home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



11. Основополагающая единица жизни. Болезни клетки, микроскопы и Рудольф Вирхов

Как только мы узнали, что болезнь – это не что иное, как жизненный процесс в измененных условиях, концепция исцеления трансформировалась в проблему сохранения или восстановления нормальных условий существования.

Рудольф Вирхов

Метафизики, идеалисты, биомеханики, биохимики, физиологи-экспериментаторы, философы-натуралисты, мистики, гипнотизеры, экзорцисты, галенисты, современные последователи теории гомункула Парацельса, шталианцы, гуморальные патологоанатомы, гастристы, инфарктисты, бруссеанцы, контрастимулисты, естественные историки, физиотерапевты, идеалисты-патологоанатомы, немецкие христианские теософы, шенлеанские эпигонисты, псевдошенлейнцы, гомеопаты, гомеобиотики, изопаты, гомеопаты-аллопатисты, псористы и скористы, гидропаты, электрики, последователи физиологии Хамбергера, гейнротианцы, саксианцы, кайзерианцы, хегелианцы, морисонианцы, френологи, биостатистики.

Только что вы прочитали составленный в 1840 году список различных научных направлений, на которые в то время была разделена теоретическая медицина. Каждая школа по-своему объясняла до сих пор неразрешенную загадку, почему болезнь возникает в организме человека и каковы наилучшие методы лечения. В работах Морганьи, Биша, Лаэннека и других ученых были идентифицированы и даже классифицированы многие из видимых изменений, вызываемых болезнями в тканях и органах, но по-прежнему никто не знал, как появляется патология. Каждая философская школа имела свою систему, основанную на конкретной оригинальной теории. Несмотря на их изобилие, причины нарушений природных физиологических процессов в организме оставались тайной.

Некоторые из создателей систем, например экзорцисты и мистики, явно выходили за границы рациональных доводов, а другие, такие как философы-натуралисты и гуморальные патологоанатомы, строили свои концепции на поддающихся объективным доказательствам свидетельствах, которые врачи наблюдали и изучали тысячелетиями. Адепты последней группы, являясь, по сути, наследниками теории о четырех гуморах, облачившими древние понятия в квазинаучные формулировки, искали ключ к болезни, принимая за аксиому существование неких гипотетических жидкостей, влияющих на состояние организма. Несмотря на то что гуморолисты девятнадцатого века имели в своем распоряжении гораздо больше данных о человеческом теле, чем длинная череда их предшественников, они по-прежнему продолжали использовать старые ошибочные методы интерполяции, экстраполяции и домыслы для интерпретации различных явлений. Возможно, они были просто слишком нетерпеливы: не имея информации для заполнения пробелов в своих знаниях, они стремились разобраться в сути вещей раньше, чем наука вырвала у Природы ее секреты. Апологетами систем естественной философии, гуморальной патологии и некоторых других течений были весьма многообещающие студенты, изучающие биологию и медицину. Они были одаренными, наблюдательными и искренними в своих намерениях, но их ошибка состояла в том, что они переходили от одного проверенного фактора к следующему, не проводя достаточно глубоких исследований.

Основную путаницу вызывали попытки каждого упорядочить нарастающее число беспорядочных научных наблюдений, пополняющих хранилище человеческих знаний, согласно собственным представлениям. Проблема решалась путем построения перечисленных выше разнообразных систем взглядов, которые на самом деле представляли собой не более чем различные взгляды на болезнь, позволявшие вписать новые факты в уже существующую теорию. Сторонники каждой системы полагали, что именно их концепция является той системой взглядов, благодаря которой накопленные знания станут фундаментом величественного храма для обитания медицинской науки.

До настоящего момента в повествовании этой книги рассматривались только локализация и диагностика очагов заболевания, а также последовательность развития патологических процессов. О лечении говорилось немного. Несмотря на достоинства метода физического обследования Лаэннека и глубину понимания Хантером процесса воспаления, ни один из них не мог предложить обращавшимся к ним больным людям эффективных методов лечения. Когда они выбирали оружие из своего терапевтического арсенала, им вновь приходилось прибегать к туманным представлениям о гуновление нарушенного баланса. Они пускали своим пациентам кровь, давали им рвотное, предписывали слабительное и прикладывали компрессы, как делали их предшественники; они усугубляли состояние больного применением лекарственных средств, составленных из немыслимых сочетаний растительных ингредиентов, реальные свойства которых были известны лишь частично или не изучены вовсе. Они прибегали к стимуляторам в случаях, когда пациент казался недостаточно энергичным, и к успокаивающим средствам – в противоположных ситуациях. Короче говоря, если речь не шла о таких очевидных манипуляциях, как ампутация или вскрытие абсцесса, лекари вообще не понимали, что именно они делают.

Причина их невежества была проста: несмотря на разнообразие созданных человечеством философских систем, ни одна из них не объясняла тайну возникновения болезней. Согласно учению древних греков, человек заболевает из-за наложившихся друг на друга негативных факторов, вступающих во взаимодействие с физиологией пациента, окружающей средой и внешними раздражителями. Поэтому эффективное лечение должно заключаться в устранении вредного влияния и восстановлении внутреннего баланса в организме. По логике этой системы, заболевает весь человек, а не какая-то его часть или отдельные органы. Затем, вследствие исследований Морганьи, у больного стали идентифицировать именно больные органы; а после Биша – больные ткани. Хотя создатели теорий возникновения болезни стремились все глубже и глубже в скрытые недра пациента (и, как это ни парадоксально, уходили дальше и дальше от самого человека), это тем не менее никак не приближало их к определению настоящих причин заболевания.

Но несмотря на то, что окружающие условия, индивидуальные привычки и жизненная ситуация в целом по-прежнему считались первичными причинами болезни, врачи все же могли кое-что предложить для излечения появившихся в организме нарушений. После Морганьи внимание стало смещаться на менее доступные внутренние объекты, но вместе с тем цель также становилась все более недоступной для терапии. Прежде чем лечить человека, необходимо обнаружить источник патологии. Но такой возможности еще не существовало, и поэтому идея о специализированном лечении с конкретной и очевидной целью все еще оставалась фантазией. В этом и состояла основная проблема врачей середины девятнадцатого столетия. Еще не были открыты методы локализации первичных очагов болезней и способы анализа элементов структур, твердых или жидких, которые изначально послужили причиной возникновения патологии, и как они, в конечном счете, приводят к видимым отклонениям, которые новое поколение патологоанатомов описывало в процессе все нарастающего числа вскрытий. Только при условии правильной идентификации очага заболевания исследователи могли перестать строить гипотезы и направить свое внимание на решение проблем, связанных с терапией конкретных процессов.

Заслуга открытия основополагающей причины развития различных нарушений в работе человеческого организма принадлежит одному ученому. Речь идет, конечно, о немецком патологоанатоме Рудольфе Вирхове, высшим достижением которого стало обнаружение клетки, являющейся как главной виновницей болезней, так и фундаментом здоровья и самой жизни.

Как только клеточная теория получила достаточно широкое распространение, исчезла необходимость размышлять об изменениях в состоянии жидкостей организма, о чрезмерной или недостаточной нервной возбудимости и о влиянии неопределенных внешних факторов. После успешных научных изысканий Вирхова наступило время для анализа протекающих внутри клетки процессов, с помощью которых она поддерживает здоровье организма – то, что называется нормальной физиологией. Осознав, что именно изменения в клетках организма приводят к его заболеванию, ученые начали изучать патологическую физиологию, или патофизиологию клеток. Патологическая физиология, а следовательно, и болезнь, сводится, таким образом, к набору аномальных биохимических феноменов, поддающихся коррекции специфическими терапевтическими средствами или путем удаления групп клеток, тканей или органов, в которых наблюдаются патологические изменения. Именно в этом состояло научное наследие Рудольфа Вирхова, на базе которого была создана фундаментальная основа медицины двадцатого века.

В этой истории немало парадоксального. С помощью микроскопа Вирхов выявил очаг заболевания, при этом сам он был наглядным примером популярного в то время тезиса, утверждавшего, что человек формируется под влиянием условий своей жизни. Воздействие окружающей среды, род занятий, наследственность, даже принадлежность к определенному социальному классу играли такую же важную роль в понимании заболевания пациента, как и патологические изменения, которые ученый видел сквозь свои мощные линзы. Он был выразителем философии как древних книдских докторов, так и гиппократиков-косийцев. Как и многие его современники, он осознавал, что необходимо в первую очередь понимать суть патофизиологических процессов для успешного их излечения и принимать во внимание все аспекты жизни пациента для предотвращения развития заболеваний. Наилучший подход в медицине объединяет обе концепции: и профилактику, и лечение. Вирхов заслужил звание героя как среди сегодняшних прогрессивных мыслителей, признающих значение науки для человечества, так и среди студентов-патофизиологов, движимых состраданием к больным людям. Рудольф Людвиг Карл Вирхов родился 13 октября 1821 года в Померании, самой северо-восточной провинции Пруссии. Его родной город, лежащий приблизительно в ста двадцати километрах от современной границы Польши вглубь страны, сегодня называется Свидвин. Но в 1821 году этот маленький городок Шифильбайн был одной из самых влиятельных помещичьих общин Германии, несмотря на несомненные польские корни некоторых семей, в том числе рода Вирховых. Отец Рудольфа был фермером и одновременно выполнял обязанности казначея Шифильбайна. Остается только надеяться, что он обходился с деньгами муниципалитета лучше, чем со своими собственными, поскольку он часто оказывался в стесненных финансовых обстоятельствах, вкладывая капитал в неудачные коммерческие предприятия.

До тринадцати лет Рудольф учился в общинной школе и брал частные уроки, готовясь к поступлению в гимназию или лицей в Каслине, крупнейшем городе округа. Освоив к тому времени латынь, в Каслине он стал лучшим учеником класса и окончил среднюю школу в 1839 году. Название его дипломной работы, похоже, стало предзнаменованием не только его карьеры, но и преддверием зарождения в обществе осознания важности труда, возвышающего человека: «Жизнь, наполненная благородным упорным трудом, – не бремя, но благословение».

Осенью 1839 года Рудольф поступил в институт Фридриха-Вильгельма – учреждение, целью которого как подразделения Берлинского университета было обучение медицинских работников для прусской армии. Провинциальных юношей из малоимущих семей привлекало бесплатное обучение, а также тот факт, что в момент начала бурного развития немецкой медицины, которая в скором будущем достигнет выдающихся высот, на факультете института работали прекрасные преподаватели, и среди них знаменитый в Европе физиолог Иоганн Мюллер. Известному биологу в то время было тридцать восемь лет, и он уже написал большую часть работ, принесших ему признание как основателя научных медицинских исследований в Германии. Если и есть в Европе человек, чьи ученики прославили девятнадцатый век своими достижениями в области медицины, то это Иоганн Мюллер, сравнительный анатом, биохимик, патологоанатом, психолог и талантливый преподаватель. Его многочисленные воспитанники стали лидерами следующего поколения врачей, значительно ускоривших научный прогресс, самым выдающимся из которых был Рудольф Вирхов.

Институт Фридриха-Вильгельма был по существу военной академией, в которой готовили военных медиков. Жизнь в школе отличалась спартанским характером. Учебная программа, накрахмаленная до жесткости с характерной для немцев строгостью, оставляла мало времени для самостоятельного обучения. Подкрепившись входившими в обычный ежедневный рацион квашеной капустой, колбасой и пивом, студенты отправлялись на занятия: шестьдесят часов каждую неделю, из которых сорок восемь проходили в лекционном зале. В письме к отцу Рудольф писал: «Итак, ежедневно занятия длятся непрерывно с шести утра до одиннадцати ночи, за исключением воскресенья, и ты сам можешь представить, как быстро пролетают дни и недели. К вечеру так устаешь, что смотришь на кровать с вожделением, а утром поднимаешься таким изможденным, как будто и не спал вовсе».

Однако, несмотря на переутомление, студент-медик находил время для занятий на собственный выбор. Он посещал лекции по логике, истории и арабской поэзии. К тому времени он мог читать на греческом, латыни и иврите, а также свободно говорил на нескольких европейских языках, в том числе итальянском, который выучил самостоятельно за лето между окончанием средней школы и началом занятий в институте. Кроме этого, он интересовался археологией и имел намерение расширить свои знания о политике. После двухлетнего пребывания в Берлине он написал отцу, что собирается познать как минимум «все универсальные законы природы, начиная с божественных высот и заканчивая камнем на дороге».

Его отец Карл Кристиан Людвиг Вирхов не одобрял увлечение сына таким широким набором предметов для изучения. Неудачливый предприниматель, чье состояние целиком зависело от годового урожая картофеля, больше всего на свете хотел, чтобы его сын стал хорошим специалистом, удачно женился и завел процветающую буржуазную медицинскую практику. По мнению Карла, Рудольф заслуживал обеспеченное будущее, комфорт и другие атрибуты респектабельной жизни высшего слоя среднего класса в награду за все трудности, которые ему пришлось пережить в прокрустовой атмосфере института Фридриха-Вильгельма. Он не мог представить себе, насколько скучной и бездушной была ольшая часть лекций строилась без всякой логики, и несчастные студенты просто учили их наизусть, не вникая в смысл и не размышляя о предмете. Такой человек, как Карл, не мог оценить драгоценные мгновения, проведенные в кругу людей, подобных Иоганну Мюллеру, учившему своих воспитанников не навыкам построения успешной прибыльной практики, а методам волнующих исследований основ человеческой биологии. Карл Кристиан Людвиг Вирхов не понимал своего сына. Он обвинял его в чрезмерном самомнении и неуважении к своим учителям. В феврале 1842 года Рудольф написал отцу следующее письмо:


Мой дорогой отец,

Вы утверждаете, что я эгоист; возможно, это правда. Но вы обвиняете меня в чрезмерной самоуверенности, а это далеко не так. Подлинное знание не заблуждается насчет собственного невежества; я, как никто, осознаю пробелы в своей компетенции. Именно по этой причине я до сих пор не занимаюсь научными исследованиями. Я учусь с удовольствием, но отстаиваю свое мнение только когда считаю, что оно правильное…

Я чувствую тревогу и неуверенность… Мое будущее слишком неопределенно. На данный момент обстоятельства не благоволят мне, однако, кажется, удача еще не совсем покинула меня. Поэтому мне приходится заниматься тем, что мне не нравится, и я не надеюсь достичь того, к чему стремлюсь. Вот так обстоят дела. Вы хотели бы видеть меня уважаемым светским человеком, но даже сейчас меня это не сильно беспокоит. Каждый раз, приезжая домой на каникулы, я слышал от вас, что без положения в обществе мои знания бесполезны… Все свое время я полностью посвящаю лекциям, изучению и повторению довольно скучного материала; для того, что меня действительно интересует, я могу найти время практически только за счет своего здоровья. Тем не менее я усердно занимаюсь тем, что нахожу неинтересным и неприятным, потому что, вполне вероятно, когда-нибудь это может стать для меня единственным средством заработка. Я примирюсь с этим и даже смогу отказаться от любимого дела…

Я хочу сказать только одно: во мне, безусловно, много гордости и эгоизма, больше, чем необходимо; а также я люблю предаваться фантазиям и мечтам, от которых, вероятно, немного пользы. Но вы напрасно считаете, что я горжусь своими знаниями, недостаточность которых для меня абсолютно очевидна; моя гордость опирается на сознание, что я хочу чего-то лучшего и большего, а также искренне стремлюсь к интеллектуальному развитию в отличие от большинства людей.


Получив в 1843 году степень магистра, Вирхов был направлен в берлинскую больницу Шарите на стажировку, по сути эквивалентную сегодняшней интернатуре. Несмотря на то, что невысокому, худому, белокурому врачу нравилась работа с лежащими в палатах пациентами, его все больше привлекали исследования патологоанатома Роберта Фрорипа, в лаборатории которого он научился пользоваться микроскопом. Поскольку Фрорип был соредактором журнала, публиковавшего обзоры зарубежных медицинских исследований, Вирхов вскоре был в курсе всех последних работ, проводимых во Франции и в Англии, где научные разработки велись на более высоком уровне.

В течение первых трех лет после окончания медицинской школы восторженный молодой ученый совершил два из трех главных открытий, которые современные медики ассоциируют с его именем. Первым было обнаружение лейкемии в 1845 году, а вторым – демонстрация в начале 1846 года истинной природы процесса формирования из сгустков крови тромбоза и эмболии – оба термина были введены Вирховом. Одновременно с ним лейкемию открыл шотландский физиолог Джон Хьюз Беннетт, который думал, что то, что он наблюдал с помощью своего микроскопа, было формой пиемии или инфекцией крови. Вирхов, однако, с самого начала понял истинную природу явления, назвав его белой кровью, а позже придумал название «лейкемия».

Исследования Вирхова тромбоза-эмболии опровергли излюбленную теорию врачей старшего поколения. Поскольку сгустки крови очень часто обнаруживаются в кровеносных сосудах при вскрытии, французский патологоанатом Жан Крювелье популяризировал ошибочную концепцию о том, что флебит (воспаление вен) является общим явлением при всех заболеваниях. Он придерживался мнения, что La phlebite domine toute la pathologie («Флебит господствует над всей патологией»). Когда Вирхов начал свое сотрудничество с Фрорипом, ему был поручен проект по изучению этой французской теории. В первую очередь он решил установить критерии, с помощью которых сгустки, образующиеся после смерти, можно было бы отличить от тех, что являются частью процесса развития заболевания в теле живого пациента. В результате своих химических и экспериментальных исследований на животных он определил два типа сгустков, блокирующих сосуды: тромб, образующийся в кровеносном сосуде и расположенный на месте возникновения, и эмбол – тромб, отделившийся от места происхождения, переместившийся с потоком крови и закупоривший какой-нибудь отдаленный сосуд. Он ответил на вопрос, который ставил в тупик патологов со времен Морганьи: каково происхождение больших, часто обнаруживаемых сгустков, перекрывающих главную легочную артерию у внезапно умерших пациентов? В статье «Окклюзия легочных артерий», опубликованной им в январе 1846 года, он написал, что именно такой эмбол, образующийся обычно в венах ног или таза, и является причиной смерти у этих пациентов. Теория эмболии, утверждавшая, что сгусток крови может передвигаться на большие расстояния и блокировать сосуд в другой части тела, была совершенно новой, оригинальной идеей 24-летнего патологоанатома. Такой вариант никогда не рассматривался его предшественниками.

Крювелье был первым медицинским светилом, который направил в нужное русло научные изыскания проницательного Рудольфа Вирхова. В следующей серии развенчания идолов его чрезмерная импульсивность в сочетании с юношеской самоуверенностью заставляли современников обвинять молодого ученого в излишней жестокости. В процессе доказательства своей правоты он приводил такие сокрушительные и выверенные аргументы, что не оставил от умозрительной теории возникновения заболеваний самого уважаемого в Европе патологоанатома Карла фон Рокитанского из Вены камня на камне. Ошибочная доктрина Рокитанского возникла на базе неточных наблюдений, для обоснования которых он использовал ложные рассуждения. И хотя она заслуживала того, чтобы ее низвергли с пьедестала, Вирхов так рьяно бросился в атаку, что его нападение было больше похоже на шквал насмешек над лидером сторонников этой теории, поэтому его коллеги открыто выразили ему свое неодобрение. На какое-то время уважение, которым заслуженный врач пользовался в медицинском сообществе Европы, было подорвано. Свидетельством научной честности Рокитанского стало признание ошибочности своей теории; его позиция в данной ситуации позволила не только сохранить ему собственную репутацию, но и помогла его противнику с честью выйти из сложившегося затруднительного положения. Несколько лет спустя более зрелый Вирхов станет в значительной степени сдержаннее в своих высказываниях.

Позже, в 1846, году Вирхов сменил Фрорипа на должности прозектора в отделении патологии Шарите. В следующем году в содружестве с Бенно Рейнхардтом он опубликовал первый выпуск журнала, который до сих пор существует под названием «Архив Вирхова». Его официальное название – это утверждение взаимосвязи тех аспектов человеческой биологии, которые редактор издания до конца жизни провозглашал триадой научной медицины: The Archive of Pathological Anatomy and Physiology, and Clinical Medicine («Архив патологической анатомии, физиологии и клинической медицины»). В основе взглядов Вирхова на процесс возникновения заболевания лежало изучение нарушений не только нормальной структуры, но и естественных функций организма.

Самая первая статья в Archive вызвала волну возмущения врачей Германии. В ней Вирхов изложил свою точку зрения на болезнь не как на некое отклонение, внедрившееся в здоровое тело, а просто как на расстройство нормального функционирования организма. Признанные теоретики того времени рассматривали болезнь как состояние, совершенно отличное от здорового, развивающееся в теле или вызываемое внешними причинами, существующее внутри своего невольного хозяина, высасывающее и истощающее его силы, подобно какому-то чужеродному паразиту. По их мнению, патологические ткани образуются de novo из абстрактного исходного вещества или даже крови, когда что-то в организме пошло не так. Согласно этим представлениям, больные структуры настолько отличаются от здоровых, что узнать что-либо о первых, изучая вторые, совершенно невозможно, и именно эту концепцию Вирхов оспаривал в своем первом эссе «Точка зрения в научной медицине», подчеркивая свое понимание термина «научная медицина»:


Научная медицина призвана изучать изменения условий, под влиянием которых находится больной организм или отдельные нездоровые органы, и идентифицировать отклонения в проявлениях нормальной жизнедеятельности, возникающие в особых измененных условиях, а также искать средства для нормализации аномальных состояний. А это предполагает знание нормально протекающих жизненных процессов и условий, которые их обеспечивают. Следовательно, основой научной медицины является физиология. При этом научная медицина включает две составляющих: патологию, которая должна предоставлять информацию об изменениях условий и изменениях физиологии, и терапию, которая находит средства восстановления и поддержания нормальных условий. По существу, клиническая медицина – это не научная медицина, даже если практикуется величайшим мастером своего дела; клиническая медицина – это прикладная научная медицина.


Следует признать, что сейчас не время для создания систем, а время для подробных исследований… Окончательное решение этих вопросов связано с наукой, которая находится в самом начале своего развития и когда-нибудь в отдаленном будущем заменит общую патологию. Я имею в виду патологическую физиологию… Патологическая анатомия – доктрина о нарушенных структурах; патологическая физиология – доктрина об аномальном функционировании. Необходима наука о патологической физиологии… Патологическая физиология происходит отчасти от патологической анатомии, отчасти от клинической медицины; ответы на свои вопросы она получает отчасти из наблюдений за больными… а отчасти от экспериментов над животными. Эксперимент – это высшая инстанция патологической физиологии…

Не будем обманываться насчет состояния современной медицины. Нельзя отрицать, что наша решимость скована бесчисленными гипотетическими системами, которые постоянно опровергаются и заменяются новыми. Однако еще несколько неудачных теорий, это смутное время пройдет и станет очевидно, что только беспристрастная, добросовестная, кропотливая работа, объективные наблюдения и эксперименты имеют непреходящую ценность. Тогда патологическая физиология постепенно выполнит свое предназначение, но не как творение нескольких отчаянных голов, а как результат сотрудничества многих самоотверженных исследователей – патологическая физиология, которая станет оплотом научной медицины.


В этом заявлении двадцатишестилетний ученый сформулировал кредо для всего профессионального медицинского сообщества, а также наметил программу своей жизни: изменения в структуре вызывают изменения в функционировании; ключом к пониманию и лечению болезней является знание того, каким образом нормальные процессы жизнедеятельности становятся аномальными. Поэтому изучение патофизиологии позволит одержать победу над заболеванием. Наблюдение, эксперимент, упорная работа и непоколебимый отказ от неоправданных спекуляций послужили в этой битве интеллектуальным оружием, унаследованным Рудольфом Вирховом от Везалия, Гарвея, Хантера и Лаэннека. Неустанно изучавший историю медицины, он понимал, насколько значителен был их вклад в науку.

Ведущим врачам Германии не нравилось, что какой-то юнец укоряет их в приверженности различным системам, основанным на неправильных представлениях о природе. Тем не менее непоколебимая уверенность Вирхова заставляла их прислушиваться к его словам. Он сам написал об этом в своем письме отцу:


Я не обманываюсь на свой счет. Сегодня реальные знания и сила убеждения могут произвести впечатление на любого, невзирая на самый высокий ранг и звание, потому что все прогнило снизу доверху. …Повсюду нужно начинать с нуля, при этом необходимо сделать так много, что иногда чувствуешь настоящее отчаяние. Если бы я не был уверен, что в Шарите меня воспринимают как эксперта в научных вопросах и с уважением относятся к моему мнению, я бы наверняка уже сдался. Я, кто работает совсем недавно и знает так мало, я – авторитет? Это смешно! Но если я невежда, то те, кто задает мне вопросы, должно быть, еще большие неучи.


Это довольно точное описание ситуации. Некоторые из приверженцев различных систем осознавали, что блуждают на ощупь в темноте, но они были еще не готовы внимать новому оракулу, несмотря на всю его кажущуюся уверенность. Тем более что наставляющий на путь истины голос принадлежал молодому человеку, всего несколько лет назад закончившему медицинскую школу, но уже сделавшему два важных открытия, вызвавших большой интерес медицинского сообщества. К тому же непогрешимая логика, с которой Вирхов изобличал ошибки Рокитанского, и рвение, с которым он его преследовал, создали ему такой имидж, что робкие коллеги по цеху не решались оспаривать его точку зрения. Он был молодым рыцарем Лохинваром[18], прискакавшим верхом на коне, чтобы увести невесту от недостойных претендентов на ее руку. Однако в данном случае награда была намного больше, чем прекрасная Эллен* на брачном ложе, поскольку он искал способы, которые позволили бы ему открыть сокровенные тайны природы.

Вирхов также хотел раскрыть связь между болезнью и окружающей средой, в которой она возникала, и он, не колеблясь, обвинял современный социальный строй в тех проблемах, которые видел вокруг себя. В начале 1848 года до столицы дошла весть о начавшейся среди ткачей Верхней Силезии эпидемии тифа. Ситуация усугублялась голодом и неспособностью местных властей исправить положение. Все это стоило жизни многим обнищавшим крестьянам, проживавшим в этом регионе. В одном из писем к отцу Вирхов писал: «Это бедствие в Силезии – просто позор для правительства, и все их оправдания ничего не стоят. Невозможно замять скандал, связанный с тысячами смертей. С медицинской точки зрения, эпидемия представляет большой интерес, и я очень хотел бы увидеть все своими глазами».

Берлинская пресса пыталась добиться от прусского короля Фридриха Уильяма IV каких-то действий по исправлению сложившейся ситуации. Наконец под давлением общественного мнения правительство сформировало комиссию по расследованию под управлением тайного советника по вопросам здравоохранения. Желание Рудольфа Вирхова исполнилось, когда он был назначен одним из ее членов в качестве офицера-медика. Он прибыл в Силезию 20 февраля 1848 года и провел почти три недели, изучая не только медицинские аспекты эпидемии, но и внешние условия, под влиянием которых она возникла. Он выступил с докладом, гневно осуждая власти за их пренебрежительное отношение к беднейшим слоям населения. Тот факт, что он опубликовал свое сообщение в «Архиве», не принес ему симпатии в высших кругах.

Вирхов писал свой доклад с чувством неукротимой ярости и негодования. После подробного описания результатов вскрытия жертв тифа, применяемых методов лечения и аспектов, касающихся вспышки эпидемии, он не стал пускаться в научные рассуждения, а вместо этого изложил свой главный тезис: основной причиной охватившего Силезию бедствия было преступное правление прусского самодержавия.

Власти оказались неспособны обеспечить автономное самоуправление, строительство дорог, развитие сельского хозяйства и поддержку промышленности, что и привело к катастрофе. Но корнем зла был отказ Берлина от полноценной демократии и всеобщего образования, вследствие чего крестьяне Силезии находились в состоянии нравственной деградации, личной антисанитарии и апатии. Как врач, он болезненно ощущал собственную ответственность за происходящее: «Медицина – это социальная наука, и как наука о человеке она должна воспринимать эти проблемы, как собственные, и предлагать средства, с помощью которых они могут быть разрешены». Он имел ряд идей и был готов посвятить все свои силы и время на их реализацию:


Существует простой и прямой ответ на вопрос о том, каким образом можно предотвратить подобные эпидемии в будущем: развитие Культуры и, как следствие, Свободы и Процветания. Не так легко, однако, найти практическое решение огромных социальных проблем. Мы не отдаем себе отчета в том, что современная медицина вторгается в социальную сферу, где встречается с большими трудностями. Следует понимать, что здесь мы сталкиваемся не с лечением пациента с помощью лекарственных средств и изменения его домашней обстановки. Нет, мы имеем дело с культурой полутора миллионов наших сограждан, деградировавших физически и морально.


Французский философ-медик конца восемнадцатого века Пьер Кабанис писал: «Болезнь – это следствие просчетов общества». Теперь Вирхов стал ведущим выразителем этого тезиса среди ученых Европы. За годы своей профессиональной деятельности он неоднократно демонстрировал взаимосвязь между широко распространенными заболеваниями и социальным неравенством. Не только сыпной тиф, но и холера, туберкулез, цинга, некоторые психические заболевания и даже кретинизм он включил в длинный список тех болезней, которые являлись результатом неравного распределения благ цивилизации. Он снова и снова подчеркивал свое убеждение в том, что профессия медика обязывает прилагать все свои способности для упразднения социальных условий, способствующих возникновению заболеваний: «Врач – естественный и закономерный адвокат бедных».

Однако вся власть находится в руках правителей. Его соотечественники-эмигранты Карл Маркс и Фридрих Энгельс могли бы («Коммунистический манифест» был также опубликован в 1848 году) подписаться под словами, написанными Вирховом в заключение своего доклада о Силезии: «Каждый человек имеет право на жизнь и здоровье, и государство несет ответственность за обеспечение гарантий его реализации». Он составил внушительную программу для своих коллег врачей и подробный список требований к деятельности правительства. Уже будучи одним из перспективных молодых генералов, ведущих битву за победу науки над болезнью, теперь он начал быстрое продвижение в ряды бойцов социальной политики, имевших в своих руках самое мощное оружие – право создавать законы. Позже он напишет, что вышел на поле политических сражений, поскольку: «Развитие медицины в конечном итоге увеличит продолжительность человеческой жизни, но улучшение социальных условий могло бы приблизить достижение этого результата быстрее и более эффективно».

Не прошло недели после возвращения Вирхова из Силезии, как на бульварах Берлина начались демонстрации, вылившиеся в народное восстание, которое вошло в историю, как революция 1848 года. Он и тысячи его соратников-либералов бросились на уличные баррикады против правительственных войск, подобно тому, как это происходило в других столицах Европы. Пользуясь кратковременной победой демократических сил, молодой бунтарь выступал с мятежными речами перед толпами страстных революционеров, в результате чего был избран в новое Прусское собрание. Поскольку он был слишком молод, чтобы стать членом парламента, он сам создал для себя трибуну, почти такую же превосходную, как та, от которой ему пришлось отказаться из-за своего слишком юного возраста: он основал журнал «Медицинская реформа», на страницах которого делился с читателями своими научными и политическими взглядами.

В этот бурный период своей жизни Рудольф Вирхов вел себя весьма неосмотрительно, ставя под угрозу дальнейшую профессиональную карьеру. Мало того, что многие его политические речи были откровенно провокационными, время от времени он позволял себе отстаивать свою точку зрения в довольно оскорбительной манере по отношению к консервативным властям. В религиозном ортодоксальном обществе, где лояльность к церкви считалась эквивалентом лояльности к короне, он открыто провозглашал свой агностицизм. Его язвительные остроумные шутки над Гогенцоллернами с удовольствием повторяли его сторонники, вызывая ярость и гнев прусских роялистов.

На самом деле, откровенно дразня правительство своими статьями и очень популярными у народных масс речами, Вирхов рисковал своим местом в Шарите. И ему не простили такого эпатажного поведения. Даже его блестящие исследования лейкемии, эмболии и тромбоза не помогли ему сохранить работу. Он получил отставку.

Увольнение продлилось одну неделю. Осознав, что силы реакции вновь одержали победу и что радикализм может положить конец его важнейшим исследованиям, Вирхов выбрал прагматичный подход. Когда ему предложили вернуться на свою должность в обмен на подпись под обещанием отказаться от открытого выражения своих политических убеждений, он не стал возражать.

Однако власти не доверяли ему и искали предлог, чтобы выслать его из Берлина, при этом сохранив для него возможность работать на благо немецкой медицины. Идеальный случай представился в виде специально созданной кафедры патологии в Вюрцбургском университете. Живший в этом городе профессор акушерства Фридрих Сканцони, современник и давний друг Вирхова, заступился за него перед министрами правительства, предложив учредить специальную должность, чтобы обеспечить комфортную и гостеприимную обстановку для его изгнания.

Оставалось одно очень важное дело, о котором только что назначенный профессор должен был позаботиться перед тем, как покинуть Берлин. Все свою жизнь он был известен отсутствием пунктуальности и привычкой появляться в самый последний момент. Сердечные дела не были исключением. В день своего отъезда в Вюрцбург он обручился с Роуз, семнадцатилетней дочерью своего друга Карла Майера. Хотя Майер был самым успешным практикующим акушером Берлина, он имел весьма прогрессивные политические взгляды. Он превратил свой дом в салон, где несколько раз в неделю собирались его либерально мыслящие товарищи, чтобы обменяться мнениями и оказать друг другу взаимную поддержку. Для самоотверженной восторженной Роуз прямолинейный молодой врач был героем, которого заставляли страдать за его преданность делу демократии. В кульминационный момент их романа ее жених писал с нехарактерной для него нежностью:


Она слушала меня и постигала все мои идеи, в некотором смысле, она училась у меня, так что я не знаю никого, кто мог бы понять меня лучше. И я, я полюбил ее, не могу сказать, почему и когда; но в один прекрасный день я неожиданно осознал, что она овладела моим сердцем. Это произошло в очень грустное время. В тот самый день на исходе марта, когда моей маленькой Роуз сообщили, что я получил официальное уведомление об увольнении.

В тот момент я счел более достойным скрыть свои чувства к Роуз… Поэтому я молчал даже после моего назначения в Вюрцбург, поскольку все еще не имел возможности покинуть Берлин. И только когда я наконец увидел, как день ото дня Роуз становится все печальнее, когда я понял, что она страдает, и совершенно очевидно из-за меня, я больше не мог сдерживаться. В понедельник я пришел, чтобы попрощаться, но полдень уже застал нас в объятиях друг друга. Так получилось.


Как видно из приведенной цитаты, Роуз видела свою миссию в том, чтобы всемерно помогать своему великому спутнику жизни. Она не питала никаких личных амбиций и все свои силы посвятила тому, чтобы облегчить жизнь своего избранника. Краткий рассказ Вирхова наводит на мысль, что фактически именно под его влиянием у нее сформировались подобные представления об эталоне семьи. О жене ученого написано очень мало. По-видимому, отношения между супругами были хорошими и ничто не нарушало безмятежного течения жизни в их доме, где росли шестеро детей: трое сыновей и три дочери.

Прибывший в Вюрцбург новый профессор патологии оказался в благоприятной атмосфере, абсолютно непохожей на столичную суету Берлина. Расположенный на берегах реки Майн среди виноградников на склонах Баварских холмов, с пятидесятитысячным населением, этот город был одной из тех небольших жемчужин в ожерелье университетских городов, которыми знаменита Германия. В девятнадцатом веке здесь жили и работали ведущие светила медицины того времени, например эмбриолог и гистолог Альберт фон Келликер, не говоря уже о Вирхове и Сканцони. Именно в этом почтенном учреждении в 1895 году профессор физики Вильгельм Рентген обнаружит рентгеновские лучи.

Приезд Вирхова в университет должен был насторожить некоторых его сослуживцев-преподавателей. Благодаря раскрытию фундаментальной основы тромбоза и эмболии, открытию сущности лейкемии и резким нападкам на всеми почитаемого Рокитанского Вирхов завоевал в академических кругах авторитет, каким не мог похвастаться никто из его новых коллег, а также репутацию человека, непреклонно отстаивающего свою точку зрения. Он самостоятельно изучил английский: вместе с французским, итальянским и голландским у него в распоряжении были пять языков, на которых было написано все сколько-нибудь важное в современной науке; достаточно хорошее знание греческого, латинского, иврита и арабского обеспечивало ему доступ к древним источникам медицинских знаний. Кроме того, еще до приезда профессора в Вюрцбург стало известно о его политических взглядах. Недаром министерство Баварии сопротивлялось назначению Вирхова, и только непрекращающийся натиск со стороны Сканцони и берлинских чиновников заставил их согласиться.

Но у них не было причин для волнений. Хотя, работая в Вюрцбурге, Вирхов продолжал свою общественную реформаторскую деятельность, он не был ни революционером, ни бунтарем-одиночкой. В Берлине он оказался слишком близок к полному уничтожению своей карьеры, поэтому на новом месте вел себя более чем осмотрительно. Вирхов осознал, что, если он хочет добиться прогрессивных преобразований в научных и социальных аспектах медицины, ему не следует идти по пути провокации. Он начал собственную трансформацию, позволив медицинской реформе погибнуть в безмолвии. Следующие семь лет он целиком посвятил науке.

Рудольф Вирхов был лишь одним из многочисленных потерпевших фиаско революционеров, боевой пыл которых остыл с окончательным провалом революции 1848 года. По всей Европе молодые идеалисты либо чувствовали разочарование, либо из соображений целесообразности погружались в работу, не имевшую отношения к политике. Двадцатилетний немец Фердинанд Кон, впоследствии ставший первым бактериологом, выразил свой пессимизм в отношении к либералам в записи дневника от 25 сентября 1849 года: «Германия мертва, Франция мертва, Италия мертва, Венгрия мертва, только холера и трибунал бессмертны. Я оставил этот недружелюбный мир, похоронив себя в своих книгах и исследованиях; общаясь с немногими людьми, много изучая, вдохновляясь только природой».

Время пребывания в Вюрцбурге стало самым продуктивным периодом жизни Вирхова. Он работал с небольшой группой талантливых исследователей, быстро доказав, что способен мирно сотрудничать с людьми, которых критиковал до того, как присоединился к их компании. Он руководил первой кафедрой патологической анатомии в Германии; большое количество студентов хотели учиться у него и у Кёлликера, который приехал в университет лишь на год раньше Вирхова. На самом деле, некоторые его биографы полагают, что если бы кроме целой галактики звезд, которых он обучил в то время, он не оставил никакого другого наследия, этого было бы достаточно, чтобы признать его одним из величайших преподавателей в истории медицины.

Ученики собирались вокруг профессора не просто так. Кроме того, что он был ученым высокого уровня, он занимался разработкой проектов, которые увлекали и восхищали молодых врачей, изучавших новую научную медицину. За неполные пять лет, прошедшие с того времени, когда Вирхов окончил университет, он внес значительные изменения в учебную программу, по крайней мере, в Вюрцбурге. То, чему он учил своих студентов, было новой эпохой медицины по сравнению с тем, что ему доводилось слышать в лекционных залах института Фридриха-Вильгельма. В круг его интересов входило изучение воспалительных процессов, рака, туберкулеза, брюшного тифа, кисты печени, заболеваний почек, холеры, кретинизма, амилоидоза, а также исследование анатомии кожи, ногтей, костей, хрящей и соединительной ткани. Вместе с другими учеными он опубликовал шеститомный «Справочник по специальной патологии и терапии», а также принимал участие в работе над руководством по общей патологии. В 1851 году он и двое его коллег начали выпускать «Ежегодник достижений и прогресса в медицине», который продолжал редактировать до самой смерти, к тому времени уже давно известный как «Ежегодник Вирхова».

Именно во время работы в Вюрцбургском университете Вирхов разработал ряд педагогических методик, которые будет использовать на протяжении всей своей преподавательской карьеры. Самой запоминающейся среди них была так называемая настольная железная дорога, которая представляла собой движущуюся дорожку, перемещавшую демонстрационные микроскопы от одного студента к другому, с тем чтобы каждый из них мог просмотреть слайды, подготовленные их учителем. Грохот установленных на транспортную систему инструментов во время их путешествия по аудитории часто сопровождался указанием Вирхова: «Учитесь видеть самые мелкие детали».

Чтобы выполнить его рекомендацию, необходимо было в совершенстве освоить инструмент, благодаря которому медицина значительно расширила свои возможности не только в наблюдении бесконечно малых составляющих заболевания, но и в их коррекции. Достигнутый в недавнем времени прогресс в технологии изготовления оптических систем, можно сказать, подготовил почву для гигантского прорыва в медицине, который не заставит себя долго ждать. В следующей главе еще много будет сказано о решающем значении улучшения качества микроскопов для эволюции в медицинской науке, но на данный момент достаточно отметить, что за предыдущие полтора века особых достижений в этой области достигнуто не было.

Большая часть образцов материалов, которые Вирхов устанавливал в студенческие микроскопы, предназначалась для демонстрации его быстро развивающихся идей относительно структуры человеческих тканей. Именно в Вюрцбурге он сформулировал свой тезис о том, что фундаментальной единицей жизни является клетка. Слово «клетка» было введено в научный лексикон эрудитом Робертом Гуком, впервые использовавшим его в своей книге «Микрография», написанной на английском языке в 1665 году в тот краткий период времени, когда начали проводиться многочисленные исследования с помощью примитивных микроскопов. Он писал: «Я взял хорошую чистую пробку и перочинным ножом, заостренным и наточенным как бритва, аккуратно отрезал кусочек так, чтобы его поверхность была гладкой, а затем тщательно изучил его с помощью микроскопа, предполагая, что он должен быть довольно пористым по структуре. Эти поры или клетки были не очень глубокими и состояли из множества маленьких ячеек». Почти двести лет спустя ученые докажут, что это «множество маленьких ячеек» является строительным блоком всех живых организмов. Время от времени после описания, приведенного Гуком, некоторые исследователи упоминали клетки в своих работах, называя их то глобулами, то везикулами, то пузырями, но их назначение оставалось непонятным в течение полутора веков, пока исследования Джованни Баттиста Амичи и Джозефа Джексона Листера не привели к созданию новых оптических систем, позволивших провести множество наблюдений после 1830 года. Первое важное открытие в этом направлении сделал английский ботаник Роберт Браун, в 1831 году обнаруживший, что каждая растительная клетка содержит в себе центральную структуру, которую он назвал ядром.

Браун сообщил о своих исследованиях в том же году, когда двадцатисемилетний немецкий адвокат по имени Маттиас Шлейден впал из-за своих профессиональных неудач в такую глубокую депрессию, что однажды выстрелил себе в голову. К счастью для науки, он либо промахнулся, либо его подвели знания анатомии, и он не задел жизненно важных частей мозга. После выздоровления он занялся изучением ботаники, что было хорошей идеей, поскольку в обращении с растениями он оказался гораздо более искусным, чем со своими клиентами или с пистолетами. В 1838 году вышла в свет его публикация, ставшая важным научным событием, с описанием экспериментов, доказывающих теорию о том, что все растительные ткани состоят из клеток. Хотя он ошибался, заявляя, что каждая клетка спонтанно развивается из вещества, составляющего ее ядро, он сделал решающий шаг вперед, положив начало клеточной теории жизни, а вместе с тем и формированию основ современной ботаники.

Дальнейшие успехи в этой области были связаны с кофе и сигарами. В один из долгих вечеров после обильной трапезы со своим другом Теодором Шванном Шлейден подробно рассказывал о своих наблюдениях. Шванн, который был одним из любимых учеников Иоганна Мюллера, тоже видел в тканях животных содержащие ядра клетки. После этой беседы с Шлейденом он решил подтвердить в зоологии факт, уже установленный в ботанике. В 1839 году он опубликовал книгу, название которой говорит само за себя: «Микроскопические исследования соответствий в структуре и развитии животных и растений». Шванн понимал, что касается темы, которая на протяжении веков была предметом серьезных дебатов не только среди ученых, но и среди философов и теологов; он исследовал фундаментальную основу самой жизни. В отличие от иудея Шлейдена и Вирхова, для которого не существовало авторитета выше собственного разума, благочестивый католик Шванн не был готов рисковать расположением церкви. Прежде чем опубликовать свою книгу, он хотел заручиться одобрением своего епископа. Шванн не был Галилеем, а его духовник не был папой Павлом V, так что книга была признана не нарушающей никаких догм.

Опираясь на открытие Шлейдена, Шванн объединил в своей работе все имеющие принципиальное значение выводы, полученные в процессе микроскопических исследований клеток, проведенных после 1830 года. В нарастающей лавине новых данных, поступающих от многочисленных ученых, было практически невозможно разобраться и отделить достоверные эксперименты от неверно истолкованных наблюдений. Благодаря находкам Шлейдена и Шванна были открыты основополагающие элементы клеточной теории. Имена этих двух ученых были прочно связаны между собой в умах их современников, и биологи редко вспоминали о них отдельно друг от друга; это было бы все равно, что говорить о Гилберте, забыв о Салливане[19] или сказать «хип», не добавив «хоп». Шлейден и Шванн – эта эвфония использовалась в качестве мнемонического имени для студентов-первокурсников факультета биологии на протяжении сотни лет.

В своей книге Шванн сформулировал фундаментальное положение своей теории: «Существует единый универсальный принцип развития элементарных частей организмов, хотя они и отличаются друг от друга. И этот принцип – формирование клеток». Следует понимать, что клетка представляет собой микроскопическую массу протоплазмы, заключенную внутри мембраны, обладающую собственным обменом веществ и способную существовать самостоятельно. Оставалось загадкой, откуда появляются клетки, и Шванн выдвинул собственную ошибочную гипотезу. Он считал, что они возникают не в ходе деления родительской клетки, а в результате протекающего внутри организма процесса, который напоминает кристаллизацию из гипотетического материнского раствора, названного им цитобластемой. С самого начала западной цивилизации горячо обсуждалась концепция самопроизвольного зарождения, в соответствии с которой каждый новый организм создается из элементарного вещества или даже из ничего. Не вникая в богословский смысл данной парадигмы, Луи Пастер раз и навсегда опровергнет ее несколько десятилетий спустя, но на тот момент она была основополагающей частью концепции развития клеток, предложенной Шванном.

Именно Рудольф Вирхов нашел ответ на этот вопрос. В тот год, когда в свет вышла книга Шванна, Вирхов только начал свое медицинское образование в институте Фридриха-Вильгельма. Перемещение фокуса внимания от тканей к клеткам и открытие универсального строения всех живых организмов стимулировало все более многочисленные и эффективные исследования. Практически каждый медицинский феномен, изученный Вирховом после того, как он начал свою научную деятельность, так или иначе был связан с клеточной теорией. В своей работе, опубликованной в 1852 году, он описал клетку как фундаментальный питательный элемент, при этом не только ни разу не упомянул о цитобластеме, но заявил, что эксперименты привели его к убеждению, что новая клетка может быть образована только в результате деления на две уже существующей клетки. Два года спустя он высказался вполне определенно: «Новая жизнь возникает только посредством прямого наследования». Наконец, в 1855 году он поместил в своем «Архиве» статью о патологии будущего – патологии, которая будет изучать процессы, протекающие внутри клеток: поддерживающие жизнь или вызывающие болезнь в зависимости от ситуации. Именно в этой публикации он впервые использовал тезис, ставший объединяющим девизом его учеников: Omnis cellula a cellula, что означает: «Клетка происходит только от ранее существовавшей клетки» и недвусмысленно провозгласил неизбежный вывод: «Как бы мы ни выкручивались и не изворачивались, в конце концов мы все равно вернемся к клетке».

Закономерным было и то, что благодаря достигнутому в европейской науке авторитету профессор Рудольф Вирхов получил приглашение вернуться обратно в Берлин. В своем штате его хотели видеть многие университеты, но он отказался от всех предложений, поскольку был вполне счастлив, работая в идиллической и воодушевляющей атмосфере академии Вюрцбурга. Доброжелательная коллегиальность сослуживцев-учителей и отстраненность от политических коллизий смягчили его природную воинственность. У него была преданная жена и трое детей. За годы, проведенные в Вюрцбурге, он успокоился и возмужал. Рудольф Вирхов, в 1856 году получивший приглашение на должность руководителя кафедры патологии в Берлине, был гораздо более мудрым и зрелым человеком, чем тот пылкий жених, которого полиция города постаралась поскорее выдворить, когда он приехал для заключения брака шесть лет назад.

Теперь же его так уговаривали вернуться, что он согласился принять пост, но на определенных условиях. Поскольку Берлинский университет настаивал на сотрудничестве с ним, он хотел извлечь для себя из этой ситуации некоторые преференции. Вирхов потребовал, чтобы для осуществления практических исследовательских и клинико-патологических работ был построен отдельный институт патологии. Здание возвели очень быстро, и Вирхов вернулся в Берлин с триумфом, как признанный и наиболее влиятельный авторитет среди представителей немецкой медицины. С этого времени тенденция, все более очевидно формировавшаяся в течение последнего десятилетия, стала фактом: благодаря Рудольфу Вирхову эстафета ведущей роли в развитии медицины перешла от Франции к немецкоязычным странам. Это положение вещей сохранялось до начала двадцатого века, когда война изменила расстановку сил и на сцену вышла американская наука.

Первое, что сделал Вирхов по возвращении в Берлин, – познакомил местных врачей с последними разработками в области патологии и рассказал им о собственных открытиях. Чтобы представить материал в доступной для обычных практикующих медицинских работников форме, он структурировал его в виде двадцати последовательных лекций, которые читал в новом институте патологии раз в две недели с февраля по апрель 1858 года. Он нанял некоего господина Лангенхауна, который сидел в аудитории и скорописью дословно конспектировал выступления Вирхова. В конце лета с «незначительными изменениями» он опубликовал их в книге под названием Cellular Pathology – «Целлюлярная патология». В предисловии он написал, что намерен «дать краткий, но всеобъемлющий обзор предмета». Оригинальность взгляда и важность поднятой темы вызвали огромный интерес медицинского сообщества, поэтому не прошло и года, как потребовалась публикация дополнительного издания. Первый абзац предисловия второго выпуска книги заслуживает того, чтобы воспроизвести его здесь, потому что из него можно многое понять о самом ученом, его работе и о том, насколько высоко был оценен его вклад в мировую науку:


Настоящая попытка сообщить в систематизированной форме о плодах проведенных мной исследований, которые противоречат тому, чему обычно обучают в институтах, прежде, чем уведомить о них всю медицинскую общественность, привела к неожиданному результату; оказалось, у меня есть множество как единомышленников, так и решительных оппонентов. И те и другие, безусловно, весьма необходимы, потому что мои друзья не найдут в этой книге никаких необоснованных заявлений, ничего системного или догматического, а моим противникам придется наконец отказаться от своих изобличающих фраз и начать самостоятельно изучать поставленные вопросы. И те и другие могут поспособствовать дальнейшему стимулированию развития медицинской науки.


Вклад самого Вирхова в «стимулирование развития медицинской науки» сложно переоценить. Почти столетие спустя профессор патологии из Университета штата Пенсильвания и выдающийся историк медицины Эдвард Крамбхаар написал: «Эта книга заслуживает того, чтобы стоять на одной полке с Fabrica Везалия, De Motu Гарвея и De Sedibus Морганьи… единой тетрадой величайших медицинских трудов со времен Гиппократа». В 1902 году Уильям Уэлч, который в то время считался старейшиной американской медицины, отметил, что создание Вирховом доктрины клеточной патологии ознаменовало «самый большой прогресс в научной медицине с момента ее возникновения».

Выдвинутые в «Целлюлярной патологии» тезисы стали принципами, на которых будут базироваться медицинские исследования в течение следующих ста лет и более. Одним смелым заявлением он очистил научную среду от всех остатков гуморов и прочей чепухи. Опора Везалия на свидетельства собственных ощущений, акцент Гарвея и Хантера на эксперимент, кропотливый поиск первичных источников симптомов Морганьи, тщательная корреляция между проявлениями болезни и ее анатомическими причинами, требуемая Лаэннеком, – все оказалось в центре внимания в работе Рудольфа Вирхова. В слегка экстравагантном сочинении один из его учеников врач-писатель Карл Людвиг Шлейх писал: «Его орлиный взгляд проник в самую глубь скрытой реакции больного организма и смог увидеть мрачную печать болезни и смерти на усыпанном цветами поле жизни… Он никогда не оставлял попыток проследить путь дракона болезни до самого дальнего его логова, и именно ему принадлежит незабываемый успех проникновения в мозаику пещер организма, в клетки».

Возможно, нетрадиционный язык Шлейха слишком затейлив, тем не менее в его описании научный вклад Вирхова явно недооценен. Он сделал гораздо больше, чем просто выследил дракона до мозаики его пещер; он обнаружил, что даже конечная больная анатомическая структура – это всего лишь ключ; настоящая причина болезни не в нарушении состояния, а в нарушении функций. Проблема не в том, как выглядит нездоровая клетка, а в том, как она функционирует; таким образом, ключ не в самой клетке, а в том, что происходит внутри нее; не патологическая анатомия, а патологическая физиология должна найти решение фундаментальных загадок болезни.

Итак, после публикации «Целлюлярной патологии» микроскопические исследования здоровых и больных тканей стали использоваться для изучения химических и физических процессов, протекающих внутри клеток. Физиология и биохимия развивались семимильными шагами. Фармакология тут же перестала восприниматься как своего рода медицинская ботаника и начала выполнять свою законную роль в восстановлении биохимического здоровья. Впервые за долгую историю наблюдений раковых больных целители поняли, что злокачественные новообразования возникают из здоровых структур: первая раковая клетка в организме пациента – это не инвазивный паразит или нуббин, образовавшийся в период эмбрионального развития, а потомство здорового родителя, в котором произошли некоторые изменения.

Согласно другому тезису Вирхова, у здорового родителя также был здоровый родитель. Каждая клетка имеет поколения предков и прослеживаемую прямую родословную, которая неминуемо берет начало от протерозойского ила, в котором много миллионов лет назад впервые зародилась жизнь. Клетка воспроизводит себя, делясь на две в результате процесса, называемого митозом; не существует никакого самозарождения, и из шляпы природы не выпрыгивают кролики. Существует только непрерывная связь между каждой клеткой и ее потомством. Все клетки, составляющие наши тела, – ближайшие родственники. Многие учителя биологии иллюстрируют непрерывность процесса регенерации, указывая классу на то, что каждый раз, когда мы моем руки, мы уничтожаем бесчисленное количество тысяч клеток кожи и тем самым прерываем линию, которая тянется в сумрачные глубины предыстории нашего вида. Сотни миллиардов раз в день источник возникновения жизни исчезает в канализационных стоках.

Но это еще не всё. Поскольку именно клетка является центром, передающим унаследованные феномены жизни, важно понимать ее взаимоотношения с окружающей средой, под которой подразумеваются не только окружающие ее родственные клетки, но и условия их совместного сосуществования – внеклеточная жидкость. Внеклеточная жидкость обеспечивает каждой клетке не только питание, но и транспортные средства для утилизации отходов, образующихся в результате ее функционирования. Через двадцать лет после публикации «Целлюлярной патологии» французский физиолог Клод Бернард разработал концепцию внутренней среды организма, омывающей клетки, из которой они берут необходимые для жизни вещества и возвращают в нее конечные продукты метаболизма.

Таким образом, пришло полное понимание того, в чем состоит смысл описанного Уильямом Гарвеем цикла: циркулирующая по замкнутому контуру кровь насыщает питательными веществами и одновременно очищает внеклеточную жидкость, которая, в сущности, является фильтратом самой себя. Вещества, поставляемые кровью во внеклеточную жидкость, занимают в клетке место выводимых конечных продуктов, в которых она больше не нуждается, или тех, которые она выработала для удовлетворения потребностей других клеток, например гормонов и пищеварительных ферментов. Этот процесс называется осмос. Когда философы предшествующих столетий опрометчиво рассуждали о балансе в природе, они не знали точного значения многих терминов, хотя широко их использовали. Работа Рудольфа Вирхова, в конечном счете, прояснила их смысл: оптимальный природный баланс обеспечивает взаимовыгодный обмен веществ, в котором участвует каждая клетка любого живого существа.

Таким образом, животное или растение следует рассматривать как сложный организм, состоящий из совокупности простых микроскопических организмов – клеток, находящихся в биохимическом балансе с окружающей их питательной жидкостью. Каждая из этих отдельных клеток вносит собственный специфический вклад в жизнь животного или растения. Однотипные клетки выполняют одинаковую функцию, и, как правило, группируются в тканях, составляющих определенные органы тела. Отдельный человеческий орган, такой как селезенка или почка, отвечает за множество функций, поскольку образован из нескольких видов тканей и нескольких видов клеток.

Рассмотрим короткий трубчатый отдел верхней кишки и различные ее слои. Наружное покрытие представляет собой глянцевую влажную защитную оболочку, приплюснутые клетки которой позволяют кишечнику безопасно скользить по соседним виткам во вместительных закоулках брюшной полости; внутри располагается слой различно ориентированных мышечных тканей, которые заставляют кишечник совершать волнообразные колебания и сжиматься таким образом, чтобы измельчить и смешать с кишечным соком пищу, которая должна перемещаться вперед; самый внутренний слой состоит из поглощающей ткани, чьи клетки не только выделяют слизь, но и позволяют переваренным питательным веществам поступать через крошечные капилляры в кровоток; капилляры соединены с более глубоко расположенными сосудами, которые проходят через еще один слой, который функционирует не только как подушка между абсорбирующей подкладкой и мышечной тканью, но также включает сгустки лимфатических клеток, фильтрующих грязь и принимающих участие в обеспечении функционирования пока еще неоткрытых механизмов иммунитета. И это еще не всё: по внутреннему слою рассыпаны крошечные гнезда клеток, продуцирующих гормоны, ферменты и кто знает, что еще. При этом кишечник – простой орган, чего не скажешь о печени.

Нетрудно понять, почему Рудольф Вирхов в силу своих политических взглядов проводил аналогию между организмом и государством. В конечном счете, последнее состоит из множества разного рода элементов, сгруппированных в экономические, социальные и политические организации, служащие общему благу различными средствами. Хотя весь организм может управляться из центрального пункта, его жизнь – это на самом деле совокупность жизней каждого отдельного компонента. Цитата из первой лекции «Целлюлярной патологии»:


Структурный состав тела значительного размера так называемого индивидуума всегда представляет собой своеобразную организацию частей, сообщество социального типа, в котором сосуществует ряд отдельных взаимозависимых составляющих, но так, что каждый элемент функционирует особым образом, и хотя он получает стимул к активности от других частей, он один определяет фактическое исполнение собственных обязанностей.


Основополагающие положения, изложенные в «Целлюлярной патологии», остаются основными принципами медицинской науки и сегодня. Конечно, в формулировках Вирхова были некоторые ошибки. Часть из них были неизбежны из-за недостаточного уровня развития знаний и технологий того времени, другие же возникли из-за некорректных рассуждений и позже были опровергнуты другими учеными. Но ему удалось развенчать создателей различных гипотетических систем и выстроить реальную стройную теорию, суть которой ускользала от всех его предшественников. Он разработал свою концепцию на надежной основе научного метода.

Два месяца спустя после рождения в Померании Рудольфа Вирхова в городе Руане появился на свет французский младенец, которому было суждено написать книгу, ставшую, подобно «Целлюлярной патологии», еще одной значительной вехой на пути современной медицинской мысли. За год до публикации работы Вирхова книга французского автора появилась на прилавках парижских торговцев. Речь идет о скандальном романе «Мадам Бовари». Его создателю Гюставу Флоберу, как и его издателю, было предъявлено официальное обвинение в безнравственности после выхода сочинения частями в журнале Revue de Paris. В то время удрученный, пессимистически настроенный Флобер писал своему другу: «Эта книга – гораздо более плод терпения, чем гения и труда, чем таланта». Если бы Рудольфу Вирхову задали подобного рода вопрос о его творении, он сказал бы то же, но по другой причине. Флобер написал эти слова, потому что действительно так считал. Вирхов к тому времени был достаточно умен, чтобы скрывать присущую ему нескромность, и поэтому он тоже стал бы отрицать то, что было очевидно для любого проницательного читателя: не только терпение и труд, но также гений и талант говорят сами за себя на каждой странице обоих шедевров.

У Вирхова эти качества имелись в изобилии, и он активно пользовался ими, не исключая области научных исследований. Его уверенность во взаимной зависимости между основными частями социальной организации распространялась и на политику. Вернувшись в Берлин, он также перестал игнорировать настойчивый голос своей либеральной совести. В последующие годы он был известен как «Папа немецкой медицины», но он был Папой, который верил в то, что, говоря словами немецкого поэта, «главным предметом изучения человечества является человек»[20].

Существует столько сбивающих с толку значений слова «гуманизм», особенно в Америке конца двадцатого века, что не помешает освежить в памяти определение, данное ученым Рудольфом Вирховом, поскольку он был свидетелем эволюции гуманизма от Ренессанса до эпохи блестящих открытий научной мысли: «Разнообразные научные знания отдельных вдумчивых людей, внимательно наблюдающих за постоянно меняющимся миром». Такое определение объединяло клетки, психику и состояние общества. Оно связывало здоровье каждого органа, здоровье человека и здоровье общества. Не только человек должен был тщательно изучаться с помощью микроскопа, необходимо было развитие глобального видения всеобщего гуманизма. И поэтому Вирхову пришлось вернуться в политику.

В 1859 году Вирхов был избран членом Берлинского городского совета. Эту должность он будет занимать в течение сорока двух лет. Позже, в 1862 году, он стал депутатом Прусского ландтага и одним из основателей радикальной немецкой прогрессистской партии. С 1880 по 1893 год он был членом рейхстага. Огромная часть его работы в городском совете была связана с вопросами общественного здравоохранения, в основном с решением чудовищных проблем в больничной и санитарной системе муниципалитета. В большинстве берлинских домов не было туалетов и центрального водоснабжения. Содержимое уличных туалетов стекало по глубоким желобам в каналы города, загрязняя воды неторопливой реки Шпрее. Некоторые называли Берлин середины девятнадцатого века городом, построенным на канализации. Многие иностранцы делились впечатлениями о постоянном зловонии человеческих отходов, витающем в воздухе. Чуткое обоняние молодого Генри Адамса, недавно прибывшего из нового района Бостона, доставляло ему большие проблемы, и в последующие годы он писал, что столица Германии была «грязным, нецивилизованным и во многих отношениях опасным местом… Состояние Германии вызывало возмущение и досаду у каждого честного немца, который не мог не направлять все свои силы на реформирование немецкого общества снизу доверху».

Среди самых честных и тем более самых энергичных реформаторов был городской советник Рудольф Вирхов. Увлеченные его энтузиазмом, гражданские власти приняли предложенные им программы по улучшению канализационной системы, реконструкции старой неэффективной организации больниц и разработке новых критериев гигиены для государственных школ. Благодаря его стараниям были введены более строгие методы контроля качества пищевых продуктов и повышены стандарты подготовки младшего медицинского персонала. За четыре десятилетия его службы на благо города во всех областях общественного здравоохранения произошли серьезные изменения. К концу столетия его сограждан берлинцев, являвших собой отдельные составляющие столичной жизни, окружала во всех отношениях гораздо более питательная и чистая среда, чем та, в которой они находились, когда ученый начал свою деятельность в 1859 году. Весь организм Берлина стал значительно здоровее. После смерти Вирхова в 1902 году Британский медицинский журнал совершенно справедливо отметил: «Не будет преувеличением сказать, что современный Берлин является великолепным памятником его самозабвенного служения своей стране». Вирхов сделал для физиологии своего города то же, что совершил Кристофер Рен для анатомии Лондона.

Однако в вопросах, имевших исключительно политическое значение, усилия Вирхова в значительной степени были напрасными. Под управлением юнкера Отто фон Бисмарка Германия после 1862 года неизменно продолжала курс на консерватизм, шовинизм и всестороннее превосходство над другими европейскими странами. По мнению Бисмарка, имперской Германией должны были управлять высокородная аристократия и прусские землевладельцы. Хотя, как это ни парадоксально, за время его пребывания в должности было совершено немало либеральных и демократических завоеваний, но они были направлены лишь на то, чтобы умерить требования прогрессистов и «потушить огонь социалистов», как формулировал сам Бисмарк. Суть созданного им режима была выражена одним предложением в первой официальной речи, произнесенной им после его назначения на пост премьер-министра: «Важнейшие вопросы нашего времени решаются не речами и постановлениями большинства – это было главной ошибкой 1848 и 1849 годов, а только кровью и железом».

В тот год, когда Бисмарк стал лидером Германии, Рудольф Вирхов был избран в Палату представителей, или, как ее еще называли, Палату депутатов – нижнюю палату Прусского сената; верхней палатой была Палата лордов. Возникшее на основе личной антипатии противостояние между двумя этими темпераментными волевыми людьми сохранялось до конца политической карьеры канцлера в 1890 году. Вирхов из примитивного провокатора, каким он был в 1848 году, вырос в зрелого общественного деятеля, аргументированно и последовательно выступавшего против существующего режима; он стал основателем немецкой Прогрессистской партии – постоянного антагониста махинаций Бисмарка, привлекая в нее новых членов силой своего авторитета.

Конфликт достиг своего апогея в 1865 году. Вирхов как председатель финансового комитета Палаты депутатов добивался отклонения требования Бисмарка увеличить ассигнования на расширение немецкого флота. Чтобы навсегда отделаться от своего назойливого противника, Бисмарк обвинил яростного лидера оппозиции в том, что во время дебатов он назвал его лжецом. То, что канцлер сам довольно часто прибегал к недостойным средствам борьбы, не вызывало сомнений у его современников, и Вирхов, конечно, не был первым соперником, бросившим ему вызов. Тем не менее мускулистый импозантный юнкер отправил худощавому близорукому профессору письмо с вызовом на дуэль, выбрав своим секундантом военного министра. Со стороны Бисмарка подобный поступок выглядел как проявление трусости: мастерски владеющий мечом и пистолетом, обладающий опытом и всеми навыками прусского дуэлянта, пользующийся сомнительной репутацией, он опустился до мести, вызвав насмешки своим неприглядным поступком. На самом деле Вирхов в ответ только расхохотался. Еще большее удовлетворение ему приносила возможность заставить и других хихикать над нелепостью ситуации, согласившись принять вызов только в том случае, если его противник не возражает против сражения на скальпелях. Своим полным сарказма ответом он намекал, что его жизнь слишком важна, чтобы бездумно приносить ее в жертву самолюбию канцлера. Дуэль так и не состоялась.

Но после того как Бисмарку удалось втянуть Пруссию в столь желанную для него войну против Австрии и остальной части Германии в 1866 году, при этом добиться успеха в этом рискованном предприятии, его влияние возросло, и среди оппозиционеров наметился серьезный раскол. В тот момент Германия значительно продвинулась на пути к объединению – результату, к которому стремились все ее граждане, поэтому даже большинство либералов встали на сторону премьер-министра. Авторитет Вирхова как сильного лидера оппозиции пострадал. Он больше не представлял точку зрения большинства, а был голосом лишь небольшой группы прогрессивно мыслящих немцев. И хотя в 1880 году его избрали депутатом рейхстага, он редко принимал участие в дискуссиях этого парламентского органа.

Если бы после неудавшегося поединка 1865 года политические враги Вирхова поставили под вопрос его храбрость, ответом можно было бы считать его службу во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов. Взяв с собой двух своих старших сыновей в качестве санитаров, он отправился на фронт во главе первого больничного поезда. Вирхов кропотливо заботился о раненых, большинство из которых пострадали во время сражения за Мец. Несмотря на то что оба его мальчика заболели тифом – к счастью, оба они выздоровели, – он не оставил свою работу по обеспечению надлежащего ухода и транспортировки военнослужащих. Во время Гражданской войны Вирхов высоко оценил работу американских врачей и использовал некоторые из заимствованных у них конструктивных методов при возведении военных госпиталей.

Красный Крест, лишь четыре года назад официально принятый символом медицинских работников на Женевской конференции 1866 года, представлялся Вирхову наилучшим выражением истинной, индифферентной к любой идеологии, гуманистической сущности искусства исцеления. Он считал, что:


Миссия медицины состоит, прежде всего, в приближении эпохи милосердия. Среди ужасов войны на поле битвы она и только она призвана официально представлять такие человеческие качества, как сочувствие и гуманизм. Не различая друзей и врагов, она каждого принимает в свои заботливые руки, чтобы уврачевать кровоточащую рану, исцелить сломанную конечность и увлажнить пересохшие губы. В пороховом дыме битвы она разворачивает знамя с красным крестом, которое все цивилизованные нации теперь считают эмблемой помощи и защиты. Она обеспечивает священное убежище для раненых, ограждая их от последующих атак и оказывая им квалифицированную помощь. Где бы ни возникала такая необходимость, повсюду возводятся ее незамысловатые палатки и казармы как приют человеческой любви и сострадания.


После окончания войны Вирхов вернулся к науке. И хотя он продолжал работу над трудами по патологии, он все чаще занимался не медициной, а антропологическими исследованиями, выпустив в общей сложности 1180 публикаций на эту тему, включая несколько книг. Интерес к этой области знаний появился у Вирхова в результате бесконечного поиска первопричины происхождения жизни. В попытках обнаружить источник зарождения человечества в протоплазме клеток и структуре черепа, он всегда возвращался к одним и тем же вопросам: что это за источник, откуда он возник впервые, как он попал туда, где находится сегодня и что можно сделать для сохранения его в гармонии со своими соседями и окружающей средой? Во все времена никто не сделал больше в поисках решения этой вечной задачи, чем Рудольф Вирхов.


Врачи.

Рудольф Вирхов среди своих «друзей». (Архив Беттмана.)


Поскольку Вирхов стремился понять природу и происхождение рас, культур и древних цивилизаций, изыскания в сфере антропологии неизбежно распространялись на области этнологии и археологии. Активный член многочисленных медицинских организаций на протяжении долгих лет, он внес значительный вклад в создание Немецкого антропологического общества и Берлинского общества антропологии, этнологии и примитивной истории. Он редактировал статьи по данной тематике для нескольких журналов и был основателем музея этнологии в Берлине. Среди помощников-кураторов, работавших там под его руководством с 1883 по 1886 год, был молодой человек по имени Франц Боас, который позже эмигрировал в Соединенные Штаты, где возглавил американскую антропологию. Многие знают Боаса как учителя Маргарет Мид.

Вирхов добился финансирования бесчисленного количества антропологических и археологических экспедиций и в нескольких из них принял личное участие, среди которых были знаменитые раскопки руин древней Трои под началом Генриха Шлимана. Несколько коллег, сопровождавших Вирхова в его троянском путешествии, оставили воспоминания о том, как он оказывал медицинскую помощь бедному населению района, в котором они работали. Благодаря его дружбе с перипатетиком Шлиманом, ставшим американским гражданином, последний пожертвовал обнаруженные сокровища Берлинскому музею этнологии.

Был он и на других раскопках: на Кавказе и в Египте. В каждом исследовании Вирхов использовал все новые научные технологии, способные помочь ему в решении задач, которые ставили перед ним его находки. Когда в 1895 году Конрад Рентген открыл рентгеновские лучи, Вирхов, несмотря на свой почтенный возраст – тогда ему было семьдесят четыре года, – тут же применил их для анализа предметов, обнаруженных при раскопках. Ценность исследований, плодотворное управление обществами и журналами, а также неоценимый вклад в теорию развития черепа сделали Вирхова одним из лидеров немецкой антропологии. В действительности он является настолько выдающейся фигурой в истории этой дисциплины, что многие из его собратьев-ученых не догадываются, что его заслуги в области медицинской науки не менее значимы, или считают, что основатель целлюлярной патологии – другой человек с такими же именем и фамилией.

Так или иначе, благодаря популярной форме изложения истории, представлявшей события прошлого в виде серии анекдотов, многие помнят Рудольфа Вирхова как человека, развенчавшего один из самых опасных национальных мифов – теории чистоты немецкой расы. Пагубная фантазия о происхождении по прямой линии от какого-то могучего германского народа или биоэтнической нации использовалась для оправдания самых отвратительных преступлений в истории человечества. Из-за этой ложной идеи некоторые величайшие умы оказались исключенными из рядов полноправных членов научного сообщества немецкоязычных народов.

Часть мифологии, вытекающая из веры в безупречную нацию, – зловредное утверждение, что никто не может быть немцем в культурном смысле, если его биологическое происхождение не является незапятнанным. Логическим продолжением этой абсурдной теории было сомнение в патриотизме каждого, чьи физические характеристики выдавали, что его предки не были прямыми потомками воображаемого высокого, белокурого, голубоглазого воина давно минувших дней. Большое разнообразие в росте, форме и окраске их этнических соотечественников не мешала им быть самодовольными ханжами-расистами, независимо от их национальности.

Неудивительно, что имеющий славянские корни Вирхов, сделавший величайший вклад в культуру своей страны, осуждал это преступление как против гуманизма, так и против науки. Подробные исследования строения выкопанных по всей Северной и Центральной Европе черепов представителей различных племен убедили его в неправдоподобности существования архетипического германского прародителя. Чтобы доказать свою точку зрения, он предпринял в 1876 году обследование 6 760 000 немецких школьников с целью определить частоту различных комбинаций глаз, цвета кожи и волос. Ученые из Австрии, Голландии, Бельгии и Швейцарии вскоре начали аналогичные исследования.

Полученные результаты были именно такими, на которые рассчитывали все, кто не был слеп. Менее 32 процентов немецких детей имели ожидаемую окраску их предполагаемых предков-тевтонов, в то время как более 54 процентов оказались смесью различных цветовых типов и более 14 процентов – полностью «коричневыми»: карие глаза, темные волосы и смуглая кожа.

Перепись еврейских детей Германии проводилась отдельно, и ее практически предсказуемый результат обеспечил общественную поддержку Вирхову, неоднократно заявлявшему о своем отрицательном отношении к нарастающей волне немецкого антисемитизма. Хотя еврейская группа в целом имела значительно более высокую долю «коричневых», составлявшую 42 процента, более 11 процентов обладали совершенными светлыми волосами, голубыми глазами и светлой кожей идеализированных, но несуществующих, чистокровных тевтонов. Остальные 47 % продемонстрировали ту же самую смесь разнородных оттенков, как и большинство их немецких одноклассников. Окончательные результаты исследования были опубликованы в «Архиве патологии» в 1886 году, за три года до рождения Адольфа Гитлера. Диктатор критиковал Вирхова по многим причинам, среди которых этническая перепись занимала первое место в их списке.

Ничто не доставляло Вирхову такой радости, как такого рода исследования, потому что они доказывали ложь широко распространенного заблуждения, которое, казалось, имело авторитетный источник или считалось обоснованным. Для него, как для ученого и политика, главная задача заключалась в демонстрации хрупкости той ткани, из которой была соткана надуманная доктрина, а затем разобрать ее на нити и развеять их по ветру. Развенчав ошибочную теорию, он не оставлял попыток найти решение этой сложной проблемы, пока не заменил прежнее ошибочное суждение формулировкой, соответствующей окружающим реалиям и поддающейся проверке и доказательству путем эксперимента. Но даже этого ему казалось недостаточно. Разработав новую концепцию, он считал необходимым представить ее миру максимально убедительно и безапелляционно, чтобы не только его теорию сочли истиной в последней инстанции, но и самого автора воспринимали в качестве уникального представителя нового типа мышления.

Именно этот последний аспект научной деятельности Вирхова стал поводом для обвинения ученого в саморекламе. Сделав феноменальный по своей значимости вклад в сокровищницу человеческих знаний, он не хотел делить лавры с другими, чья работа могла бы каким-то образом затмить сияние его собственной исключительности. Абсолютно неважно, насколько независимы были его исследования и сделанные им выводы, но факт остается фактом: несколько исследователей одновременно вели свои изыскания в том ученому Роберту Ремаку или англичанину Джону Гудсиру. Вирхов продвинулся в своей работе чуть дальше, чем они, и выдвинул ряд более убедительных научных аргументов. Один из его биографов Эрвин Аккеркнехт подчеркивал: «Мало того, что полученные Вирховом данные были более значимыми, он еще и популяризировал их с таким неустанным рвением и почти зловещим упорством, что никто никогда не мог превзойти его в этом отношении».

Несмотря на большую популярность Вирхова в Англии, некоторые ученые из этой страны до сих пор не простили ему того, что он не отдал должного научным достижениям Гудсира, который, по их мнению, безусловно заслуживал широкого общественного признания. В 1958 году профессор А. Робб-Смит из оксфордской больницы Рэдклиффа прислал в журнал «Ланцет» письмо, в котором отметил, что знаменитый афоризм Omnis cellula, a cellula на самом деле впервые использовал некто по имени Рэспайл в 1825 году. Статья Робба-Смита посвящалась столетнему юбилею публикации «Целлюлярной патологии», о которой он написал, что, хотя «неучтиво порочить память о заслугах великого человека… величайший вклад Вирхова в концепцию преемственности клеточной жизни не являлся результатом оригинальности его мышления… но его исключительной способности убеждать своих коллег в абсолютной правильности его точки зрения».

Конечно, обвиняемый в пропаганде своих взглядов ученый не был бы столь успешен в предпринимаемых им кампаниях, не будь он сам полностью уверен в своей «абсолютной правоте». Его убежденность росла с каждым документальным подтверждением его мнения. Он никогда не представлял идею, если у него оставались какие-либо сомнения в ее справедливости; хотя его теории, как и у всех ученых, не были ни совершенными, ни безупречными, им всегда не хватало доказательств. Стремление к превосходству не было главным мотивом Вирхова, если этот вопрос вообще его интересовал. Он хотел добиться признания именно научных теорий и, по общему признанию, с этой целью принял участие в избирательной кампании в члены парламента. Как ученый он проводил региональные собрания и часто присутствовал на встречах с такими же, как он сам, исследователями, писал много работ и статей для научных журналов, а также возглавлял несколько известных медицинских сообществ. В следующей главе будет рассказано о такого же рода научном рвении гораздо более самоотверженного врача Джозефа Листера, осознававшего, как и его немецкий коллега, прагматическую необходимость пропаганды истины.

Прилагательное «самоотверженность» никогда не использовалось по отношению к Рудольфу Вирхову. Дерзость молодого пропагандиста, каким он был в 1848 году, со временем превратилась в уверенность Папы немецкой медицины. В 1868 году он точно описал влияние, которое, по его убеждению, будет оказывать на грядущие поколения: «Когда они будут говорить о немецкой школе, они будут иметь в виду меня».

К своим ученикам Вирхов относился без излишней деликатности. Он был несколько придирчив и не мог не брызгать саркастической кислотой по поводу интеллектуальных способностей неуклюжих ассистентов. Тем не менее, хотя они иногда и трепетали в его присутствии, все, кто имел с ним дело, знали, что их профессор был, в сущности, добрым человеком, и душевная щедрость снискала ему лояльность нескольких поколений молодых ученых; успех многих из них был в немалой степени заслугой их учителя, который всемерно поощрял их исследования и служил для них образцом скрупулезного аналитического типа мышления.

Карл Шлейх в течение трех лет был помощником Вирхова в Шарите. В своей автобиографии «Это были хорошие дни» он дает яркое описание первой встречи со своим тогда шестидесятидвухлетним руководителем. Новый ассистент был одет в строгий костюм, который был обязателен в таких случаях:


Мы стояли перед дверью во фраках, белых галстуках, перчатках и шелковых шляпах… Дверь открылась; главный помощник Хьюбнер, всевластный мастер на все руки, выполнявший распоряжения Вирхова, проводил нас, «начинающих медиков», как он называл всех стажеров, в зал, и мы встали перед властелином с немного желтоватой кожей, с похожим на филина лицом и необычайно пронзительными, с легкой поволокой за стеклами очков глазами без ресниц. Веки были тонкими, как пергамент. Его точеный нос выдавал гордость своего владельца изящно изогнутыми ноздрями, несколько презрительно подрагивающими, когда он говорил. Редкая седая борода не скрывала бледные бескровные губы. Когда мы вошли, он ел булку с маслом, рядом с его тарелкой стояла чашка кофе. Это был его обед; единственный прием пищи между завтраком и ужином, хотя весь свой день он проводил за чтением лекций, приемом звонков, тестированием кандидатов, записями результатов вскрытий, антропологическими измерениями, заседаниями парламента и т. п. Всецело зачарованная его величием жена, подражавшая мужу стилем поведения и манерой разговора, сказала мне однажды, что Вирхов почти всегда возвращается домой к часу ночи, где продолжает работать, при этом он никогда не остается в постели позже шести утра. И действительно, в течение шести семестров, которые я провел в его институте, он не пропустил ни одного дня (не считая праздников и командировок).


Вирхов не был аскетом, но подобно рядовым гражданам он вел самую обычную жизнь, никоим образом не подчеркивая свои заслуги или особый социальный статус. Судьба отмерила ему в избытке и признания, и почестей, и восхищения, но они никак не повлияли на его самомнение и природную простоту. Несмотря на то, что его считали Папой национальной медицины, он оставался обыкновенным человеком, свободным от претензий и классовых предрассудков. После его смерти корреспондент газеты Times of London писал:


Пожимая руку представителя королевской семьи, принимая выражение уважения и почтения от делегаций влиятельных организаций, встречая гостей в собственном доме или читая лекции перед самыми представительными в мире собраниями, он никогда не менялся: обычный маленький седой человек, искренний, любезный, непритязательный, поглощенный своей работой, а не собой, обладающий огромными знаниями, проницательный и глубоко мыслящий, ясно излагающий свои суждения – воплощение эрудиции и здравого смысла, преданный слуга истины.


По словам одного из учеников Вирхова, его преподаватель ездил в свои частые командировки в вагоне второго класса только потому, что мест третьего класса просто не существовало. С друзьями он был доброжелательным и общительным, любившим время от времени поднять кубок пива и спеть песню в веселой компании. Дети обожали его, хотя он проводил с ними лишь считаные часы в выходные дни и во время каникул. Как уже отмечалось ранее, жена Вирхова заботливо создавала в доме идеальную обстановку для его плодотворной профессиональной работы.


Врачи.

Фотографический портрет Рудольфа Вирхова за несколько лет до его смерти. (Архив Беттмана.)


Типичный день Вирхова был подробно описан другим бывшим его помощником сэром Феликсом Семоном, обучавшимся в Берлине до эмиграции в Англию:


Он принимал экзамены с 8 до 10, затем руководил занятиями по микроскопическим исследованиям с 10 до 12, читал лекции с 12 до 13, заседал в рейхстаге с 14 до 17, после чего работал в городском совете с 17 до 18, принимал участие в собрании какого-нибудь комитета прусского парламента с 18 до 19, председательствовал на встрече Берлинского медицинского или антропологического общества, или произносил какую-то речь, или снова работал в одном из комитетов с 19 до 21. И если меня спросят: «А когда он ел? Когда он создавал свои труды и занимался редакционной литературной деятельностью, перепиской, личной жизнью, наконец?» Что ж, отвечу я, это интересовало всех, кто пользовался привилегией приблизиться к этому человеку.


Казалось, что плотное расписание Вирхова только подпитывало его энергию, а не истощало ее. Он написал за свою жизнь более двух тысяч книг и документов, редактировал огромное число работ, всегда тщательно изучая каждое слово каждой рукописи, чтобы ни одна ошибка не просочилась на страницы журналов, за содержанием которых он бдительно следил. В нарастающей волне интернационализма в медицине конца девятнадцатого века он был главной движущей силой, в буквальном смысле этого слова. Постоянно присутствуя на встречах международного медицинского конгресса, он зачастую становился участником программ различных европейских научных обществ. В возрасте восьмидесяти лет во время отпуска он отправился в тур по исследовательским центрам в Лондоне, Эдинбурге, Трансильвании, Бреслау и Швейцарии. На помпезное международное празднование его восьмидесятилетия прибыли многие именитые люди со всего мира, среди которых был лорд Листер, произнесший двухчасовую поздравительную речь. Не обращаясь к своим записям, по памяти, он сделал полный обзор истории медицины и роли Вирхова в ее недавнем развитии.

Не вызывает сомнения то, что именно благодаря своей неистощимой энергии Вирхов смог столь многого добиться в жизни. 4 января 1902 года, торопясь на встречу, он спрыгнул с электрического трамвая и, оступившись, упал на улице Лейпцигерштрассе, сломав шейку бедра. Медленный процесс выздоровления потребовал месяцы вынужденного физического бездействия, подорвавшего его силы. Наконец, он оправился настолько, что смог отправиться с Роуз на лето в горы Гарц, где снова неудачно упал и вновь сломал ногу. На этот раз возникли серьезные проблемы с сердцем, и его пришлось перевезти назад в Берлин, где он и умер 5 сентября.

Похороны Рудольфа Вирхова стали публичным триумфом его жизни. Толпы его сограждан выстроились на тротуарах, чтобы отдать ему последнюю дань уважения, когда процессия двигалась по улицам города, для которого он так много сделал. Вильгельм II отправил телеграмму с соболезнованиями Роуз Вирховой. Если бы умерший, бывший атеистом, мог склониться со своего небесного трона и взглянуть вниз на нашу планету сквозь свои очки в стальной оправе, он, несомненно, был бы удивлен, узнав, что правитель его страны молился о нем Богу ради членов его семьи, оставшихся на земле. Старый дерзкий скептик, говоривший о религиозных убеждениях кайзера так же много, как и о его политике, тем не менее поаплодировал бы проницательности сообщения, которое тот телеграфировал его вдове: «Пусть Господь Бог утешит вас в вашей великой скорби, и пусть вас утешит мысль, что великого исследователя, целителя и преподавателя, посвятившего всю жизнь работе, открывшей новые пути развития медицинской науки, оплакивают и благодарят его король и весь образованный мир».

В одном из панегириков, появившемся в прессе в последующие дни, отмечалось, что со смертью Вирхова народ Германии потерял не одного, а четырех великих людей – ведущего патологоанатома, антрополога, гигиениста и либерала. В трех из перечисленных областей он заложил фундамент, на основе которого его последователи добились огромных успехов. Только его политические усилия были напрасными перед лицом непреодолимой волны реакционного национализма, охватившего страну после ее объединения. Но идеи, которые он отстаивал – демократия, культура, свобода и процветание, – достигли окончательного триумфа в Западной Европе, и сегодня там торжествуют принципы, за которые он боролся всю жизнь.

Можно сказать, что самым важным вкладом Вирхова в сокровищницу медицинских знаний является создание клеточной теории болезни, настолько же философской, насколько и научной концепции, затрагивающей самую сущность существования каждого из нас и основу наших отношений к своим собратьям. Он расширил свой тезис о базовых жизненных элементах, включив в него социальную структуру человечества и утверждая, что хотя общее направление может определяться какой-то специально созданной частью общественного организма, вклад отдельной личности имеет не большее значение, чем заслуги других.

Наставляя своих преемников, Вирхов говорил, что активность внутри клетки – это те жизненно важные процессы, которые человек пытался понять со времен далекого туманного прошлого. В результате исследований Рудольфа Вирхова и Клода Бернарда была установлена взаимная зависимость между клетками и окружающей их средой. Вслед за немцем Вирховом и французом Бернардом современные ученые открывают все большее число важнейших факторов, определяющих фундаментальные процессы существования. Для сегодняшнего студента-медика уже недостаточно изучить анатомию, физиологию, биохимию и патологию. Список дисциплин современных медицинских институтов включает курсы биологии клетки, а также биологии молекул внутри клетки и вне ее. Мембрана, окружающая базовый элемент, силы, оказывающие на него воздействие, секреты его функционирования и питания изучаются самым скрупулезным образом. Будущее основных медицинских исследований находится в руках генетиков, иммунологов и, возможно, даже психобиологов. Среди математиков, физиков, химиков и инженеров есть такие, кто никогда не был в медицинской лаборатории, и тем не менее они работают над проблемами, решение которых приведет к большим успехам в исцелении болезней в следующем веке.

Современные студенты-медики должны изучать и другие предметы. Их включение в учебную программу согрело бы эктоплазму духа Вирхова, если бы он мог о них узнать: эпидемиология, биостатистика, здравоохранение и поведенческие науки. «Нормальные условия существования» интересовали Рудольфа Вирхова не меньше, чем аномальные. Он был уверен, и время подтвердило его правоту, что поддержание и восстановление здорового равновесия между базовыми жизненными элементами и их окружением должно быть самой главной задачей как для индивидуума, так и для всего общественного организма. Он был Гиппократом с микроскопом.

В девятнадцатом веке считалось, что когда-нибудь наука непременно найдет средства, с помощью которых человечество обретет, наконец, счастье. Сегодня стало очевидно, насколько наивной была эта вера: научные открытия могут быть столь же разрушительными, сколь и благотворными, принося людям как порабощение, так и освобождение. Определять будущее человеческой расы будет не наука, а непостоянство нашей амбивалентности в отношении ее щедрых даров. Рудольф Вирхов признавал эту неопределенность, но он никогда не терял надежды, что однажды она будет преодолена доброй волей отдельных людей и целых народов. Когда воцарился мир после Франко-прусской войны между страной Вирхова и родиной Клода Бернарда, он выразил свою веру в способность индивидуумов и наций исцелять болезненные состояния общества и возвращать здоровые условия существования. Хотя в данном случае история показала, что он заблуждался, возможно, дети наших детей или клетки наших клеток увидят исполнение его надежды:


Вновь наступило мирное время, и с нашей помощью, возможно, мир науки утвердит свое влияние и, примирив умы и сердца всех людей, распространит свои идеи в нашем обществе. Тогда все граждане обеих стран смогут понять, что истинные цели их жизни и работы могут быть реализованы только на основе развития их стран; по этой причине их земля должна быть освобождена от иностранных захватчиков. Развитие наций должно вести к наивысшей в гуманистическом понимании цели, достижение которой позволит человеку выйти за узкие границы национализма в неизмеримо более высокие сферы гуманизма… Возможно, именно науке предстоит пронести сквозь годы и воплотить в жизнь прекрасный девиз «Миру – мир».


10.  Хирургия без боли. Происхождение общего наркоза | Врачи. | 12.  Забота о телесном сосуде бессмертного духа. Антисептическая хирургия Джозефа Листера