоанатомы, понимавшие значимость научных достижений, быстро приняли бактериальную теорию возникновения некоторых болезней и оценили по достоинству его методы, впрочем, как и другие врачи, обладавшие некоторым опытом исследований в области физиологии.) Листер по-прежнему верил, что так или иначе истина одержит победу. Томсон описывает случай, когда однажды он остановился рядом с шефом на ступеньках больничной лестницы, после особенно энергичной атаки, предпринятой одним упрямым коллегой против учения Листера. Это произошло в 1883 году. Пятидесятишестилетний профессор выслушал все аргументы, которые многократно приводили его противники. Утомленно и со спокойной уверенностью он пообещал своему юному ученику, что непременно наступит день, когда его методы будут использоваться повсюду. Затем, изменив своей обычно мягкой манере разговора и привычной невозмутимости, он немного повысил голос и с едва заметным налетом суровости заявил: «Если специалисты не осознают их справедливость, то о них узнает общественность, и юристы заставят следовать им».

Тому, что англичане так неохотно применяли или даже вовсе не воспринимали антисептику, было несколько причин. Среди них, конечно же, и тот факт, что методы Листера были настолько сложны, что многим, кто их пробовал, просто не хватало терпения соблюсти все правила. Но главная проблема была связана с наукой, точнее, с общим низким уровнем ее развития в Англии даже три четверти века спустя после смерти Джона Хантера. Научные наследия Хантера и Галена имеют нечто общее: их самые важные принципы особенно ярко проявляют свою значимость не столько при их соблюдении, сколько при их нарушении. Положение дел на тот момент прекрасно описал проницательный редактор в начале 1878 года в одном из выпусков «Ланцета»:


Истина заключается в том, что это скорее научный вопрос, чем проблема хирургии, вот почему с энтузиазмом встреченная немецкими учеными и с трудом принятая частично подготовленными шотландцами антисептическая доктрина никогда не была хоть в какой-то степени понята и оценена сдержанными и прагматичными английскими хирургами. К счастью для их пациентов, они в течение долгого времени практиковали значительную долю антисептической системы, полагаясь на свой чисто английский инстинкт; подобно тому, как прекрасная леди говорила прозой, не догадываясь об этом.


Ситуацию, описанную редактором «Ланцета», прекрасно иллюстрирует пример вышеупомянутого Лоусона Тайта, имевшего на зависть низкий уровень инфицирования в серии гинекологических операций, при выполнении ни одной из которых, как ему казалось, он не соблюдал правила, продиктованные бактериологической теорией. В 1887 году в своей программной речи, обращенной к филиалам Британской медицинской ассоциации Бирмингема и графства Мидленд, он отверг возможность обоснованности бактериальной теории возникновения заболеваний, произнеся знаменательные слова: «Применение выводов, полученных из лабораторных химических колб с мясным бульоном, к процессам, протекающим в живых тканях, – это сущий вздор» и «Мне нет никакого дела до микробов». Он насмехался над концепцией Листера и выражал презрение к его идее бактериального заражения, лежащей в основе разработанной им доктрины: «Когда Листер достигает успеха в хирургии своим простым способом и тем более, когда на сцене появляются его немецкие ученики, полные энтузиазма и совершенно свободные от предубеждений, я сомневаюсь и невольно испытываю опасения». Он неоднократно предлагал перевязать раны высохшими гнойными повязками, просто чтобы уличить Листера во лжи. Он приписывал высокий уровень исцелений в своей практике активному использованию дренажных трубок и абсорбирующим выделения повязкам, а также своему личному «чисто английскому инстинкту». Последнее обстоятельство на самом деле было гораздо важнее прочих. Известно, что Тайт тщательно мыл руки перед операцией и настаивал на очищении оборудования и инструмента в большом количестве горячей воды с мылом. Хотя он, возможно, и не верил, что бактерии вызывают нагноение, тем не менее он волей-неволей уничтожал их, прежде чем они могли попасть в хирургические раны. Он неосознанно проводил профилактику, позже известную как асептика. В один прекрасный день он сильно огорчился, обнаружив, что полученные им результаты стали убедительным доказательством той самой теории, которую он стремился высмеять.

Был еще один важный фактор, тормозивший распространение методов Листера среди английских и американских медиков: они оказывали упорное сопротивление мощному и, в конечном счете, всеобъемлющему движению, которое уже начало проникать в немецкую хирургию. Я имею в виду новые приоритеты: осторожно и скрупулезно выполненные операции с применением антисептиков и анестезии приходили на смену быстрым, до мельчайших движений отточенным манипуляциям. Оправданно трудоемкая оперативная техника самого Листера была примером грядущих перемен. Время впечатляющих спектаклей с демонстрацией мастерства приближалось к концу. Теперь не было необходимости ампутировать ногу за тридцать секунд, как это делал Роберт Листон, чтобы вызывающий воспаление кислород не успел попасть в рану, а больной пациент не успел высвободиться из железных тисков, удерживающих его мускулистых помощников. Профессия хирурга нуждалась в специалистах нового типа – осмотрительного научного технолога, который обращался бы с человеческими тканями деликатно и бережно, без применения грубой силы с ослепительной скоростью. Такими хирургами были Фредерик Тривз в Англии и Уильям Стюарт Холстед в Америке. Их концепция все больше становилась частью повседневной медицинской практики, так же, как бактериальная теория и научный подход в целом. Хирург старого образца был скорее театральным исполнителем, чем экспертом в нарушениях физиологии. И конечно, он не был ученым. С внедрением методов Листера многие опытные хирурги стали чувствовать себя отставшими от жизни стариками, на смену которым идет молодое поколение с талантами и навыками, не имеющими ничего общего с теми, что когда-то позволили их учителям добиться своего успеха. Эпоха отживших свой век хирургов заканчивалась, но они были полны решимости отложить свою отставку до тех пор, пока это возможно.

Тем не менее даже в госпитале Королевского колледжа к концу 1870-х годов появились некоторые признаки того, что по-прежнему яростное сопротивление антисептической доктрине начало ослабевать под напором неопровержимой научной правоты Листера. Старший профессор Джон Вуд посетил его больных и был настолько впечатлен увиденным, что в ноябре 1878 года обратился к Листеру с просьбой о помощи в применении антисептической технологии при выполнении двух операций – удалении зоба и опухоли яичников. Оба пациента выздоровели без каких-либо осложнений. Хотя Вуд был на три года старше Листера и слишком закостенел в своих профессиональных навыках, чтобы менять их, он поверил в справедливость бактериальной теории. Это было особенно замечательно потому, что именно его все прочили на место, которое занимал теперь его соперник, при этом он был одним из самых ярых противников Листера. В сложившихся обстоятельствах, возможно, можно извинить его довольно резкое утверждение, что в Германии антисептики нужны потому, что «немцы грязные люди… в Англии в них нет никакой необходимости».

Однако другие ведущие лондонские хирурги, подобно Вуду, начали признавать достоинства не только практического применения методов Листера, но и убедительность принципов, вытекающих из бактериальной теории. На встрече, состоявшейся в больнице Сент-Томаса в декабре 1879 года, Листера приветствовали те же люди, которые когда-то были его оппонентами. В 1883 году Александр Огстон, бывший ученик из Абердина, написал ему письмо, под которым вполне мог бы подписаться любой из постоянно возрастающего числа его последователей: «Вы изменили хирургию, особенно оперативную хирургию, превратив ее из рискованной лотереи в безопасную, основанную на науке область медицины; вы лидер современного поколения хирургов-ученых, и каждый рассудительный и достойный профессионал, особенно в Шотландии, относится к вам с нечасто встречающимся уважением и преклонением». Вскоре после этого королева Виктория посвятила Листера в рыцари. По иронии судьбы, это произошло в тот же год, когда он, стоя с Томсоном на лестнице Королевского колледжа, был на грани отчаянья из-за того, насколько медленно мир постигал его учение.

С этого момента фортуна решительно повернулась лицом к нему, скорее, даже лицом к науке. Призы и награды посыпались на только что посвященного сэра Джозефа со всех сторон. Теперь он стал рыцарем Прусского ордена и кавалером Датского ордена, получил медали и различные почетные звания, среди которых была докторская степень от Оксфорда и Кембриджа, институтов, в которые сорок лет назад Листер не мог поступить из-за своей принадлежности к религиозному обществу квакеров. Он был награжден премией Франции Будэ за применение открытий Пастера в медицине и орден Пруссии за заслуги. Медицинские общества по всему миру тут же сделали его своим почетным членом.

Постепенно методы Листера и бактериальная теория все в большей степени становились частью повседневной медицинской практики. Пастер продолжал свои исследования, получая все более убедительные доказательства того, что именно микробы провоцируют развитие инфекционных заболеваний. К тому же тридцатичетырехлетний немецкий бактериолог Роберт Кох в 1876 году впервые идентифицировал специфическую бактерию, вызывающую конкретную болезнь, продемонстрировав с помощью серии простых, понятных экспериментов, что бацилла, выделенная из крови страдающих сибирской язвой животных, является прямым агентом, вызывающим связанные с этим заболеванием патологические изменения при введении их в организм здоровых животных. Результаты исследований Коха вскоре были подтверждены Пастером, который, как отмечалось ранее, разработал метод вакцинации против сибирской язвы, используя бациллы с ослабленной патогенностью. В 1878 году Кох опубликовал свою монументальную работу «Исследования этиологии инфицирования ран», в которой связал шесть различных видов хирургических инфекций с шестью различными бактериями. Эта статья стала последним недостающим фрагментом доказательства идеи Листера, вдохновленного научными изысканиями Пастера. Последние сомнения в бактериальной теории были окончательно развеяны. Ее справедливость оставалась под вопросом только для не связанных с наукой людей и Лоусона Тайтса, по-прежнему относившегося к ней с недоверием.

Парадоксальность медицины в это время ощущалась как никогда. Некоторые ученые, и Листер в их числе, пришли к осознанию того, что в воздухе роится гораздо меньшее количество микробов, чем считалось ранее. В результате сэр Джозеф решил отказаться от применения едкого карболового спрея. Но некоторые более молодые медики зашли в интерпретации этого факта гораздо дальше. Они пришли к выводу, что организмы, вызывающие воспаление и нагноение хирургических ран, не попадают в них из атмосферы, а заносятся иным путем. В то же время они догадались, что тело обладает защитными свойствами, которые делают его невосприимчивым к малым дозам бактерий, обитающим в воздушном пространстве. Таким образом, очевидными источниками основного загрязнения ран были руки и инструменты медицинского персонала – врачей и медсестер. Раневая инфекция была одним из феноменов, существовавших на этой земле задолго до Уолта Келли и героя его комикса Пого, сказавшего бессмертные слова: «Мы встретили врага, и оказалось, что он – это мы сами».

Из вышеперечисленного следовало, что дезинфицировать необходимо не рану, как считал Листер, а скорее каждый посторонний загрязненный бактериями предмет, который соприкасается с тканями организма. Так родилось учение об асептике.

Антисептики предназначались для дезинфекции самой раны, поскольку считалось, что заражение возникает из-за контакта с воздухом. Асептика направлена на скрупулезную стерилизацию всего, что коснется области операции. Ее сторонники полагали, и были совершенно правы, что разрез, выполненный на неинфицированных тканях, остается неинфицированным, если в него не попадают загрязненные микроорганизмами предметы. Необходимо, чтобы руки хирурга были тщательно вымыты, его инструменты обеззаражены кипячением, а накладываемые на раны повязки стерилизованы. Стерильный разрез может быть сделан стерильным скальпелем, который держит стерильная рука, только после того, как кожа пациента стерилизована дезинфицирующим средством, будь то карболовая кислота или любой равнозначный по эффективности препарат. Пропитанному болезнетворными бактериями старому сюртуку пришлось уступить дорогу свежевыстиранному стерильному халату. Таким образом, прозорливость Игнаца Земмельвейса, урожденного венгра, исследования француза Пастера, работа англичанина Листера и немца Коха подготовили мир к встрече нового научного открытия.

Теперь настал момент, когда учение Джозефа Листера перестало быть инновационным. Бактериальная теория, на основе которой он разрабатывал свои антисептические методы, теперь требовала их замены на асептику. В сущности, асептика является профилактикой, а антисептика – терапией. Лучше предотвращать попадание инфекции в рану, чем лечить ее, когда уже начался воспалительный процесс. Исключая случаи с загрязненными до вмешательства хирурга ранами, антисептика стала менее полезной, поскольку лежащая в ее основе теория получила всеобщее признание, а ее первого апологета стали считали не иначе, как Мессией хирургии. В 1883 году Густав Нойбер из Киля построил частную больницу на основе главного принципа асептики, согласно которому микробы должны уничтожаться до, а не после того, как они вступят в контакт с пациентами. Он разработал пылеулавливающую систему вентиляции и первым начал оперировать в хирургической шапочке и халате. Уильям Стюарт Холстед из Балтимора положил начало использованию резиновых перчаток в 1889 году. Рожденный в России Эрнст фон Бергманн, работавший профессором хирургии в Берлине, в 1886 году ввел стерилизацию с помощью пара и заложил основы современного асептического ритуала для хирургов в 1891 году.

В конечном счете, антисептические методы Листера следует рассматривать как переходный этап. Превосходные результаты, полученные практикующими их специалистами, подтвердили практическую обоснованность бактериальной теории и доказали, что хирурги должны применять достижения науки в своей ежедневной работе в больницах. Но как только бактериальная основа инфекции была окончательно установлена в лабораториях Пастера и Коха, звездный час концепции Листера подошел к концу. В конечном счете, Джозеф Листер заслуживает хвалебной оды от благодарного человечества не за разработанные им методы, а за то, что он указал своим коллегам-хирургам истинную причину нагноения в ранах и продемонстрировал им научный образ мышления, который мог исправить существующее положение.

Однако одно из достижений Джозефа Листера, практически в своей первоначальной форме, живо и по сей день. Я имею в виду его совершенный кетгутовый шовный материал, безопасно использующийся в хирургических операциях и сегодня. Не желая отвлекать читателя от противомикробной борьбы чем-либо, что могло бы помешать пониманию ее напряженности, я до сих пор опускал одно из самых значительных практических нововведений, когда-либо сделанных в оперативную технологию.

Со времен классической Греции струны музыкальных инструментов делали из кишечной оболочки овец и других животных. Некоторые древние авторы описывали использование таких струн для соединения кровеносных сосудов; с этой же целью кетгут применял Гален, называя его graciliu chordaru. Его величайшим достоинством была способность рассасываться в заживающих тканях. Но техника сшивания кровеносных сосудов то использовалась, то забывалась; каждые несколько сотен лет ее открывали заново. Например, в свое время кетгут взял на вооружение Амбруаз Паре. В дни Джозефа Листера этот материал использовался только для струнных инструментов и, возможно, для спортивных ракеток разного рода. Вообще-то, его название было образовано от kit-gut (набор для кита). Кит – это маленький музыкальный инструмент типа скрипки, которым обычно в шестнадцатом – восемнадцатом веках владели учителя танцев. Похоже, что оба слова kit и gut происходят от греческого названия лиры, арфы и лютни kithara (китара).

Когда Листер начинал свою работу по антисептике, большие кровеносные сосуды соединяли с помощью нерассасывающихся нитей или металлических проводов, которые хирург вытягивал из связки, продернутой сквозь петлю для пуговицы своего грязного сюртука. Концы этих лигатур оставляли достаточно длинными, чтобы они выходили за пределы разреза. Таким образом, их могли удалять через мягкие разлагающиеся ткани после начала воспаления. Это действие иногда сопровождалось опасным кровотечением из поврежденных сосудов и часто приводило к смерти больного. В ранах, обработанных антисептическим методом, инфекции развивались гораздо реже, а это означало, что оставался единственный способ удаления инородного тела из организма: повторное открытие раны.

В поисках шовного материала, который мог бы рассасываться и поглощаться тканями Листер вспомнил про кетгут. В 1868 году он начал большую серию экспериментов и разработал идеальный способ его подготовки к операции – стерилизацию в карболовой кислоте. Он обнаружил, что кетгут растворяется в организме примерно через неделю, но этот процесс можно замедлить, пропитав его солями хромовой кислоты. Хотя в последнее десятилетие изобретено несколько разновидностей синтетических абсорбируемых шовных материалов, в мире нет ни одной операционной, где значительная часть хирургов не использует обыкновенный так называемый хромированный кетгут в качестве предпочтительных лигатур для определенных типов тканей.

В годы работы Листера в Королевском колледже у него было больше свободного времени, чем в Глазго и Эдинбурге. Поначалу небольшое количество пациентов вызывало у него досаду, но вскоре он оценил полученную возможность для неторопливой работы в лаборатории, а иногда и отдыха. Даже после расширения со временем его лондонской частной практики он оставался свободным от многих административных и преподавательских обязанностей, которые занимали слишком много времени в Шотландии. Его популярность как преподавателя в британских медицинских обществах значительно возросла, и он с тем же евангельским рвением, которое привело его в Королевский колледж, принимал каждое приглашение, которое мог втиснуть в свое расписание. На седьмом Международном медицинском конгрессе, состоявшемся в Лондоне в 1881 году, Луи Пастер представил его Роберту Коху, при этом оба ученых отзывались с братской похвалой о научной работе Листера.

И самое важное, что Джозеф и Агнес Листер стали все чаще проводить вместе выходные. Он научился ловить рыбу нахлыстом. Не то чтобы он был большим энтузиастом этого дела, просто такое хобби позволяло ему выезжать за город и отдыхать в тишине наедине с женой, которая присоединялась к нему в этих экспедициях. Вместе они наблюдали за птицами, отдаваясь этому увлечению с тем же воодушевлением, с которым годами проводили научные исследования. Племянник Листера Рикман Годли написал биографию сэра Джозефа, в которой воспроизвел одну из похожих друг на друга страниц дневника, где пара описывала свои птичьи исследования. Этот документ является ярким свидетельством всестороннего товарищеского партнерства супругов на протяжении всей совместной жизни. Речь в записях шла о 23 апреля 1891 года. Эскиз птицы и рассказ о проведенных наблюдениях сделал сам сэр Джозеф, а остальная часть текста на странице принадлежит леди Листер.

Хотя Листер присутствовал на многих медицинских конгрессах и собраниях, самым ярким и незабываемым для него стало грандиозное празднование семидесятилетия Луи Пастера, состоявшееся в Сорбонне 27 декабря 1892 года. За год до этого в июле сэр Джозеф ушел в отставку из Королевского колледжа, достигнув предельного возраста шестидесяти пяти лет. Теперь он приехал во Францию не только как представитель Лондонского и Эдинбургского королевских обществ, но и как самый активный распространитель учения Пастера. Он обратился к собранию с красноречивым адресом на французском языке, при этом последнюю часть он произносил, глядя прямо на великого ученого, гений которого он превозносил в своей речи. Когда он закончил, Пастер, еще не полностью оправившийся после перенесенного инсульта, медленно поднялся на ноги, с трудом пробился к трибуне и, обняв Листера обеими руками, поцеловал его в каждую щеку. Это был исторический момент, особенно трогательный своей неожиданностью.

В следующем марте Листеры покинули холодный Лондон, отправившись на курорт Рапалло Итальянской Ривьеры, чтобы насладиться самыми первыми лучами весеннего солнца. Там леди Листер заболела пневмонией. Не прошло и недели, как верная жена и соратница ученого умерла. В тот день Листер потерял часть своей души. Когда судьбы двух людей переплетаются настолько тесно и все жизненные достижения являются общими, вряд ли можно легко забыть о проведенных вместе тридцати семи годах и не почувствовать себя потерянным. Джозеф Листер никогда не переставал тосковать по своему лучшему другу. Хотя он проживет еще девятнадцать лет, он уже не будет испытывать те же чувства оптимизма и воодушевления, которые переполняли его рядом с Агнес. Он продолжал получать награды и почести, которые обычно ждут великих людей на склоне их дней, но без Агнес они не приносили ему былого удовлетворения. В 1895 году его избрали президентом Королевского общества; в 1897 году ему присвоили титул пэра. Джозеф барон Листер стал первым медиком, получившим столь высокую привилегию. В его восьмидесятый день рождения в 1907 году, торжественно отмечавшийся по всему миру, в Вене было проведено специальное «собрание в честь Листера», где все пятьсот присутствующих зрителей встали со своих мест и устроили громкую овацию, когда проекция портрета ученого появилась над трибуной. Он скромно принял благодарность мира в одиночестве.

Барон Листер продолжал писать и публиковать свои работы, пока недуги с годами не подточили его силы. В конце 1909 года в одном из выпусков «Ланцета» и в Британском медицинском журнале вышла его статья о кетгутовой лигатуре. Но со временем его зрение и слух начали подводить его. Рикман Годли рассказал о печальном визите к своему дяде в последние дни его жизни: «Он задумчиво посмотрел на нас и сказал, что ему многое нужно сказать. Но, увы, он не успел поделиться своими последними мыслями».

В течение нескольких часов создатель стерильной хирургии впал в беспамятство. Он умер утром 10 февраля 1912 года. Большая публичная прощальная церемония состоялась в Вестминстерском аббатстве, но барон Листер оставил конкретные указания, что не желает быть похороненным там. Он упокоился на кладбище в Западном Хэмпстеде, рядом со своей возлюбленной Агнес.


11.  Основополагающая единица жизни. Болезни клетки, микроскопы и Рудольф Вирхов | Врачи. | 13.  Развитие научной медицины в Америке. Уильям Стюарт Холстед из госпиталя Джонса Хопкинса